Bésame en San Bart

Тяжёлые бриллиантовые серьги — подарок матери к восемнадцатилетию — оттягивали мочки ушей. Тонкий шёлк цвета розового шампанского, подогнанный по каждому изгибу, обнимал тело и струился по бёдрам, словно вода. Платье ей нравилось. Остальное — нет. Софию представляли уже третьему продюсеру за последний час. — …а это моя дочь — София, — Карла Гевара-Лафортеза, легенда Бродвея, обладательница трёх «Тони» и голоса, от которого, по словам New York Times «замирало дыхание», подвела её к пожилому мужчине с седыми висками — сеньору Альварес, и паре средних лет — сеньор и сеньора Гарсиа, оба загорелые и улыбчивые. — Какая красавица, — пропела сеньора Гарсиа. — Говорят, вы пошли в мать? Поёте? — Поёт, и ещё как! — Карла ответила раньше, чем София успела открыть рот. — Сопрано, колоратура — вы бы слышали её «Caro mio ben». Чистый хрусталь. София улыбнулась заученной улыбкой — лёгкий наклон головы, на четверть, не больше. Подбородок слегка вверх, чтобы свет ламп ловил линию шеи. Её учили этому с шести лет. — Мама преувеличивает, — сказала она тихо. — Я всё ещё учусь. — Скромность красит артиста, — с коротким снисходительным смешком заметил сеньор Альварес, глядя на неё поверх очков. — Но я слышал вашу мать в «Tosca» двадцать лет назад, и если у вас хотя бы половина её таланта, это уже серьёзная заявка. «Половина таланта». София почувствовала неприятный укол внутри, но изобразила благодарную за похвалу улыбку. Хорошая девочка. Будущая звезда классической сцены. Дочь дивы, которая никогда не должна подводить диву. С небольшим сожалением она представила, что будет дальше: её попросят спеть а капелла, она послушно исполнит отрывок из Пуччини, все восхищённо вздохнут, какая-то дама в бирюзовом приложит руку к ключице, отец будет наблюдать за ней, скрестив руки на груди, и кивнёт, когда она закончит. Потом мать представит её английскому князю с виноградниками в Провансе, и князь скажет, что у Софии old soul. Они все говорят, что у неё old soul. Но никто из них не подозревает, что у этой old soul под подушкой лежит блокнот, исписанный собственными песнями — на английском, на тагальском и иногда на смеси, потому что некоторые вещи можно сказать только на двух языках сразу. Потому что «я скучаю» — это не то же самое, что miss na kita, а «отпусти меня» звучало совсем не так, когда внутри жило pakawalan mo na ako. Сеньор Альварес ещё что-то говорил — о сезоне в Метрополитен и о новой постановке «La traviata», какое счастье, что молодые таланты не переводятся. София кивала, позволяя словам обтекать её, не задерживаясь. Когда пауза стала достаточно длинной, а Карла ещё не начала снова восторгаться её выступлением перед попечителями Карнеги-Холла, она коснулась локтя матери: — Я возьму ещё шампанского. — Только не сладкого, дорогая. Помни о связках. — Помню, мама. — И не уходи далеко. Ты нужна мне для фотографии с послом в одиннадцать. — Конечно. София отошла, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает плечи. Терраса виллы «Belle Étoile» была огромной, вытянутой вдоль скалистого склона, и с каждым шагом музыка от парадной части, где струнный квартет играл что-то из Дебюсси, становилась всё тише. Со стороны то и дело доносились обрывки фраз гостей: «…его последний альбом — просто катастрофа…», «…яхта в Сен-Мартене…», «…говорят, она получила роль в новой экранизации…». Это была одна из тех вечеринок, что случалась между Рождеством и Новым годом на Сен-Бартелеми, когда весь свет, который мог себе позволить перелёт на частном джете, собирался и делал вид, что отдыхает. Шикарная белоснежная вилла в колониальном стиле, окружённая кактусами и цветущей плюмерией, была для этого превосходной декорацией. София взяла бокал лёгкого брюта у проходившего официанта и отошла к балюстраде. Внизу мерцала Гюставия. Яхты, похожие на уснувших белых китов, покачивались на тёмной воде и стучали мачтами. На горизонте небо ещё держало последний лиловый отсвет, но звёзды уже робко выходили по одной, как актрисы перед премьерой. Тёплый воздух был густым от целого букета ароматов цветов и сладким от ромового сиропа, которым сегодня поливали десерты. Где-то далеко на набережной играла ещё одна более простая и ритмичная музыка, где местные праздновали что-то своё, без смокингов и шёлка. София вдруг подумала, что с большим удовольствием оказалась бы там, босиком на песке, чем здесь, в платье от Valentino за шесть тысяч долларов. Она обернулась и осмотрела толпу. Отец, заложив руки за спину, говорил с каким-то мужчиной в льняном костюме — наверняка очередной миллионер с виноградниками. Мать уже смеялась в кругу новых гостей своим фирменным контральтовым смехом, поставленным так же, как и голос. Смех, который заполнял зал до последнего балкона. София знала: у неё есть от силы двадцать минут, пока мать не начнёт искать её глазами. Ей не хотелось, чтобы нашли. Она поставила нетронутый бокал на широкий каменный парапет и скользнула вдоль балюстрады в сторону, где терраса заканчивалась и начинались каменные ступени, убегавшие вниз тремя полукруглыми пролётами, в частный сад и к бассейну. Там, внизу, никого не должно было быть — приём шёл наверху, в зале и на верхней террасе, с шампанским и видом на бухту. Спустившись на несколько ступенек, София остановилась, сняла туфли, взяв их в руку, и, подобрав подол платья, пошла босиком вниз по тёплому камню, чувствуя, как ступни оживают после трёх часов в изящных лодочках. На втором пролёте она замерла, внезапно услышав что-то странное. Снизу, откуда-то из-за живой изгороди, где располагались лежаки в самом уединённом углу бассейна, скрытые от глаз олеандром, кто-то тихо, почти интимно перебирал струны гитары. Мелодия была смутно знакомой, с лёгким латиноамериканским налётом, как если бы старый бродвейский стандарт внезапно заговорил по-испански. Играли не профессионально, было слышно, что пальцы изредка неловко задевали струны и именно это больше всего подкупало. София осторожно спустилась ещё на пролёт и выглянула из-за олеандра, всматриваясь в полумрак, освещённый фонарями-факелами. У самого края бассейна, на белом тиковом лежаке сидел молодой человек примерно её возраста — его рубашка была наполовину выпущена из брюк, воротник расстёгнут на пару пуговиц, открывая грудь, и тёмные, слегка вьющиеся волосы небрежно откинуты назад. В бирюзовом свете подводных огней бассейна его лицо казалось вылепленным из бронзы, с высокими скулами и сосредоточенным взглядом, устремлённым на струны гитары, которая лежала у него на коленях. Он не сразу заметил её. София стояла на ступенях, босая, с туфлями в руке, и задержав дыхание, не решаясь выдать своё присутствие. Может, просто послушать отсюда? — мелькнула мысль. — Или вернуться наверх, к шампанскому и пустым улыбкам? София уже почти развернулась, но именно в этот момент незнакомый гитарист взял один неловкий аккорд. Струна взвизгнула, он тихо выругался сквозь зубы по-испански, из-за чего София замерла. Потом он заиграл снова, но более осторожно, и мелодия наконец сложилась в узнаваемое: «Quizás». Только не в ту танцевальную, которую обычно крутили по радио, а в более рассеянную и немного меланхоличную. София не заметила, как шагнула из-за олеандра. Парень вскинул голову и струны замолкли. В полумраке его глаза показались тёмными, почти чёрными, с золотистыми искрами от огней. На лице мелькнуло что-то среднее между замешательством и интересом. — Простите, — произнесла София, прежде, чем он успел что-нибудь спросить. Она подняла туфли в руке, оправдываясь: — Я не хотела мешать. Просто услышала музыку, а там наверху слишком много людей. Мгновение парень молча смотрел на неё, а потом уголок его губ дёрнулся вверх: — Тоже сбежали? — отозвался он с мягким акцентом, не похожим на тот, к которому она привыкла во время гастролей Карлы в Колумбии. Более певучий и с округлыми гласными. — Вроде того, — выдохнула София и невольно улыбнулась. — Моя мама считает, что мне нужно налаживать полезные знакомства. А я… — А вы решили наладить знакомство с кактусами, — парень кивнул на соседний лежак, показывая, что не против продолжить беседу. — Присоединяйтесь. Я тут как раз репетировал, как испортить хорошую песню. София колебалась всего секунду. Потом, вопреки здравому смыслу, подсказывающему, что не следует оставаться наедине с неизвестными парнями, всё-таки подошла, поставила туфли на плитку у бортика и села, расправив платье аккуратными складками. Теперь она могла рассмотреть гитару в руках незнакомца — она была старой, с потёртым лаком и явно взятая с виллы. — У вас неплохо получалось. До последнего аккорда, — заметила она. — Это ведь «Quizás»? Только в какой-то странной аранжировке. — В странной? — парень приподнял бровь, изображая обиду. — Между прочим, это босса-нова. Очень уважаемый жанр. Меня, кстати, Алехандро зовут. Можно просто Але. — София, — она чуть наклонила голову, представляясь. — Я просто привыкла слышать эту песню в исполнении джазовых оркестров. — Теперь я чувствую, что обязан защитить свою честь, — улыбка Алехандро стала шире. —Хотите, сыграю что-нибудь ещё? Что-нибудь, что вас удивит? София хмыкнула и склонила голову к плечу, разглядывая его. Он явно был одним из гостей, но она не помнила видела ли его на террасе. — Удивите, — сказала она наконец, и это прозвучало почти как вызов. Алехандро на мгновение задумался, потом склонился над гитарой. Его пальцы пробежались по струнам в первых аккордах. Это уже была не босса-нова. Что-то медленное, с басовыми переборами, напоминавшие ритм прибоя. София нахмурилась, вслушиваясь и пытаясь опознать мелодию, при этом совсем забыв про этикет. Про то, что должна держать осанку и сдержанно показывать эмоции. — Это… перуанская маринера? — неуверенно спросила она. Алехандро замер с открытым ртом. — Вы знаете маринеру? — в его голосе прозвучало искреннее изумление. — София, вы только что стали моим любимым человеком на этой вилле. От такого признания слегка потеплели щёки. София скрыла это за тихим вежливым смехом. — Моя преподавательница по музыковедению была помешана на латиноамериканском фольклоре, — призналась она. — Но я знаю только в теории. — Это уже больше, чем знает любой человек на сегодняшней вечеринке, — Алехандро покачал головой. Его пальцы продолжили неторопливо наигрывать аккорды. — Мой отец, например, считает, что маринера — это танец, который исполняют на праздниках, пока ждёшь, когда подадут севиче. Не более. — А для вас? Алехандро опустил взгляд на гитару. Его большой палец рассеянно зацепился за нижнюю струну, извлекая глухой, почти неслышный звук. — Мой дед играл её моей бабушке, когда они только познакомились. Он говорил, что маринера — это как разговор влюблённых: то приближаются, то отдаляются. Наверное, я бы мог с ним согласиться, — он отложил гитару и повернулся к Софии всем корпусом, окинув её заинтересованным взглядом. — Сбежали от кого-то конкретного или вообще от всех? — От моей мамы, — София вздохнула, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Шёлк скользнул по её бёдрам и собрался мягкими складками. — Это звучит ужасно, да? Алехандро пожал плечами. — Зависит от того, кто ваша мама. — Карла Гевара-Лафортеза, — с расстановкой, словно читая очередной газетный заголовок или имя на афише, произнесла София. — Слышали? — Лафортеза. Бродвей, да? — кивнул Алехандро без малейшего удивления. — Моя мама несколько раз таскала меня на «Призрака Оперы». Признаюсь — рыдал в третьем акте. — Вы плакали на «Призраке Оперы»? — София рассмеялась, впервые за вечер не заученным смехом. — Это… неожиданно. — А что? — Алехандро прижал руку к груди в притворном возмущении. — Мужчины имеют право плакать на мюзиклах. Особенно когда Призрак поёт «Music of the Night». У меня до сих пор мурашки. Кстати, именно после этого я сказал, что хочу научиться петь. София замолчала. Это было… странно. Обычно, когда люди узнавали её фамилию, реакция была предсказуемой: восхищение, заискивание, просьба передать привет Карле или взять автограф. Но никто и никогда не говорил ей: «я видел твою мать на сцене, и это изменило меня». — И как? — спросила она тихо. — Научились? — Петь? — Алехандро усмехнулся. — Скажем так — мой преподаватель по вокалу говорит, что я вполне неплох для человека, который до шестнадцати лет только орал на теннисном корте. — Теннис? София невольно представила его на корте, в кепке и с ракеткой в руке. Образ был совсем не похож на этого парня с гитарой, который сейчас сидел перед ней в полурасстёгнутой рубашке и смотрел так, будто она была не дочерью легенды Бродвея, а просто интересной девушкой, с которой захотелось поговорить. — Бывший чемпион Перу среди юниоров, — кивнул Алехандро, но произнёс это без особой гордости, как строчку из резюме, которую заставили выучить. — Бросил два года назад. Отец до сих пор не простил. Говорит, променял Уимблдон на уличные выступления. Что, кстати, не совсем неправда. — Вы играли на улице? — Играю, — поправил он. — До сих пор. Когда возвращаюсь в Лиму, беру гитару и иду куда-нибудь на набережную. Там туристы, местные, шум… — Алехандро осёкся, заметив её взгляд. — Что? — Ничего, — София покачала головой, сдерживая улыбку. Этот парень сказал об уличных выступлениях так, словно это было нормально — поменять карьеру профессионального спортсмена с большим будущим на музыку. — Просто… это так странно. Но я, наверное, бы тоже хотела так. Просто взять и пойти петь то, что хочется. Её слова повисли между ними, как что-то простое, но такое невозможное. Алехандро смотрел на неё с неожиданным пониманием. — Так почему бы нет? — спросил он наконец. София открыла рот — и закрыла. Ответов было слишком много, и все они звучали как оправдания. От «Мать не поймёт» до «Лафортеза не поют на улицах». Что у неё есть своё амплуа — лирическое сопрано, юная невинность и чистота, что никак не вязалось с уличными выступлениями. Но вместо этого она сказала правду: — Я… наверное, боюсь, — она сделала паузу, поправляя складки на платье. — Моя мама не в восторге от того, что я пишу. Для неё моя музыка — это блажь. Она хочет, чтобы я пела в опере или хотя бы в мюзиклах. А я… я пишу на тагальском и иногда представляю, как мои песни звучат на радио, — София замолчала, ожидая слов, о том как это глупо. Где-то наверху раздался взрыв смеха — вероятно, у фонтана опять рассказали ту шутку про итальянского министра и осла, которая в этом сезоне ходила по всем виллам от Капри до Сен-Барта. Алехандро долго смотрел на неё, а потом, почти шёпотом, попросил: — Спойте мне. — Что? — Что-нибудь. Из своего. София нервно рассмеялась, тоном на октаву выше обычного. — Алехандро, я пою для попечителей Карнеги-Холла. Я не пою свои песни никому. Никогда. — Вот и отлично, — согласился он, как будто это было самое логичное продолжение. — Я никто. Я гость номер сто сорок два в списке. К завтрашнему обеду вы меня уже забудете. Идеальный слушатель. Сердце Софии гулко забилось, а в горле пересохло. Она сама не ожидала, что предложение спеть одну из её песен взволнует её. Она облизнула пересохшие губы. — Хорошо. Но… — София оглянулась на лестницу, проверяя, нет ли там случайных свидетелей. — Только если вы пообещаете, что это останется между нами. — Клянусь маринерой моего деда, — Алехандро поднял ладонь, будто и правда произнося клятву. София вздохнула и протянула руку, чтобы взять гитару. В голове пронеслась мысль о том, что мать сейчас наверняка улыбается своим знакомым министрам, принимая комплименты, и даже не подозревает, где её дочь. Хорошая девочка Лафортеза, которая никогда не нарушает правил, сейчас сидит босиком у бассейна с незнакомым перуанцем и собирается петь песню собственного сочинения. Это было настолько неправильно, что опьяняло сильнее шампанского. Она устроила гитару на коленях, поправила подол шёлкового платья и взяла первый аккорд в простой последовательности, которую она нашла прошлым летом, сидя на подоконнике в своей комнаты, смотря на огни Манхеттена. Потом негромко запела одну из своих последних песен. Полился низкий, немного гортанный голос, совсем не похожий на тот, которым она исполняла арии на конкурсах. Мелодия текла, как река, а слова звучали древней колыбельной. Она пела о море, о доме, которого больше нет, о женщине, которая стоит на берегу и ждёт. Когда София остановилась, тишина звенела в ушах громче любых оваций в концертном зале. Алехандро молчал, глядя на неё с выражением, которое было сложно прочитать. Потом он выдохнул: — Dios mío. — Плохо? — София напряглась. — Нет, — Алехандро покачал головой, в его голосе было столько искренности, что у неё перехватило дыхание. — Вы правда думаете, что это может быть плохо? Что это за песня? — Не знаю. Она незаконченная, — София опустила взгляд. Её пальцы всё ещё лежали на струнах, чувствуя затихающую вибрацию. — У меня таких много. — А о чём она? София перевела дыхание. — Она… — начала она и замолчала. Как объяснить песню, которая родилась из полуночных разговоров с бабушкой по видеосвязи и из старых воспоминаниях о Маниле? — Просто о человеке, по которому я скучаю. Алехандро не стал расспрашивать о большем, кивнув. — А вы? — София посмотрела на своего собеседника. Тот сидел на лежаке, откинувшись назад и оперевшись на руки. Половина его лица была скрыта в тени. — У вас есть свои песни? — Пока нет, — вздохнул Алехандро. — Именно поэтому отец пока не готов признать во мне музыканта, раз я исполняю каверы. София уловила в его голосе знакомую интонацию — точно такая же, как у неё, когда она говорила о матери. — Ваш отец тоже здесь? — Наверху, — Алехандро махнул рукой в сторону террасы. — Наверное, объясняет кому-нибудь, что я вернусь в теннис к следующему сезону. Он всегда так говорит: «Але просто берёт паузу. Але скоро вернётся». Как будто я ногу сломал. — Может, ему так легче? — Может, — согласился Алехандро. — Но мне-то от этого не легче. Он замолчал, рассеянно глядя на воду. Бассейн был длинным и узким, утопленным в каменную площадку, обсаженную низкими кустами жасмина. На дальнем конце вода переливалась через край, за которым чернел обрыв и далеко внизу мерцало море. — Самое интересное, — начал Алехандро, не оборачиваясь, — когда я играю на улице, меня никто не знает. Я просто парень с гитарой. Бросают монетки, иногда подпевают. Однажды старик принёс мне кофе и сел рядом послушать. Просидел так два часа и ни разу не спросил, чей я сын. И это было, наверное, лучшее выступление в моей жизни. София подтянула гитару ближе и положила подбородок на сложенные на ней руки. Серьги качнулись, поймав отблеск огня от фонаря. — Я вам завидую, — сказала она. — Мне? — Алехандро повернулся к ней с искренним удивлением. — Вы хотя бы это делаете. Выходите и поёте. А я… — она провела пальцем по грифу. — Я пишу песни и прячу блокнот под подушку. Они замолчали, смотря друг на друга, и в этот момент сверху раздался цокот каблуков и знакомый голос: — София! София, ты где? Мама. Уже начала искать. — Чёрт, — София быстро встала, едва не опрокинув гитару, одёрнула платье и потянулась к туфлям. Тело среагировало быстрее, чем она успела понять. — Мне нужно идти. Простите. Это была… спасибо. Это был лучший разговор за весь вечер. Я… — Подожди, — Алехандро тоже поднялся, совсем незаметно переходя на «ты», и их лица оказались совсем близко. София заметила, что глаза у него не тёмные, как ей показалось раньше, а голубовато-зеленые, словно океан. — Мне правда нужно. Мама сейчас спустится, и… — неуверенно повторила она. Алехандро задумчиво смотрел на неё. — А что будет, если ты не вернёшься? — Что? Вы серьёзно? — Вполне. — Он посмотрел через её плечо, на лестницу, потом на боковую калитку в каменной стене сада. — Внизу есть тропинка. Она выходит к старой дороге над портом. Двадцать минут пешком — и мы в Гюставии. София замерла, глядя на обвитую плюмерией калитку, почти незаметную в тени каменной стены. — Это безумие. Алехандро пожал плечами. — Возможно. Сверху раздалось ещё раз: «София!» — уже немного ближе и нетерпеливее. — Алехандро, я не могу, — сказала София почти шёпотом. — Это… это будет катастрофа. Мама никогда меня не простит. — София, — Алехандро поддался вперёд, — сегодня — единственная ночь, когда тебе кто-то предложил спеть свою песню. И ты спела. И ты потрясающая. И завтра ты вернёшься к своим ариям и к продюсерам, и я тебя никогда больше не увижу. — Он говорил быстро, иногда переходя на шёпот. — И я не пытаюсь тебя украсть. Я просто говорю: пойдём. Гюставия там, внизу. Потом я провожу тебя обратно. София смотрела на него. Свет бассейна качался по его лицу, и оно казалось выхваченным из старого чёрно-белого фильма, с резкими тенями, и прядью, упавшей на лоб. Где-то наверху Карла уже явно начинала испытывать настоящее раздражение. — София! — голос матери раздался уже с верхней ступени лестницы. Ещё минута и она увидит её босые ноги, измятый шёлк и незнакомого парня с полурасстёгнутой рубашкой. Действительно катастрофа. — Веди, — наконец выдохнула София, подхватывая туфли. Алехандро облегчённо улыбнулся, словно сам до конца не верил, что она согласится, взял свой пиджак, который лежал рядом и протянул ей руку. — Сюда. — Он быстро провёл её мимо бассейна, через узкую щель между стеной из белого камня и кустами жасмина, к служебной калитке, которой, очевидно, пользовались только официанты. Калитка была не заперта. За ней шла тёмная каменная тропа, которая уходила вниз, петляя между агавами и невысокими каменными оградами, за которыми прятались другие виллы. София ступала босиком, держа туфли в одной руке и подол платья в другой, чувствуя прохладу отполированного морем булыжника и шершавость сухой земли. Алехандро шёл немного впереди, показывая дорогу и оглядываясь на каждом повороте, чтобы проверить, не отстала ли она. Ветки олеандра и гибискуса смыкались над ними, образуя туннель. Где-то в кустах стрекотали цикады, а воздух был напоен запахом жасмина. Сердце колотилось от какого-то пьянящего, совершенно незнакомого прежде чувства. София сделала то, чего не делала никогда: сбежала. Она никогда так не делала. Никогда не сбегала. Ни с уроков. Ни с лагеря в Тэнглвуде. Ни даже из-за стола, не отпросившись. — Ты в порядке? — спросил Алехандро, сбавив шаг и обернувшись к ней. — Не знаю, — честно ответила София и вдруг рассмеялась. Смех прозвучал слишком громко в этой тишине, и она тут же прикрыла рот ладонью. — Мама, наверное, уже созвала охрану. Или жандармов. — Жандармов? — он поддержал её смех. — Тогда, боюсь, мне дадут пожизненное за похищение будущей звезды Метрополитен. — Ты не похищал меня. Я сама пошла. Тропинка вывела их к старой дороге, мощёной светлым камнем, которая вилась над портом. Отсюда Гюставия была как на ладони — скопление ярких огней и красных черепичных крыш. Где-то внизу, на набережной, играла та самая музыка, которую София услышала ещё на террасе, с ритмичными духовыми и ударными, так что хотелось двигать плечами и бёдрами. — Сальса? — спросила она. — Похоже на то. — Алехандро остановился рядом с ней. — В порту сегодня ярмарка, я слышал, как о ней говорили официанты. Какой-то День рыбака. Или им просто захотелось выпить рома. — Так странно, наверху я думала, что хотела бы оказаться там, а не на приёме, — призналась София, всё ещё глядя на огни. — Значит, мы идём туда, — Алехандро пожал плечами, как будто это было простейшим решением всех проблем. Они спустились по узким улицам, где белые стены домов были увиты плющом, а чугунные фонари бросали на мостовую кривые оранжевые пятна. Камень здесь был грубее, чем на тропинке, и Софии пришлось снова надеть туфли, чтобы не поранить ноги. Алехандро заметил, как она слегка поёжилась от ночного бриза, снял пиджак и протянул ей. — Хотя бы накинь. Вечер станет прохладнее. София не стала возражать и взяла пиджак. Ткань пахла незнакомым одеколоном — что-то древесное, с нотой бергамота. Она набросила его на плечи, и рукава свесились ниже запястий. В этом сочетании — помятое шёлковое платье цвета розового шампанского и мужской пиджак на два размера больше — она выглядела, наверное, нелепо. Маму бы при её виде хватил бы удар, Софии же было всё равно. Музыка становилась громче с каждым поворотом. Когда они вышли на набережную, София остановилась. Гюставия ночью была совершенно другой. Не той открыточной, с белыми яхтами и бутиками, которую она видела из окна машины днём, когда они ехали с аэродрома. Сейчас набережную затопила стихийная ярмарка: длинные столы, за которыми жарили рыбу и креветки на решётках, деревянные лотки с браслетами из ракушек и дешёвыми соломенными шляпами, фонарики из цветной бумаги, натянутые между столбами. Духовая группа играла на маленькой деревянной сцене у причала, и с десяток людей танцевали босиком прямо на камнях набережной. Никаких бриллиантов. Никакого Дебюсси. Никаких заранее выученных улыбок. — Ты голодная? — вдруг спросил Алехандро, отрывая её от разглядывания. — У меня есть несколько евро. София подумала. На приёме она съела только два канапе с лососем, потому что Карла всегда следила за тем, чтобы дочь ела «как птичка» на публике. Она кивнула. Алехандро улыбнулся и потянул её за руку к маленькому фургончику в конце набережной, где крупная женщина в ярком тюрбане жарила аккра. Женщина посмотрела на них — на его мятую рубашку, на её платье и пиджак на её плечах, и широко улыбнулась, обнажив золотой зуб. — Amoureux? — спросила она. — Non, — быстро ответила София. — Pas encore, — одновременно сказал Алехандро. София повернулась к нему, расширив глаза. — Что? Я оптимист, — Алехандро забрал их еду и протянул ей. Они сели на каменный парапет у воды, свесив ноги над тёмной гладью бухты. Яхты покачивались совсем близко. Одна из них была освещена изнутри, и сквозь панорамные окна виднелись силуэты людей с бокалами. Ещё одна вечеринка, похожая на ту, с которой они только что сбежали. Аккра оказались горячими, с привкусом трески и острого перца, от которого у Софии защипало кончик языка. Она ела руками, прямо с бумажной салфетки. — Боже, я сейчас выгляжу как… — призналась она с набитым ртом и тут же прикрыла губы ладонью, смутившись. Алехандро рассмеялся, протянув ей салфетки. — На тебя всё равно никто не смотрит. София взяла салфетку, вытерла пальцы от оливкового масла и вдруг поняла, что улыбается так, что сводит скулы. Она быстро спрятала лицо, сделав вид, что рассматривает огни на воде. Духовая группа перешла на что-то более медленное. — Расскажи мне, как это играть для незнакомых людей? — София доела свою порцию и посмотрела на Алехандро. Тот задумался, глядя на воду. — Страшно. Когда я вышел в первый раз с дедушкиной гитарой, которую взял без спроса, и встал там, на тротуаре, я думал, что сейчас умру. Поэтому закрыл глаза и начал играть. Пел минут пять, может, семь, а когда открыл — человек сто собралось Может, меньше, конечно, но мне показалось не меньше сотни. — Он помолчал. — И я понял, что вот это оно. Это то, чего я хочу. София смотрела на него и молчала, представляя это чувство. Она потянулась к своим ушам, сняла тяжёлые бриллиантовые серьги и сжала их в кулаке. Мочки горели от облегчения. — Я никогда не знаю, нравлюсь ли я им, — сказала она наконец, глядя на серьги в ладони. — Ну, тем людям в зале. Они всегда хлопают. Всегда говорят, что я талантлива. Но я никогда не понимаю — это я им нравлюсь? Или мой голос? Или я просто дочь Карлы Гевара-Лафортеза, и им удобно сказать, что я талантлива, чтобы потом похвастаться, что они были на моём выступлении? Она помолчала, потом убрала серьги в карман пиджака, пряча, слово какую-то часть себя. — Знаешь, — продолжила она тихо, — я люблю свою маму. Очень. Она… невероятная. Когда она на сцене — это как ураган. Ты не можешь отвести глаз. И она хочет для меня лучшего. Я знаю. Но… Она не закончила. Алехандро молча кивнул, показывая, что понимает её. Музыка с причала стала громче и несколько пар снова закружились на импровизированной площадке. Алехандро оглянулся на них, а потом спрыгнул с парапета и протянул ей руку. — Нет, — София замотала головой, смеясь. — Нет-нет-нет. Я не танцую сальсу. Я умею только вальс, а это совсем другое. — Это проще, чем вальс. — Але, на мне туфли за две тысячи долларов. Это… — Сними их, — перебил он. — Здесь половина людей танцует босиком. Идём. София посмотрела на его протянутую руку, на танцующих людей, и вдруг поняла, что ей совершенно всё равно, сколько стоят её туфли. Она скинула лодочки прямо на брусчатку, спрыгнула на прохладный камень набережной и вложила ладонь в его руку. Алехандро повёл её к краю импровизированного танцпола, подальше от центра, где двигались опытные пары с лёгкостью, от которой у Софии заранее закружилась голова. Он положил руку ей чуть ниже лопатки, а другой рукой мягко взял её ладонь. — Просто следуй за мной, — сказал он негромко, наклонившись к её уху, чтобы его было слышно за музыкой. София сосредоточилась. Первые несколько тактов она двигалась скованно, пытаясь контролировать каждое движение. Алехандро слегка усилил нажим на её спину, направляя, и она вдруг поняла. На третьем такте она перестала считать. На пятом — перестала думать, полностью доверившись его рукам. Они танцевали, и Алехандро уверенно вёл её, иногда раскручивая так, что подол платья взлетал веером, и тогда София смеялась, как не смеялась очень давно. Когда музыка замедлилась, переходя в что-то томное, они остановились, и София обнаружила, что её лоб почти касается его подбородка. Она чувствовала его тёплое, слегка учащённое дыхание. Она подняла взгляд и встретилась со взглядом Алехандро, так близко, что видела в его глазах отражение фонариков с набережной, крошечные огоньки, дрожащие на тёмной зелени радужки. Где-то в стороне ещё звучали последние аккорды, но теперь они казались далёкими, будто доносившимися из-под воды. Алехандро не двигался. Его рука всё ещё лежала у неё на спине, и София чувствовала её жар даже сквозь ткань пиджака. Она глубоко вдохнула и сделала то, что никогда раньше не делала — в этот вечер это было не в первый раз. Она приподнялась на цыпочках и поцеловала его. Алехандро на мгновение замер, словно не ожидал этого, а потом ответил. Его рука на её спине поднялась чуть выше, к лопаткам, притягивая ближе, а другая — та, что держала её ладонь во время танца, — скользнула к её запястью и осталась там, на пульсе, который бился слишком часто. Когда София отстранилась её губы горели. Алехандро смотрел на неё так, словно забыл все слова, на всех языках, которые знал. Потом выдохнул едва слышно: — София Лафортеза… ты полна сюрпризов. Она слабо улыбнулась, всё ещё чувствуя тепло его губ на своих, но не ощущая себя Софией Лафортеза, дочерью Карлы Гевары-Лафортезы и будущей звездой классической сцены. Она была просто девочкой в помятом шёлковом платье, которая только что поцеловала мальчика с гитарой. — Я не… — она запнулась. — Я обычно так не делаю. Я даже не знаю твою фамилию. — Арамбуру. Алехандро Арамбуру. Они стояли так близко, слишком близко, и мир вокруг, к сожалению, снова начинал проступать, возвращая к реальности. Снова зазвучала ритмичная музыка и смех. Откуда-то из глубины Гюставии, с колокольни церкви, ударил колокол, отбивая полночь. София вздрогнула и отпрянула, освобождаясь от рук Алехандро. Воздух, который хлынул между ними показался слишком прохладным для Карибов. Она закрыла глаза. Открыла. Мир никуда не делся. И Алехандро тоже. — Мне нужно вернуться. Алехандро разжал пальцы на её запястье и его рука соскользнула с её спины. — Тогда идём, — он подобрал её туфли и протянул ей. — Я провожу тебя. София не стала возражать и они пошли обратно. Набережная с её многоголосым смехом и яркими огнями осталась позади. Узкие улочки Гюставии были тише, чем час назад: часть фонарей погасла, и стены домов теперь казались декорациями опустевшей сцены после спектакля. Они шли рядом, не касаясь друг друга и почти не разговаривая. София заметила это и не знала, радоваться ей или нет. После поцелуя всё стало одновременно проще и сложнее. Когда тропинка сделала последний поворот, и впереди, сквозь ветви, блеснул свет виллы, они замедлили шаг. Терраса «Belle Étoile» светилась наверху, как маяк, — значит, приём ещё не закончился. Где-то там, среди хрусталя и смокингов, мама Софии, вероятно, уже перешла от раздражения к холодной ярости. Или — что хуже — к той особой театральной тревоге, когда Карла Гевара-Лафортеза начинала волноваться по-настоящему, забывая ставить голос. София остановилась у калитки ведущей в сад, в котором виднелся бассейн и ступени, ведущие наверх — в тот мир, из которого она сбежала пару часов назад и в который должна была вернуться, — и обернулась. — Але. — Да? Алехандро посмотрел на неё. Лунный свет, пробиваясь сквозь густую листву, ложился на его лицо неровными пятнами. София вдруг поняла, что не знает о нём почти ничего. Ей было известно, что он перуанец, что он бросил теннис ради музыки, что его дед играл маринеру для его бабушки, что он плакал на «Призраке Оперы». Она не знала, в каком отеле на острове он остановился, есть ли у него братья или сёстры, какую музыку он слушает по утрам, боится ли он высоты. Она не знала ничего — и одновременно знала о нём так много. Её горло сжалось. Она хотела сказать что-нибудь лёгкое. Что-нибудь остроумное, чтобы закончить на светлой ноте, как хороший финальный куплет. Но вместо этого спросила: — Мы ведь больше не увидимся? Послезавтра утром она улетает в Нью-Йорк. Он — она даже не знала куда. — Не знаю, — ответил Алехандро тихо. И эта честность была хуже любой вежливой лжи. София стянула с плеч его пиджак и протянула ему. Когда их пальцы соприкоснулись на лацкане, она сделала шаг к нему, снова привстала и быстро, почти невесомо поцеловала в самый уголок губ на прощание. — Прощай, Але, — прошептала она и тут же отступила. Потом повернулась и, не оглядываясь, проскользнула в сад. Петли предательски громко скрипнули в тишине ночи. София прошла по уже прохладной каменной дорожке мимо бассейна, мерцающего в темноте аквамарином и мимо олеандра, который до этого скрывал её от чужих глаз. На полпути к лестнице она всё-таки обернулась. Посмотрела вниз, на тропинку за калиткой, на то место, где он стоял, но там уже никого не было. София надела туфли, вдела серьги обратно в уши — тяжёлые бриллианты снова оттянули мочки, — поправила волосы и начала подниматься по ступеням к террасе. С каждой ступенькой она собирала себя по частям, как актриса, выходящая на сцену: подбородок выше, плечи ровнее, улыбка. К тому моменту, когда она ступила на верхнюю террасу, встретившись взглядом с расширенными от волнения глазами матери, София снова выглядела безупречно, будто и не уходила никуда. Наследница. Хорошая девочка. Но внутри она уже не была хорошей девочкой. Внутри она была человеком, который сегодня впервые спел кому-то свою собственную песню. И это изменило всё.