Сама так решила

Лесная тишина никогда не мертва. Но со стороны Дориата она полнилась жизнью и мягким звоном стерегущих их чар, а со стороны Нан Дунгортеб… Тот лес прогнил до самого основания, почернел, высох. Из светлого в нём только нити, и те — белые, тонкие, словно древняя седина, и липкие, как само разложение. Проклятая долина следила за ними скоплениями тусклых глаз, подгоняла щелчками из страшной пасти. Кое-что кралось за ними тихо и мягко, как сама тьма, от которой бежали когда-то их племена. Не насытилось оно, видимо, когда люди по незнанию испили отравы из чистых, казалось, ручьёв, сворачивающих вдоль заросшей дороги. Кого-то помешательство толкнуло к эльфийскому лесу, и те вернулись. А кого к далёким горам на севере понесло… Кого-то, жалкие крохи, нашли, завёрнутых в белые коконы, но про остальных враждебный лес ничего не выдал, кроме звуков злобного пиршества, в котором мерещились клокочущие смеющиеся шёпотки. После этого пищу и воду сильно берегли — ни охотиться, ни в ручьях горных собрать не выйдет. Воины шли заслоном с севера: ведь эльфы на юге с чарами их и стрелами не так страшны, как неназванный ужас, поселившийся в тонким белым кружевом укрытой черноте. Там тронь одну нитку — и монстр явится со множеством кривых лап и глаз и крепкой тушей. Халет диву давалась — она прочнее орочьих доспехов, но лёгкая, словно бы скорлупа. Так и днём шли, и в ночь останавливались. Их путь был отмечен могилами тех, в которых лежали порой не тела, а всего лишь личные вещи. Кто-то умирал в стычках, умудрившись вонзить копьё в брюхо твари, кого-то всё же умудрялись схватить. Слабых или измученных порой подводили ноги и сердце, и хоть так они в смерть сбегали от бесконечного страха, выбирая для себя меньшую из двух пропастей. Халет и раньше думала, что ей на душе из-за одиночества и обиды тошно. А теперь загнала свой народ в безысходность худшую, чем та, перед которой стояла сама. Она обещала им благодать и спокойную жизнь на западе, но вместо этого окунула в большую беду. Они верили ей. А она… Видела сны с заходящим солнцем. Думала, что дорога вдоль границ Дориата шире. Что зло из Долины смерти достанет их разве что отголосками. И ведь она, прежде чем сунуться, послала смельчаков-добровольцев проверить. Солгали, выходит… и спросить уже с них нельзя — в первую же лихую ночь. И что-то казалось Халет, что они вовсе не дураки, а намеренно ударили ложью в спину. Вот оно — её решение, кому довериться и куда идти. Сама его приняла, и теперь не может, никакого права не имеет на слабину. В этот раз им никто не поможет, и коли увела их в трясину отчаяния, так должна вытянуть из неё всех, кого ещё только можно. Тем более что треклятое заходящее солнце ей всё ещё снилось, такое же соблазнительно-доброе, как и задолго до решения отважиться и идти. И тем более гадко, тем более глупо, что половина этой отваги — злость с обидой. Мирные времена истрепали Халет сердце задолго до настоящей беды. Оно устало. Оно хотело быть каменным… но оставалось живым. Крик, разбудивший её ранним утром, опять заставил его сжаться, притом больно. — Орхан? Орхан, где ты, мальчик мой? Вы не видели?.. Халет никогда и ничего хуже не слышала, чем родительский плач, если лихо забирало детей. До конца это ей, без своей семьи, никогда не понять, и всё же сочувствие резало мучительно тупым и ржавым ножом. Кроме Орхана, не досчитались ещё троих, и всем меньше двенадцати лет. Нашли следы у ручья, нарочно оставленного на отдалении от лагеря, — ещё сильней не ушли, потому что стемнело. Дозорная с той стороны во время расспросов стояла бледная, ни жива ни мертва: видно, что сама себя казнит за оплошность. Призналась, что уснула под утро, сразу, без трудных требований и долгих розысков. Честность Халет уважала и сочла, что лучше спасти эту дуру от заслуженной, но бестолковой расправы. Поэтому взяла с собой: — Делом искупи, а потом видно будет! Завтракайте, собирайте лагерь и после этого ждите нас ещё час, не больше! А после этого уходите! Лармит! Хеннан! — То подруга-охранница была и невестка. — Ведите их к западу тем же путём и считайте, если не свидимся больше, что это мой прощальный завет! Ещё на поиски пошла Аннет — суровая женщина с косой едва ли не толще копья и битв, видевшая больше, чем осталось на ней красочных шрамов. И Бернон — у этого вояки пропала младшая дочь. Рахиль, дозорная та, клялась, что продремала недолго: на востоке уже светлеть начинало. А значит, ребятишки вряд ли ушли далеко. Первые признаки их присутствия нашлись сразу же у ручья — отпечатки ног. Яснее ясного, что случилось: воды выпили и безумию поддались. — Мирина жаловалась на жажду, — Бернон подтвердил то со стоном. — Я ей всё объяснял, добром говорил, свою воду давал… — Найдём. Твари эти не всех сразу сжирают, помнишь те коконы? А может быть, и без них лезут на деревья и пытаются лагерь наш высмотреть, чтобы вернуться. Копьё держи крепче да слушай внимательней, Бернон. Кому, как не тебе, первому заметить дочь? Следы вели вверх по течению. К ним прибавилось три глубоких цепочки взрослых сапог, отпечатываясь во влажной пыли — почвой эту безжизненную серость Халет бы не назвала. Если деревья и брали из неё что-то, то глубоко внизу, а здесь листья словно бы и не гнили, а сразу превращались в труху. Но к воде могучие узловатые корни тянулись. На них порой виднелась так же серая грязь. За одним из них, напоминавшим палец с шишками и больными суставами, кто-то упал — отпечатки ладошек и локтя. Слева колыхались монстровы сети, как рваная истлевшая занавеска. Аннет шла впереди и, после кивка, тронула её сначала копьём, а потом и рукой. — Не липнет. — Вижу ещё следы, — Рахиль шагнула по ручью. — Вижу рвань… — возразила Аннет, указав влево копьём, — Думаю, свежая. — Возьми Рахиль и проверь, найдётся ли ещё что-то. Но держитесь у нас на виду! Краткий кивок, молчаливые шаги. Халет успела воткнуть копьё в землю и наложить стрелу на тетиву, до того, как Аннет продолжила говорить. — Вижу ещё сбитые сети! Но не вижу других следов! — И сбито так, словно не дети бежали, а громадина… — добавила Рахиль. — Или их четверо прошло! Бернон возразил дельно, но тоном — как камень в затылок бросил, тихо притом, можно сказать, за глаза. Халет покосилась на него, но осадить не успела. Под ногами Рахиль и Аннет зашуршали мёртвые листья, и одновременно на два голоса раздался негромкий предупредительный крик: — Сзади! Бернон встал перед Халет, заступив в ручей по щиколотку, а она вскинула лук. Но «сзади» не двигались даже тени, упавшие от едва ли живых ветвей. Плеск воды отскочил неправильно громким эхом. По одному из корней ползла полудохлая муха. И ничего больше всюду, насколько только хватало зоркости и внимания. Даже когда воительницы встали за их спиной, ничего не смогли возразить. — Чур меня… — Рахиль чуть-чуть отдышалась. — Клянусь, там были глаза! — Приснилось тебе это, может быть? — Аль ты своей рожей даже чудище… — Молчите, — тут уже Халет говорить ничего не мешало. — Бернон, ты прав в своём гневе, но делать мне здесь больше нечего, чем вас двоих успокаивать! Рахиль, ещё раз, и вместе обратно пойдёте, а коль сцепитесь по дороге, так никто виноват вам не будет. Аннет, что видела ты? — Глаза. За той кривой чёрной берёзой. — Идём осторожней и смотрим усердней вдвое. Вдоль ручья. Бернон, веди. Последний взгляд на то дерево. Близкое, тонкое, рядом ни кустов, ни белых пут, в которые те создания мрака горазды прятаться. Они с Берноном оглянулись быстро, и если и вправду ползло там чудовище, то заметили бы, а укрыться ему было негде. Халет поймала взгляд Аннет. Её тёмные брови сошлись к переносице, а в карих глазах нашлась та же тревога. Ничего там не было. Играется с ними треклятый лес. Но спустя ещё пять минут на них и правда напали. Эта тварь медленно и бесшумно сползла к ним с дерева, перекинувшего свои корни через ручей, словно высокий мост. На него она встала передними лапами, примеряясь к прыжку, тараща розовые глаза на расходящихся полукругом людей. Халет знала уже, как быть: пока это отвратительное отродье на одного бросится, другим нужно подлезть ему под брюхо или лапы в их сгибах отсечь. Эта дрянь была крупной. Увы, это не значило, что неуклюжей. Пакость защёлкала пастью и присогнула ножки… Халет стиснула пальцы на копье, потому что не могла бы буквально придавить своё нежное сердце, стукнувшееся о грудь с тревогой. Тварь целилась в Рахиль. Та Рахиль хороша в бою, но не как та же Аннет. Но… что ж. Пусть попробует, пусть искупит вину… А Халет рядом. Чудище бросилось к ним одним могучим прыжком… Два быстрых шага в сторону, к раздутому сзади туловищу, и, пока Рахиль держит жвала древком, трое других воинов вонзили копья по самый упор. Визг хлестнул по ушам. И вдруг через него пробился ломкий от горя голос Бернона: — Мирина! — Стой! Халет толкала копьё в извивающуюся тварь, но голову повернула. А руку, увы, протянула поздно и опрометчиво: и хватку ослабила, и до соратника горемычного не дотянулась. Пальцы схватили воздух рядом с его плечом, а оружие выскочило, упав рядом. Рахиль вскрикнула. Аннет ругнулась. — Мирина! Солнце, где ты, не бойся, я рядом! Он туда побежал, откуда тварь прыгнула, лихо перемахнул через корни, опустился в отравленный ручей с плеском, и Халет только макушку его русую увидела, когда развернулась хотя бы боком, заодно подобрав копьё. От Рахиль тварь развернулась к Аннет с её прочным щитом и едва не сбила Халет лапами, но подставила брюшко. Зря это она, безмозглая, и даже с колена встать не пришлось, чтобы сталь под углом вскрыла панцирь практически как бересту. Халет вынула копьё и попятилась, встала, заглянув мерзости многолапой в окровавленную пасть. — Мирина! Не время пряток, покажись мне! Откуда зовёшь? Рахиль как раз отползала, поднималась неловко и всё на ручей глядела. — Бернон, так не зовёт же никто! То правда. — Бернон, вернись! Тебе чудится! Халет дразнила тварюгу уколами, мелкими выпадами. И ждала Аннет. А та, к ужасу и восторгу, не просто ударила — прыгнула по-звериному ловко и пригвоздила чудовище всем своим весом к пыльной сухой земле. У этой твари нет хребта, но копьё торчало из самой середины нескладного тела, которое ещё дёргало длинными ногами, сипело, пыталось подняться. — Стой, безутешный дурак! Бернон! — Рахиль! Да твою ж беспокойную душу! И он в лес побежал, и она за ним ринулась, но к ней хоть Аннет успела подскочить и обратно толкнуть щитом. — Тш… прислушайся. Через шелест, предсмертные щелчки и хрипы… слышно было, как Бернон всё зовёт свою дочь, и ему отвечало эхо. Но по виду он словно бы от того толстого дерева недалеко отошёл. Всё та же макушка. А детских голосов и фигур всё так не было. — Что делать будем? — Надо пройти проверить, что за дрянь за корнями. Если ты всё же друг наш, прости. — Я виновата, мне и… — С таким настроем ты со злом леса этого знакомиться не пойдёшь. Ещё и раненая. Аннет… Она кивнула. Смерила Рахиль взглядом, устроила на руке поудобней щит. Чудовище вмиг такое расстояние прыгнуло, а пока воительница настороженно шла его, Халет успела уточнить у той, что осталась рядом: — Рана как? Яд чувствуешь? Не у каждой твари укус ядовитым был. Вот жало всегда, но жвалы и когти — это как повезёт. Рахиль демонстративно подняла копьё выше: поморщилась, но легко удержала. — Нет яда. Нормально, не глиняная свистулька, не разобьюсь. Дыра в кожанке потемнела от крови, но по её следам на пасти казалось, что будет хуже. И ведь Рахиль хочет сейчас геройствовать, вон как выпрямилась под испытующим взглядом. Но коли сказала так… — Хорошо справилась. Первому, на кого кидается, тяжелей. — Так её ж были проблемы, что кинулась! Неуклюжее словесное удальство, но Халет хмыкнула, покосившись на замершую, наконец, тушу. А Аннет наконец вгляделась в те корни вблизи. Ногу поставила туда, где они вонзались в воду, оскользнулась, удержала себя за верхний. Слышно было, как она окликнула Бернона, негромко, не на весь лес за ненадобностью. А тот и не шевельнулся. Аннет замерла, поймав своё равновесие, поправила копьё на ремне за плечом, протянула к макушке руку… Халет моргнула, возможно, и потому не заметила, как именно морок исчез. Но там словно никто и не стоял никогда, а глаза их всех троих одинаково обманули. Аннет опомнилась первая, за корни чуть свесившись, отчиталась: — Тут корни эти запрудой дырявой стали, но вода всё равно разлилась! Прозрачная. Так и манит, вот дрянь… — Видимо, тут не то что пить воду, но и дышать ей вредно. Не разделяемся больше, и зрению бездумно не верим. Когда Халет и Рахиль подошли ближе, все втроём перелезли дальше, удостоверившись, что с того же дерева не ползёт новый паук. Зло прежде создавало им образы, а не прятало что-то в лесу. Они наклонялись щупать следы, оставленные уже не ребятами, а взрослым мужчиной, проверяли мелкие веточки, сломанные кое-где. И стали находить паутину: тенёта ловчие, липкие… свежие, видимо. Чудо, что Бернон ни в одну не попал. Поначалу ещё слышно было, как он там, вдалеке, зовёт, и уже не только дочь, но и их. Но верилось… мало. От этого по сердцу скребло, как той кривой лапой. Идиот горемычный! Но всерьёз осуждать не хватало духу: Халет, может быть, и хуже бы себя повела, услышав Халдана. И он ведь не её, а её брата сын, а если представить, что у неё есть свои дети… Волосы чёрные, послушные, как у отца. Уши наполовину острые, и смех звонкий, чистый. Пустое. Их нет и не будет, ведь эльф до человеческой женщины не снизошёл. Аннет шла впереди — сама вызвалась, да и Халет в неё верила всё же больше, чем в раненую Рахиль, за которой присматривала. Хватит им, потеряли уже одного и ещё никого не нашли. И кто-то, кто, если не вождь, должна решиться и признать их тягостный горький провал. — Ещё с полчаса и возвращаемся. Ни слова в ответ, до тех пор, пока Аннет не указала им дальше: — Тут опять паутина сбита. Ну и силён же медведя негаданный родич! И правда, ручей петлял, огибая холм, а по нему словно бы человек пробежал, разодрав себе в белых сетях безопасный путь. — Идём проверять, и глядите мне, не… Аннет откликнулась на веление и сунулась в тот проход. И сразу щит увяз в невидимых нитях. Буквально невидимых. Халет нащупала на поясе лёгкий и острый кинжал, которому эти уловки тваревы нипочём. Аннет дёрнула щит, надеясь на свою недюжинную силу, да только плечом, буквально в пустом воздухе нашла ещё одну или две. — Замри! Рахиль как раз проверила путь копьём для скорости, работая, обрывая их, но здраво жалуясь: — Их не просто не видно! Их словно бы… нет! И признание, как заклинание, наваждение обрубившее. Вот же она, белая нитка на наконечнике, и целая сеть, в которую угодила Аннет. Выходит, умеет зло и так надурить! И этот мрачный лес с живущей в нём пакостью, очевидно, в союзе. Не успела Халет вызволить охранницу из неприятности, как из-за сбегающих с веток полотен выскользнула новая беда. Огромная: чтобы подлезть под её брюхо, не слишком бы пришлось пригибаться! И как только кормится эта дрянь, если не случилось человека схватить? Лапы одной у неё уже не было, и с короткой культи крупными каплями падала чёрная кровь. Крючки пасти этой погани почти клёцнули щит Аннет, когда Рахиль ткнула как раз между ними копьём, а Халет — ещё две нити срезала, но липкие сети держали всё ещё слишком крепко, пусть и теперь только за бедро. С призрачными воплями тварь заметалась, сшибая свою же крепкую паутину, но следующий её яростный бросок сшиб не только Рахиль, но задел Халет лапами. Лёжа, не выпустив украшенного эдельвейсами маленького клинка, она срезала ей самый коготок, заставила опять взвизгнуть и оступиться. — Рахиль, не оплошай! Поднимаясь, Халет заметила, как та копьё для удара отводит, и с наслаждением услышала после визг. На тёмной сухой траве множились чёрные лужицы, и Халет, сменив оружие, собралась было добавить ран, но… Аннет отбросило так, что она только сильнее запуталась в локтях трёх-четырёх над землей. Вдвоём, очевидно, не сдюжат, но и Рахиль одна и минуты тварь на себя не возьмёт. — Меняемся! Иди к Аннет! Я отвлеку! Халет древо покрепче схватила и, чудом юркнув меж лап, подняла копьё выше. Ещё раз. Ещё раз. Всё равно что диск деревянный болтающийся на тренировке бить — легко, но настоящего ущерба мало. Тварь металась, пыталась придавить и достать жалом, а Халет плясала между, пригибалась и даже сумела несколько раз всё же ранить, да так, что у отродья тёмного неожиданно не подкосились ноги… и тут уже она не успела вынырнуть. Прижало так, словно не подвижная туша, а целое небо рухнуло да ещё поёрзало. Темно стало и тяжко, а едва отлегло, едва воздух свободно хлынул в лёгкие — Халет на живот перевернулась и на локтях поползла. Только тихо было. Так, словно кончился бой. Её только позвали по имени кто-то. Ребёнок? — Халет! Халет! Стоило поднять голову, как видно стало: девочка в платье изгвазданном, но некогда светлом. По волосам и лицу круглому выходило, что… — Мирина? Иди сюда, маленькая! Если это, конечно, она. А мужской мелодичный голос ей уж точно почудился. Несколько осторожных движений — тело болело, но не отказывало, а значит, жить и сражаться можно. Голова кружилась поначалу, но даже так Халет повертела ей, отыскивая остальных. Аннет не было там, где она раньше висела. Рахиль скулила, держа изломанную ногу. — Халет! А девочка живая. Вполне целая и настоящая. Мирина подбежала, стукнулась всем телом и прижалась, боясь отпустить. Халет позволила ей это, ласково обняла и даже через толстую кожанку ощутила — горячая, словно бы подхватила заразу. — Я больше не буду так! Правда! — Правда ли? — Правда! Это я виновата, это я пить хотела, а Охран всегда передо мной выпендривается… — Ох, страсти какие! Вдруг стало как-то… тепло. И вдох вышел свободней, словно с груди слезло даже воспоминание о той туше. В чёрном лесу рыщут чудища, нападают, уносят, а у кого-то, вон, жизнь кипит со всеми неуклюжими проявлениями и тревогами. Да, любовь во всех её разных лицах может не всё. Да, она рвёт душу на части, толкает на глупости, но всё же родится только в живом, добром сердце, и там же взращивает надежду, греет её, словно солнечный свет. И если она теплится даже в таком беспробудном мраке… что ж, покуда так, зло только желчью давиться может и мстить. Халет пожалела девчонку, покачала в объятиях ещё несколько детских всхлипов. А потом отстранила, оставив на плечах твёрдые руки. — Но с этим потом. Мирина, — и в глаза заглянула, спокойно, но твёрдо. — Коротко, важное: ты знаешь, где сейчас остальные? — Папа меня из кокона вытащил и велел бежать, и где он — я не знаю. Вы спасёте его? А глаза светлые-светлые, как цветочный мёд. В такие нельзя лгать, а правда звучит как «не знаю». Халет ничего не ответила, только плечи в поддержке сжала. — Где был тот кокон? И где твои друзья? — Там! И не знаю. Я не помню… но там, у чудища в гнезде, ещё три кокона было, они тоже шевелились. — Где гнездо? — Да вон, по следам крови видно! Тварь семиногая… Бернан, наверное, отрубил! Да и вы уже знатно её… — Оклемалась… В выдохе Халет с последним пока что словом просвистело огромное облегчение. — Одна отчиталась, а ты что расскажешь? Мирина, собери пока под ногами рваные и нелипкие нити, да подлиннее. — Не боец я больше! Хорошо вы её, она вон ещё всю ткань рыхлую на пути своём залила. Я Аннет освободить не успела, она как на вас свалилась, потом подскочила, схватила меня своими кривулинами… но я вывернулась, только падать было вниз тяжело. И невкусная я, видимо, Аннет вон предпочла… — Её связать было проще. — Видимо. Я упасть умудрилась, и то как-то мимо сетей. — Значит так… — и снова взгляд на Мирину серьёзный. Она как раз там, где раньше висела Аннет, присела, изучая лежащие на земле клочки. — Сейчас ногу перетянем, бери тётю Рахиль, дай на себя опереться и идите обратно вдоль ручья. А услышишь что и увидишь кого, кроме родителя, окликнуть можешь, но убегать к ним не смей, пока лес вас не выпустит. Он злой, много в нём мерещиться лишнего. Поняла? Ответом стал взгляд испуганный, но решительный. А Халет нашла крепкую ветку из тех, что прямей и длины подходящей. — Халет… вождь! Мне не простят, если я в лагерь без тебя вернусь! Лармит мне поперёк шеи мечом проведёт, Хеннан сковородой добавит, и каждый из твоего племени мне ещё на могилу плюнет! Если будет могила. — Тогда, Мирина, заметишь если, что к тому идёт, так свидетельствуй, что такой был мой вам наказ. — Да и как я дойду? — Потихонечку. А я шуметь буду, чтобы все твари в округе ко мне побежали. Всё, идите, а мне ещё Аннет и Бернона вызволять. Вряд ли сработает… но только если, чтобы приободрить, то и худшую глупость вслух и уверенно пообещать не стыдно! Халет верила, что осмотрительности им хватит, что Рахиль всё сделает, а Мирине даст убежать. Воительница ковыляла, тяжело опираясь не столько на девочку, сколько на копьё, будь то из гордости или из жалости, а малая просила всё не щадить. Ступая туда, куда умчалось раненое чудовище, она оглянулась вслед тем, кто уходил в безопасность, и… одиночество? Не совсем. У неё есть племянник и невестка. Да и вот её дети — целое племя. Вот почему она никогда по-настоящему не одинока, даже если сердце кое по кому не мёртвому, но потерянному ноет и скорбит. Её ждут в лагере, но сильней её ждут там, в опасности. И Халет пошла. Вдумчиво. Осторожно. Она проверяла свой путь копьём, пачкала пальцы в тёмной жиже, и похожей, и нет на орочью кровь. Слушала. А шумом, который она обещала, стала песня, первая же, после всего, пришедшая ей на ум. Об одиночестве. С самоиронией, рождавшейся легко и хлёстко. Одна пошла, никогда не плачет, ничему в этом лесу больше не верит, и разве что не крадётся, как дикий зверь. Сгущающиеся тенёта ловили эхо её голоса, и потому лес долго молчал. Выходит, всякое прошлое эхо только мерещилось! Молчал, когда нашла лежащее в стороне чужое копьё. Сохранял тишину, когда остановилась напротив впадины между небольшими холмами, сети над которыми нависали шатром. По всем признакам, искомое — здесь, укрытое саваном… но нет. Если там что-то шевелится, как говорила Мирина, значит, ещё не покойники. Халет оставила на могучем корне насечку, ломая для грубых движений и без того рваное, горькое пение — так потом убедится, что туда выбежала, не по глазам сориентировавшись, а ощупав. И она услышала вдруг голос. Чёткий, как ничто прежде, со стороны треклятого дурманящего ручья. — Халет. Зажмурилась, остановила руку. Злость вскипела пополам с болью. — Убирайся! Тебя всё равно здесь нет. — Вот моя рука. — Вместе с сердцем и раньше надо было её протянуть! А кинжал тот, прощальный его подарок, в ножны всё-таки бережно убрала. Любовь их обречена, проклята и разбита вдребезги, а воспоминания о ней всё равно отдалённо греют и осязаемо берегут. Когда Халет повернулась, никто там, конечно же, не стоял. А стоило углубиться в гнездо всего лишь на пять шагов, как капли сверху… выдали затаившегося на сетчатом своде врага. Стоило им глазами встретиться, как чудище сразу изогнулось и почти что задело жалом. Халет едва отскочила, задержала его копьём, выцедив каплю яда. Они поборолись… и отскочили друг от друга. Тварь растопырила лапы, закрывая ими свою тканную норку. Там, за ней, было видно, как расширяется логово, и близко ко входу висит кокон, размером как раз с человека. Значит, придётся сразиться. Только в этот раз не плясать под ногами, скорей раззадоривая, чем угрожая, а бить в лапы. В голову. Туда, где панцирь её, соединяется, как пластинки брони, но без кольчуги под ней. Крик. Бросок. Дрянь привыкла, очевидно, кидаться сама, а не что на неё кидаются с воплями, в морду и не с раздутой сверх меры спины! Кончик копья соскользнул вниз, едва не воткнувшись в землю, и как раз удобно Халет сдвинула древко, чтобы поймать на него удар. Раз она переборола, вторым ударом кончик воткнула в лапу и провела ребром, едва её не отрубив, на третий удача ей всё-таки изменила. Тварь жвалами своими так крепко схватила копьё, что смогла головой помотать, а Халет за ней, как тряпичная кукла, влево, вправо, влево, ногами цепляя мягкую пелену… Пальцы разжались. Халет врезалась в стенку, мягко плюхнулась на ноги, едва-едва сумев на них удержаться. Отсюда пещерку ту стало видно ещё лучше, и взгляд упал на столбики-коконы и на… разломанный щит. Сердце удар пропустило, а разум — момент, когда хвалатками своими тварь поймала её за ногу и разинула отвратительную свою пасть… Пинок выиграл пару секунд. Подол и всё, что на поясе, резко задралось к груди… и кое-что Халет сразу схватила. Движение, звон, а не лязг, слабый отсвет… Слепой удар оказался метким. Голова треснула, как созревшая почка. Тварь выронила добычу и забилась то ли в панике, то ли в судорогах. Халет упала, едва успев собраться перед мягким ударом об укутанную нитями землю. А чудовище убежало из собственной норки. Сдохнет оно или зашьёт своим шёлком раны — неясно, да и совсем всё равно, ведь Халет здесь не за славой. Да и лодыжку сдавили так, что она пульсировала мерзкой болью даже через прочный сапог… Но, прихрамывая, кляня на чём свет стоит, Халет добралась-таки до ближайшего кокона. И осторожно его вспорола, с облегчением увидев внутри Аннет, грудь которой тяжело, но вздымалась. И ещё четыре кокона.

***

Чудо это, что всех нашли! А ей это отчего-то записали в подвиг. Халет вернулась с ребятишками и едва-едва ногами от свежего яда перебирающими Аннет и Бернаном, как раз когда в лагере спорили, ждать ещё или сниматься. Разговор у них такой крутой оборот принял, что Лармит стояла перед Хеннан злая, щипящая и взъерошенная, словно лесная кошка. Они обе призывали идти. Никуда не пошли ещё с полчаса слёз, благодарностей, быстрой лекарской помощи и подробных рассказов, уже сразу расползающегося по лагерю через долгожданные слухи. Халдан больше всех расспросил о подробностях, как Аннет пригнула, как Бернан ногу отсёк, как Халет изрешетила твари брюхо. Потом с Охраном долго ругался, уверяя, что девчонки мозги любят, под тихий и незаметный для него тётин смех. — Не подросла ещё, Мирина, а уже за ней очередь. Ох, душа ты моя, нашёл бы и сам ты кого поумней… Но дольше медлить не стали. Нан Дунгортеб — мёртвый лес, тихий лес, и у него из пасти только что выдернули кусок. Маленькая победа в таких местах может обернуться куда большим горем. Халет помнила и спешила. На запад. Туда, где не светит ещё, но уже снится солнце… К чему-то. А не от кого-то, кто вопреки ядовитому дурману пусть краткой вспышкой, но всё равно озарил ей тяжёлый путь.