Десять чёртовых лет

«Десять лет, — думает Джон Тэлбот. — Десять. Чёртовых. Лет». Пьер Кошон, когда-то просто мальчишка, нарушивший все пиратские планы, а теперь священник и любимчик Ричарда, спит, уткнувшись лбом Джону в плечо. Его медленное, глубокое дыхание щекочет кожу сквозь ткань рубашки. У самого Джона сна ни в одном глазу; перевозбуждение ли тому причиной, ноющая на погоду нога или охватившие воспоминания, он не знает. За окном воет ветер — должно быть, вот-вот разразится буря. Стихла бы к утру! Джон подтыкает одеяло, словно не было этих десяти лет, словно они с Пьером — отстранённым, хмурым, тоскующим по отцовской ласке — всё ещё на шхуне, и волны плещутся о борт, и Пьер с Жаном — оба одинаково хмурятся во сне, и… И так они похожи на юного Ричарда, каким запомнил его Джон. Юнгой Джон стал в четырнадцать, когда Ричарду едва исполнилось шесть, и с тех пор они виделись раз в год на протяжении пары месяцев заслуженного отпуска, который Джон почти безвылазно проводил дома. То ли восхищение, с каким младший брат слушал морские байки, то ли его умилительные попытки командовать («Ты можешь быть главным на корабле, но дома главный я!») — что-то их сблизило; и потому только Ричарду Джон признался, когда ушёл в пираты. Знал: хоть младший и учится в семинарии, он единственный из семьи отнесётся с пониманием. Так и вышло — Ричард лишь процедил: «Всегда знал, что ты пойдёшь по кривой дорожке. Это всё оттого, что ты не ходил в церковь: нет в твоём сердце Бога, одни искушения». И, поймав взгляд, прибавил тише и мягче: «Я буду молиться, чтобы этот путь тебя не погубил». Джону кажется: действия всегда давались Ричарду проще слов — по крайней мере, когда речь шла о близких, а не о пастве. Когда Джон впервые переступил порог дома, постукивая ещё не успевшей стать привычной деревянной ногой, Ричард хоть и побледнел, но тут же взял себя в руки и сказал подчёркнуто сухо: «Это ужасно, Джон, но я надеюсь, что теперь ты завяжешь с пиратством». Джон лишь хмыкнул: в попытках справиться с болью и гнетущим ощущением бесполезности он подался в помощники кока (ах, как давно он последний раз хлопотал на камбузе!) и по прибытии в порт получил предложение в следующее плавание пойти коком полноценным. Ночью Ричард проскользнул в спальню и забился под бок; Джон обнял его в ответ; и так они лежали почти до утра — без намёка на сон, проживающие один ужас на двоих. И когда через пару месяцев Джон вновь собрал вещи и отправился в порт, Ричард попросил с кривой улыбкой: «Только без головы не возвращайся, ладно?» …Но он всё-таки вернулся — позже, гораздо позже, в надежде украдкой вызнать, какой приход достался Пьеру по окончании учёбы. И Ричард — вот удивительно! — ничего не заподозрил, хотя ведь знал, что брату нравятся не только женщины, более того — в своё время добился этого признания, приперев Джона к стенке после нескольких дней наблюдения, то есть новостью этот факт не стал. Пьер добился признания практически так же. Они с Ричардом — уже не юным — и правда похожи; и даже глаза закатывают одинаково. Прошло десять чёртовых лет, а Джону кажется: они только вчера вернулись в порт, и Ричард, едва оказавшись на земле, принялся распоряжаться деньгами и хлопотать о будущем Пьера и Жана. Но нет же, Джон не так давно был в «Адмирале Бенбоу», и повзрослевшие, вытянувшиеся Жан с Жанной при виде него радостно взвизгнули, а на шею не кинулись, пожалуй, только из уважения к отсутствующей ноге. Радовались они сильнее, чем Пьеру; ну так небось брата за эти десять лет видели куда чаще. Но Джон помнит, как оба они: и Пьер, и Жан — тогда, на шхуне, признались ему по секрету, что любят друг друга. И, наблюдая за ними в трактире, видел по взглядам и жестам: ничего с тех пор не изменилось. От порыва ветра вздрагивает оконное стекло. Пьер, неохотно разлепив веки, приподнимается на кровати, убеждается, что ничего не разбилось, и встречается сонным взглядом с Джоном. — Не спится? — Нога побаливает, — с кривой улыбкой признаётся Джон. «Старею: с каждым годом суставы ноют на погоду всё сильнее, однажды я и вовсе не смогу нацепить деревяшку — до того нога разболится». — Я поговорю с врачом, — обещает Пьер, — попрошу выписать обезболивающее. — И на ощупь кладёт тёплую ладонь на культю. Помогает это едва ли, но Джон, обняв его, закрывает глаза. Десять чёртовых лет назад Пьер нравился ему как приятный юноша, вызывая чувства скорее отцовские. О, знал бы тогда Джон, что вспыхнет между ними десять чёртовых лет спустя!