Имена, записанные в Вечности

Что я скрываю за собой, скрываю за мечтой,

Все те минуты, что мы вместе провели с тобой,

Все те слова, что ты мне говорила перед сном,

Я не забуду семью, не забуду свой дом.

Мне всё больнее понимать, что ты далеко,

Осознавать, что не рядом не легко….

(Мама, Альбика Катаева)

Их жизнь на «до» и «после» разделил несчастный случай. На ступеньке «до» они были счастливой, благополучной, полной семьёй с сыном-подростком. Да, учился средне, но был очень умным, добрым, хразматичным мальчиком, опорой для своих родителей, вся семья его любила. На каждом семейном вечере он был жемчужиной, родственники хвалили и говорили как же им с Мэттью повезло. Отец семейства был на руководящей должности в крупной фирме, мать была домохозяйкой и для души занималась вязанием. Это была идеальная семья, безупречная картинка и тот редкий случай, когда она совпадала с реальностью. «После» же… Случился он — несчастный случай. Они с сыном пошли в торговый центр. Фудкорт. Они общались, кушали и ничего, абсолютно ничего не предвещало беды! Мимо пронеслись какие-то дети, снесли соус прямо Мэттью на олимпийку. Тот, конечно, расстроился, но мама поспешила успокоить его, отправила в туалет затереть грязь, чтобы потом пятна не осталось. Мэттью улыбнулся, кивнул и поднялся. Посмотрев на счастливые лица родителей, на то, как мама поглаживала подвеску с котёнком — подарок отца, которым она очень дорожила, он и не предполагал, что видел их живыми в последний раз. Ровный, фоновый, людской гул, очень приглушённый из-за закрытой двери мужского туалета, сменился криками и стрельбой. Мэттью вздрогнул, глаза в ужасе расширились. Он не решился выходить. Мальчик выключил воду и, передвигаясь на цыпочках, спрятался в одной из десятка кабинок, но в служебной, которая изнутри закрывалась на защёлку, чтобы не вызывать подозрений в случае чего, подобрав ноги, чтобы из щели их не было видно. Он затих, ожидая, когда всё кончится. Люди продолжали кричать, Мэттью сомкнул зубы так, что стало больно, сам весь сжался и съёжился. Он тихо сглотнул, дышал через раз. Чтобы хоть чуть-чуть унять панику он закрыл уши руками, но это помогло не сильно. Сердце стучало так быстро, что, казалось, скоро вырвется из груди. Так сильно, что его он слышал почти также громко, как и выстрелы. Душа кричала на весь мир, звала на помощь, но она так и не приходила… *** Две недели Мэттью находился в центре реабилитации, но срок уже подходил в концу, скоро должны были придти тётя с бабушкой и забрать его отсюда. В центре было неплохо: чистые палаты, вкусная еда, много игрушек (будь он младше, то, определённо, был бы в восторге), много интересных книг, очень корректные, тактичные, добрые воспитатели и крайне деликатные врачи. Конечно, первые дни ему не было интересно ничего. Мэттью в основном спал или просто лежал, хотя, скорее это было похоже на полубредовое состояние при высокой температуре — организму нужен был сон, восстановление после столь мощного удара по психике, который совсем не смягчал самый пик подросткового возраста, но вместо снов Мэттью видел кошмары, вновь и вновь переносясь в травмирующую ситуацию. Ему выписали лекарства, потому что по-другому было никак, с ним работали специалисты и лучше стало, но не сразу. Он даже плакал, но врач сказал, что слёзы — это самая здоровая реакция после произошедшего. О смерти родителей ему сказали практически сразу, но поверить в это он не мог. Он звал их, каждую ночь звал. Потом они не приходили и Мэттью опять плакал от бессилия. Папа никогда не запрещал ему проявлять эмоции и лить слёзы, поэтому и Мэттью проживал все чувства, не пытаясь отгородиться, наоборот, принимал их, как и советовал врач. Осознание. Апатия. Гнев. Торг. Смирение. Что только не прошёл Мэттью за это время. Он мог часами сидеть и смотреть в одну точку, думая о том, почему он тогда не вылез, почему не попытался что-то сделать. Помочь. Спасти. Он помнил то, чувство страха, паники, ужаса, которое испытал, он знал, что не вылез бы. Он ненавидел себя за это. Но, в конце-концов, не без последствий, но он встал на путь исцеления. Он свыкся с мыслью, что родители теперь остались в сердце, памяти и на многочисленных семейных фотографиях. Он был готов ехать к родственникам… …но тут произошла некая осечка. При выписке из реабилитационного центра его встретила не бабушка, не тётя… Там были органы опеки. И то, что ему сообщили… Мэттью готов был прям там упасть, схватиться руками за волосы и умереть в таком положении. От него отказались. Просто бросили на произвол судьбы. У него было столько родственников, но все как один взяли и оставили его. Когда ему это всё рассказывали он сначала не верил, а под конец обнял себя в защитном жесте, сжав края куртки в кулаках, и смотря на пол. Он закрыл глаза, стоял так, ничего не слыша из окружающего мира, словно его разом отрубили. Остались лишь Мэттью, его эмоции и его беда. Ком в горле был очень тяжёлый, желудок заболел, а низ живота свело. Звон в ушах, казалось, слышал весь мир. — Я… — хрипло произнёс Мэттью. Он не мог поверить в то, что это был его голос. Настолько он был охрипший, холодный, чужой. Дальнейшее он не смог произнести и просто сжал зубы. Ему назвали причину и тут Мэттью готов был завыть от отчаяния, словно волк. Кажется, те, кто стоял напротив, боялись, что Мэттью вернётся к прежнему состоянию. Его посадили на сидение в холл и принесли воды. Жидкость успокоила его немного, но не сделала ситуацию лучше. Причины были разные: кому-то не нужны были проблемы, у кого-то не было денег и места для ещё одного ребёнка… Женщина из опеки была предельна честна, Мэттью был за это благодарен, ведь, как известно, лучше была горькая правда, чем сладкая ложь. Теперь он хотя бы знал, что не только сирота, а преданный всеми родственниками. — Но твой дядя Арнольд и тётя Лэрион как минимум, высказали желание иногда забирать тебя на прогулку и в гости. Мэттью усмехнулся, но ничего весёлого в смешке не было. Он был полон горечи и печали. Ещё пару секунд он брал голос под контроль, а потом глухо сказал сотруднице: — Взять погостить или погулять, — он сжал губы, опустил их уголки вниз и медленно покачал головой в жесте осознания, — как собачку из приюта… Впрочем, меня же тоже теперь видимо ждёт приют, так что… Самое подходящее сравнение… — Если ты не хочешь общения, то мы… — Нет, — твёрдо сказал Мэттью, принимая окончательное решение, рвавшее все связи с родственниками, — я не желаю о них ничего знать и видеть. На этом обсуждение закончилось. Его потом ещё сотню раз спросят так ли он уверен, но Мэттью не передумает. Дело в том, что у него было две бабушки, дед, тётя и дядя по мамимой линии, тётя и три дядя по папиной линии. Это не говоря же о дальней родне. У каждого были дом, семья, дети, работа… И у Мэттью в голове не укладывалось, что абсолютно никто не захотел его забрать себе под опеку. В такой большой семье, после смерти родителей в несчастном случае, ребёнок оказался в детдоме. Звучало слишком смешно и грустно одновременно, чтобы быть правдой, но к сожалению, такова была реальность Мэттью в которой ему сейчас приходилось существовать. Они даже не навестили Мэттью, никто из них, видимо, либо было все равно, либо настолько невыносимо посмотреть ему в глаза и сказать лично, что он теперь никому не нужен, что они решили сбежать от этого. Он не мог этого понять и принять… Сразу вспомнилось, как его родители и слова не сказали, когда дяде Джереми потребовалась срочная операция и понадобилось, чтобы их дочка, двоюродная сестра Мэттью, полгода пожила у них, а ведь девочке тогда было всего восемь, с таким ребёнком проблем было куда больше! Мэттью сидел и смотрел вперёд. Сотрудники опеки стояли поодаль и пока не трогали его. Давали это всё пережить. По коже полз табун мурашек, голова кружилась, в конечностях была слабость, а глаза потихоньку становились влажные. Но он не заплакал, хватит этого. Он всегда будет оплакивать своих дорогих родителей, но никогда не станет плакать о тех, кто его предал, бросил, оставил на произвол судьбы. Мэттью справится, он сильный. Всё преодолеет. Встанет на ноги, проживёт это, переживёт и станет сильнее. Ведь он всё ещё был жив. В отличие от мамы с папой он всё ещё дышал. Ему было плохо, но главное сейчас было самого себя спасти от пучины отчаяния и бездны. Эту боль — от потери и предательства — он пронесёт с собой через всю жизнь, но не даст им сломать и погубить его. Он будет жить так, как никогда раньше, ибо так хотели бы его покойные родители. Да, Мэттью теперь был один. Ему было очень больно и страшно, но он сможет, переживёт, встанет на ноги и тогда… Всё у него будет прекрасно, он верил в это. — Я готов, — тихо сказал он, вставая, — в какой детский дом я поеду жить? Сотрудница опеки отвела глаза. Кажется, ей тоже было невероятно горько за Мэттью, но она ничего не могла сделать и решила ничего не говорить. Она натянуто улыбнулась ему и ответила: — Тебе крупно повезло, Мэттью. На наш запрос ответил очень хороший детский дом. Этот приют называется «Playcare». *** Мари и Эдвард Халларды обожали своего сына. Мэттью был их единственным, горячо любимым ребёнком и всё, что они делали, было для него, для его будущего. Он был их искоркой, частичкой их душ, их солнцем и луной, их миром. Они воспитывали его в любви, когда надо, применяя и строгость, поэтому Мэттью вырос очень добрым, сильным морально, щедрым, ласковым мальчиком. Он готов был всё отдать нуждающимся, до последнего вздоха защищать то, что ему было дорого, стоять за правду горой… О, как же они гордились им! И от того, вдвойне было больно, что пришлось бросить его. Конечно, это не было их желанием. Смерть была неотвратима, от неё невозможно было спрятаться и с ней нельзя было договориться. Но это осознание не давало облегчения, ведь Мэттью остался сиротой в таком сложном возрасте. Родители искренне надеялись когда умирали, что родственники ради их памяти позаботятся о их единственном сыне хотя бы три года до его совершеннолетия, но… Как же они были неправы… Мальчик оказался им не нужен. Для него нигде не было места, такая большая семья, а везде Мэттью оказался чужим и не нужным. — Эдди, ну почему всё так? Почему именно у нашего сына никого не оказалось, когда так нужно было. Посмотри же, смотри какой он печальный.! Мужчина положил руку жене на плечо и мягко ответил: — Родная, но ведь это наш сын, наш Мэтти. Смотри, какой он вырос: ответственный, серьёзный, добрый, справедливый. Мы вырастили… Ты вырастила прекрасного человека. Неужели, ты не видишь, что благодаря твоей любви сын пойдёт по жизни с высоко полнятой головой. Он всё сможет, всё сумеет, всего добьётся. Мэттью построит своё счастье сам, заведёт семью. А мы будем всю его жизнь следить за ним и радоваться его успехам. Мари вытерла рукавом слёзы и кивнула. И правда: сын будет счастлив, таких людей как их мальчик судьба вознаграждала. У него просто не может быть всё плохо, женщина даже мысли такой допустить не могла. Родители смотрели за его жизнью в приюте постоянно и очень огорчались, что все моменты — счастья и печали — они не могли разделить с ним, когда сын в этом очень и очень нуждался. Тем не менее, они верили в лучшее, ведь сын был в детском доме, в приличном детском доме, за ним смотрели взрослые, и он, похоже, смирился с их уходом. Конечно, они могли заглядывать в его жизнь лишь моментами, видеть обстановку в общем было не в их силах, только через призму восприятия мальчика, но даже так, они были рады… Гром грянул неожиданно. Какой-то ангел подбежал к ним, отвлёк от обсуждение мелкого вопроса и всунул небольшой, красный кристалл в руки женщине. На их вопросительный взгляд, парень лишь выдохнул: — Спускайтесь на землю, ваш сын… Вы должны быть рядом, пусть он и не почувствует этого. Возможно, это ваш последний шанс увидеть его таким, каким он был. От этих слов по коже родителей пробежали мурашки… *** — Нет! — раздался неслышимый живым, но отчаянный женский крик, смешанный с плачем. Сын ещё не понимал, что происходило, а вот родителям сразу происходящее не понравилось… Пятнадцатилетний подросток со страхом в глазах прижимался к закрывшейся за ним лабораторной двери. Он даже не знал, что на фабрике существуют такие помещения. Когда к нему подошёл мужчина в белом халате Мэттью спросил, что происходит, ведь ему сказали, что произошло настоящее чудо и, несмотря на возраст, его захотела взять в семью очень хорошая пара без детей! И тут-то стало понятно, что его просто обманули, но… зачем? Мэттью холодным тоном сказали идти за мужчиной в белом и он послушался, а что ему ещё оставалось… По дороге к ним присоединились двое охранников в защитных костюмах и когда его ввели в какую-то комнату, дали в руки нечто оранжевое. Мужчина, который его встретил, достал рацию и холодным тоном проговорил: «Объект 1322 °C доставлен в подготовительную зону 1». После этого, он посмотрел на мальчика острым взглядом. Что-то для себя поняв, он сам себе кивнул и тоном, холодным, словно ледник, сказал: — Там, — мужчина в халате показал на неприметную дверь, — примешь душ и наденешь лабораторную форму. И после того, как всё сделаешь, будешь ждать тут. Хирурги скоро будут готовы принять тебя. — Не знаю, что вам нужно, но не смейте и пальцем тронуть моего сына, слышите?! Мэттью от страха даже сначала не понял, что от него хотели, но как понял… Дыхание ускорилось. Голос срывался от стресса, он почти прошептал: — Хирурги? Но зачем? Я… ничем не болею… Мужчина резко опустил свою голову к лицу Мэттью и твёрдо, но без эмоций произнёс: — Ты болен, парень. И тебе очень-очень нужна операция. Так что не спорь и делай то, что сказано. У тебя час. Не уложишься будет худо, так что лучше тебе послушаться. Все вышли, дверь с щелчком закрылась. Мэттью сглотнул скопившуюся слюну и постарался нормализовать дыхание, но у него ничего не получалось. Когда он делал, что было сказано (выбора-то всё равно не дали) руки дрожали. С трудом, он обтёрся полотенцем и натянул на себя рубашку свободного кроя с рукавом три четверти и лёгкие, не облегающие штаны. Зеркала не было, комната представляла из себя голые стены и что-то на подобии полки-кровати, куда можно было сесть. Мэттью всё равно окинул себя взглядом и в районе груди обнаружил что-то типа бейджа, в котором находилась бумажка с написанным на ней номером, который Мэттью уже доводилось слышать — «1322C». Видимо, это какой-то личный номер, который присвоили ему. Мальчик прошлёпал босыми ногами до середины комнаты и, игнорируя полку, сел прямо на пол, скрестив ноги. Мэттью обнял себя руками, онемевшие пальцы чувствовали ткань довольно приятную, но слишком чужеродную. Мэттью было страшно, очень. Он не понимал слов про операцию. Что за операция, зачем она была ему нужна, чем он по мнению этих… врачей болел? По ощущениям, он сидел так ещё минут сорок. Желудок сводило, он давно не ел. Но больше виноват был страх. Он уже не мог сдерживать дрожь, тяжёлое дыхание, ладони быстро стали потными. Через сорок минут тот врач снова зашёл к нему. Мэттью спросил про еду, но ему отказали: — Не положено, за восемь часов до наркоза есть воспрещается. — Но я не хочу! Я не разрешаю проводить над собой никакие манипуляции! — уже откровенно крикнул Мэттью. Его обычные спокойствие и уравновешенность отошли на второй план, уступая дикой панике и животному ужасу. Врач помолчал пару секунд, вздохнул и спокойно, безэмоционально проговорил: — Юноша, ты тут не в том положении, чтобы что-то запрещать. Послушай добрый совет — успокойся, смирись, делай, что сказано, целее будешь. Мэттью замер. Чувство, что надвигается что-то плохое сковало, на него только что будто вылили ушат ледяной воды. Врач вышел. Дверь закрылась. Мэттью в этот раз уже на панике подбежал и начал стучать, звать кого-нибудь, кого угодно! — Эдди, Эдди, что они собираются сделать с нашим ребёнком, Эдди?! — истерика Мари нарастала. Мёртвая девушка вцепилась в рубашку мужа и затряслась. Мужчина, впрочем, уже не смог сказать ничего внятного, он сам нервничал и психовал, только про себя, не желая накручивать жену ещё больше. Мэттью не знал, что происходило в его комнате, но было скрыто от его глаз. Тем не менее, он сам был на пике моральных переживаний уже, поэтому, когда он осознал, что на его крики, срывающие горло, слёзы страха, которые он не сдержал, никто не придёт, а в руках уже чувствовалась боль, отдающая в плечи, он сдался. Просто съехал по стенке и уткнулся лицом в колени, обнимая их. Его трясло от страха неизвестности, сердце, казалось, упало в пятки и в ускоренном темпе стучало где-то там же, вместо всхлипов вырывалось лишь тихое, дрожащее, рваное дыхание. Никто не придёт. Не поможет. Не спасёт от страха и неизвестной, но явно ужасной судьбы (будь это иначе, его бы не обманули, он бы не сидел сейчас здесь один, на его мольбы кто-нибудь бы отреагировал…). Мэттью не предполагал что с ним сделают, что это будет за операция… Но осознавал, что ничего хорошего не будет. Он сломался. Бежать было некуда, даже территория приюта была настолько огромная и охраняемая, что это не виделось реальным, а он где-то ещё ниже… Парень забился в угол, потому что это давало хоть какое-то подобие чувства безопасности, подогнул босые ноги под себя и стал просто ждать, что будет дальше. Через некоторое время к нему ещё зашли, взяли кровь на анализ и ушли, напоследок сказав, что операция назначена на восемь утра, через три часа. Плача уже не было, слёз тоже. Мэттью сделал рваный вдох и, посмотрев вверх, в железный потолок, красными глазами, он начал молиться. Мэттью не имел привычки чуть что, сразу обращаться к Богу, но тут, в этом подземелье, где все враги, где все хотели причинить еиу вред, кажется, больше не к кому было. *** Молитвы не помогли. Мэттью стоял на пороге операционной, в которую шёл, как на казнь. Его ещё сто раз продезинфицировали и Мэттью как никогда почувствовал себя вещью. Которую можно запирать, без разрешения резать, у которой не было права слова… Изнутри на него смотрело несколько пар глаз — хирурги уже были в полном облачении, словно кузнецы, готовые сделать тяжёлую работу. Выходит, не хватало только сырья и его роль, похоже, не посчастливилось сыграть ему, Мэттью. — Добро пожаловать, подопытный «1322C», только тебя мы и ждали. Меня зовут доктор Бруно Уайт, я буду вторым хирургом, а это мой коллега — доктор Харли Сойер. Он будет основным хирургом. Мэттью заставили полностью снять всю одежду и лечь на операционный стол. Парень молчал, но так, как сейчас, страшно ему не было никогда. Он лёг, холод металлической поверхности обжёг его спину, а запах спирта въелся, казалось, в каждую клеточку тела. Исполняя этот приказ, он чувствовал себя так, словно сам забрался и улёгся на плаху. С его телом что-то делали — устанавливали какие-то датчики, где-то сбоку шумели инструментами. В вену на руке установили катетер и Мэттью окончательно понял, что всё это была не игра и осознание того, что он уже совсем не властен над своей судьбой заставило его закрыть глаза. Он ничего не хотел видеть — ни лампы, ни врачей, в теле появилась такая слабость, что, казалось, словно его тянуло к земле и скоро он пробьёт стол, землю, улетит к ядру земли и сгорит до тла, а потом восстанет, словно птица феникс и всё уже будет хорошо, но… — Маска для подачи анестезии надета, закреплена. Севофлуран готов к подаче. …так, к сожалению, не бывает. Мэттью принципиально не открывал глаза, жалел, что в ушах нет беруш. Он чувствовал себя незащищённым перед этими людьми, какое же это было ужасное ощущение! У него тряслась каждая поджилка, ускорилось дыхание, и, наверное, затряслось тело, посколько кто-то положил ему на плечо ладонь в медицинское перчатке, мягкий мужской голос сказал: — Всё хорошо, всё будет хорошо, не волнуйся. Мэттью это не успокоило. «Интересно, а тем, кого ждёт с минуты на минуту казнь говорят такие слова? «. — Начинаю подачу Севофлурана. — Обрабатываем первое операционное поле! Давайте, в темпе, у нас много работы! — прозвучал громкий, властный и в то же время нетерпеливый голос. «Мамочки!» — панически взбрыкнулась мысль и тут же ушла. Мэттью не отреагировал больше никак, у него не было ни сил, ни желания. И, кажется, он начал засыпать, он приоткрыл ещё глаза, чтобы ещё раз увидеть свет, на случай, если это был последний раз и сразу закрыл их обратно, проваливаясь в глубокий, искусственный сон. Последней его мыслью было: «Вот и… всё? «. Но Мэттью не знал, что родители смотрели и видели всё: сам процесс усыпления, то, как на теле сделали разметки, обеззаразили. Как резали, расчленяли, вырезали. Как ломали мешающие кости, отсоединяли и вытаскивали нужные. Хирурги не щадили тело подростка, кромсая его, как вздумается их гениальным, но холодным и извращённым умам. Эдварду уже было очень тяжело удержать рвущуюся к операционному столу девушку. Она сквозь слёзы кричала, умоляла хирургов остановиться, но это было бесполезно, ведь они были всего лишь призраками. Только и могли, что наблюдать, как эти безумные, жестокие люди уничтожали их сына, разбирали его по кусочкам, как конструктор. В конце-концов, Эдвард, крепко обнял Мари, она уткнулась ему в плечо, устав рваться и не в силах больше смотреть на то, что происходило. Пока жена содрогалась от горьких рыданий у него на плече, он, как раз стоящий рядом со столом, протянул призрачную руку и коснулся безвольной руки сына, утыканной иголками и проводами. Его рука ожидаемо прошло насквозь и мужчина стёр ей слёзы, идущие из его глаз. Он тоже готов был разрыдаться на месте но ему было необходимо поддерживать жену. Женщина никак не успокаивалась, ноги её уже практическ и не держали и если бы он её не обнимал, она бы прям тут и упала. Словно в бреду она повторяла: — Нет… Пожалуйста! Хватит! Хватит! Нет! Прекратите! Остановитесь! Хватит! Сквозь пеликанье приборов, напряжённые голоса врачей, звон хирургических инструментов и горестный вой любимой женщины, он прикрыл глаза и тихо шепнул: — Хватит… Господи, за что… Почему именно наш Мэттью… Сынок… — он сжался, продолжая ужерживать больше не кричащую, но тихо плачущую ничего вокруг не слышащую Мари… Женщину… Мать, которая смотрела как рвали на куски её сына и ничего не могла с этим поделать. Он прижал любимую к себе так крепко, будто хотел стать с ней единым целым и прикрыл глаза. Он больше так не мог, не мог этого терпеть. Из него вырвался хриплый вопль боли и отчаяния, — сынок… *** Эдвард и Мари стояли в камере содержания эксперементов и не могли поверить, что видели. Женщина не могла стоять самостоятельно и опиралась на мужа, который не знал, что сказать. Это была незаживающая рана на душе. Они смотрели во что превратили их ребёнка и были безутешны. Перед ними лежал не мальчик -подросток, а огромный, синий монстр, который никак не мог быть их сыном… Но он им был. По призрачной коже бешали мурашки, состояние было, словно у выжатого лимона. — Бедный, бедный наш ребёнок… — прошептал Эдвард, — сколько боли и страха пережил и сколько ещё предстоит… Мальчик мой, родной… Мари внезапно обрела силу, неизвестно, как и откуда, но она оторвалась от мужа, не плача, с серьёзным лицом подошла к кушетке, где лежало существо, опустилась перед ним на колени и положила призрачную руку на него. Не оборачиваясь к мужу, она печально, но твёрдо сказала: — Он всё равно был, есть и будет нашим прекрасным сыном и для меня он всё равно навсегда останется самым любимым и моим драгоценным ребёнком, — Эдвард аж загордился женой. Это были слова не просто человека — настоящей матери, — Мэттью, мама рядом, папа рядом, мы всегда будем с тобой что бы ни произошло, малыш…