Любить тебя

You showed me how to do (Ты показал мне, как делать это) Exactly what you do (В точности так, как делаешь ты) How I fell in love with you (Как я влюбляюсь в тебя) Когда Иуда скорбел по Христу, Кроули был с ним. Они тосковали одинаково отчаянно. Только о разном. На краю широкой и кривой горы, у порога бездны, где гнили и усыхали трупы зверей; где собирался весь сор природы. Иуда свесил ноги и бил ими по камням что есть силы. Так, что пятки его кровоточили. А позади было дерево. Сухое и старое, уродливое дерево с ветками как крючковатые пальцы. Кроули знает, что это за дерево. Он закрывает глаза и слышит, как зло трещит его кора — она трепещет от нетерпения. Горячие крупные слезы катятся по щекам Иуды из Кариота. Он сидит неподвижно, пока реки соли разъедают его лицо. Плачет беззвучно. — Скажи мне, отчего эта доля выпала именно бедному Иуде? Почему от моей любви так тяжело в груди? Кроули молчит. Он сам не ведает, зачем Бог придумал любовь. У него в груди ведь тоже чешется сердце — болит от чувства, которое ворочается и щекочется там. Кроули хотел бы знать, почему любовь всегда приводит к такому. Вот Иуда — страшный человек. Тот, кто предал Прощение и отказался от воцарения веры. Тот, о ком потом скажут "не человек — дьявол". Самый верный ученик Христа, самый честный и любящий. И что дала ему любовь? Она отняла у него то единственное, что украшало душу. Она потребовала преступления: крови, предательства, смерти. И в итоге любовь эту распяли на кресте. Подняли ее до самого неба, чтобы в любой точке земли Иуда видел, как кровоточит тело его любви, как она стенает и гибнет. И что от этого толку? Вот Кроули — искуситель, старый гадкий змий, которому Бог не дал даже имени. Тот, кто предал доверчивых людей и кончиком своего черного хвоста столкнул яблоко с древа. Самый неудачный из всех демонов: местами лишнего горел и плавился в сере, недостаточно долго падал с небес. И что дала ему эта штука — любовь? Она прокляла его вечность: заставила прятаться по городам и странам; принудила идти против своего естества. — Я не знаю, — говорит Кроули. — Будь терпелив. И Иуда терпит. Он стискивает кривые зубы и сжимает кулаки. Иисус оставил его прошлым днем. Но чувство — оно собиралось мучить его и дальше. Любовь шла за ним по пятам до самого гроба. И так больно это было, что лицо Иуды из Кариота изредка пробивала судорога. Если не всматриваться и не приближаться, начинает казаться, что у обрыва сидят близнецы. Две ржаво-рыжие головы, два костлявых и тощих тела. Они одинаково горбятся, сутулятся и вздрагивают от холодного ветра. И такие же уродливо-неправильные у них лица: острый подбородок, едва заметная полоска губ и мутно-желтые глаза. Кроули думает, что Бог их обоих лепил неохотно. Иуде склеил неровный череп — будто бы оставил в темени трещину, залил туда серы и масла. Кроули вставил два змеиных глаза: некрасивые тонкие зрачки и радужка, похожая на цвет гниющей кожи. Оба они были неправильными, неподходящими. Но любили одинаково. Когда в Саду Бог поселил Херувима с мечом, нужен был ему кто-то рядом. Тот, кто подчеркнет святую ангельскую красоту и прелесть божественного творения. Тогда Бог скатал из золы и пыли тонкую прямую. Местами оклеил ее шершавой чешуей, а потом сказал "змий". И вот Кроули ползал среди травы и деревьев. Он попадался Херувиму на глаза, чтобы тот видел его уродство. Но случилось так, что змий полюбил Херувима. И они лишились Сада. Когда Иисусу было сказано отправляться на землю — обрести воплощение из крови и плоти, стать материальным и живым —, Бог решил, что нужна его Сыну тень. Тогда он задумал сделать Иуду из Кариота. Собрал с каждого человека по пороку и вылепил из этого будущего предателя. Один глаз сделал орлиным — зорким и проворным, а другой — бледным и мертвым. И такой стал весь Иуда: наполовину свеж и молод, наполовину страшен и мерзок. Он сеял раздоры среди людей. Воровал хлеб, раздавал фальшивые деньги и без стыда врал. Ложь — было его первое человеческое слово. Но Иуда возлюбил сына Божьего, Христа. И за это был наказан. Все, что на земле любило, было отдано Богом на растерзание жестокой судьбы. Любить — значит жертвовать и умирать. Кроули думает об этом, когда смотрит на посеревшее от горя лицо Иуды. — Ты говорил с ним? — Да. Кроули пробрался к Иисусу в ту последнюю ночь. Он обратился ветром — пролетел через улицы, проскользнул в дома; принял свою стройную змеиную форму — прополз под коврами и столами. А потом вырос в человека в грязном и затхлом месте, где покорно сидел Иисус. Он не спал, он ждал. Не до конца ясно, что Кроули хотел получить от этой встречи. Развязать руки, выбрать терновые шипы из головы и спрятать под своими одеждами — не мог. При всей своей блудной и развратной свободе руки у демона были скованы. Бог сказал ему держаться подальше. Спросить, боиться ли Иисус; выяснить наконец, зачем ему столько любви под кожей — не хотел, боялся. Вдруг сын Божий взглянет на него с недоверием, вдруг сразит непорочным взглядом существо, сделанное из пепла и серы. — Что он сказал? Почему не забрал меня с собой? — сипит Иуда. У него голос похож на скрип дурно смазанной калитки. — Почему же я должен оставаться здесь — среди лжи и порока? Кроули качает головой. — Об этом он молчал. Христос не спрашивал об Иуде. Даже память о нем у него в глазах не промелькнула, даже мысль не задребезжала в голове. Хотя Кроули мог бы рассказать ему без слов. Одним взглядом поведать, что теперь станется с бедным Иудой из Кариота. Но они говорили о другом. О небе, о морях и реках, о пирогах, которые выпекают в Иерусалиме. Так, будто бы они два человека, встретившихся после долгой разлуки. Демон и Бог, болтающие о пустяках. Солнце уже сползает с неба, оставляет за собой кровавую полосу заката. Кроули смотрит на пуховые перины облаков и ищет там его следы. Где-то там горят лазурные глаза и треплется на ветру белая тога. Он встречает Иисуса. Никто не давал команд ангелу браться за эту работу. Ему можно только смотреть и не вмешиваться — об этом просил Бог еще в Саду. Но он сам решил проявить инициативу. Азирафель пел младенцу Христу колыбельные, подарил пирочинный нож. Азирафель сдувал пот со лба Иисуса на кресте. Обернулся клестой и, замарав тоненький клюв в крови, выбирал из волос Сына Божьего терновые шипы. А теперь он ждал его на небе во всеоружии: два мощных крыла, горячий круг нимба и сгусток глаз. Очень много глаз. Кроули никак не может понять, за каким облаком он прячется. Может, он соскользнул за горизонт вместе с солнцем. — Скажи, демон, — зовет его Иуда, — о своей любви. Где она? Какого размера? Как звучит? Кроули вытягивает свой длинный тонкий палец прямо в небо. — Там. Он всегда был и будет там. Иуда даже не поднимает голову. Он сам знает, как это бывает. Любить свет, сидя в тени. Делать добро, зная только о зле. Это своего рода закон мироздания. Все униженные и забытые здесь, на земле, а тянет их всегда к светлому, к чистому. Может, Кроули не предавал Азирафеля. Не смотрел, как того распяли на кресте и оставили мучительно долго истекать кровью. Но что-то злое, угольно-черное зрело у него под ребрами. Оно напоминало, что демону не нужно совершать зло, чтобы пятнать чистое ангельское существо. Если только там узнают, как близко они друг к другу стояли, как его костлявая и жилистая рука умещалась на освященной плоти, так Азирафеля сразу же развенчают. Его бросят в кипящую серу и вырвут крылья. Будет кровь, будет хруст. Будет тьма. Поэтому Кроули сидит на холодной земле и думает о том, как сладко было бы обернуть веревку вокруг своей шеи. Толкнуться один раз и взлететь уже навсегда. Но там, где у людей бьется сердце, у него гудит осиный рой — нечему останавливаться, некому умирать. Может, поэтому Иуде еще повезло. — Я пойду за ним, — говорит он. — Даже в Ад. Пусть мне нагреют котлы. Пусть наточат ножи и высушат плети. Я отстрадаю там за Иисуса. Кроули знает, что так все и будет. Они подготовили место для Иуды из Кариота еще до рождения Христа. Самая дальняя комната, самый темный угол — там нет ни юрких чертей, ни стонущих грешников. Только вечное чувство вины: чтобы когда Иуда закрывал глаза, он слышал, как шепчутся его мысли. Нет пытки страшнее. Это придумали не демоны. Даже не Люцифер. Им не разрешили прикладывать к этому свои скользкие руки. Только Он. Хлопнул в ладоши, и идеальная пыточная была готова. Там, где Он милует и нежит, не знают, что еще умеет Он карать и судить без жалости. И за что судить? За любовь! Кроули скрипит зубами. Однажды он пал. Но не потому, что Люцифер предложил ему силу и власть. Дело было вовсе не в гордыне: туманности, звезды, планеты — этого у Кроули было вдоволь. Зачем ему больше? Но Люцифер рассказал ему про любовь. Что-то такое примешал к его эфирному телу, что стало невыносимо. И так много этой любви было, что у Кроули горели волосы. У него лопались глазные яблоки, сочились светом конечности. А потом стало уже слишком ярко — Бог увидел. И тогда Кроули пал. Когда падали первые звезды, среди них был один демон. Он горел, плавился в воздухе — светлая оболочка стекала с него, как сейчас глазурь размазывается по хлебу. И никого не было рядом, потому что Люцифер и ребята пали совсем иначе. С ними случилось что-то, что до сих пор не получается произнести человеческим языком. Люди не научились еще таким словам. Но с Кроули все просто — любовь. А потом Херувим с пламенеющим мечом. Черный змий между его крыльев. Потом Азирафель — мягкий и такой манящий. И вот эта любовь стала материальной. Ее можно скатать в шарик, зажарить или высушить. Что-то с ней сделать. Но когда Иуда плачет — от той же самой любви —, Кроули становится не по себе. Он впервые думает о том, как здорово было бы уметь исцелять. Творить ангельские чудеса — лечить души и сердца. Но, кажется, нельзя помочь тому, кто был избранником Мессии. И тогда Кроули делает единственное, на что его старое демоническое существо способно. Он наклоняется к Иуде. Губами впечатывается ему в ухо: так близко, что соленость кожи смешивается. И Кроули говорит. Своим змеиным языком водит по чужой ушной раковине. Он рассказывает Иуде: о Христе, о его царстве, о мире, где они с Симоновым сыном вернутся на землю и заживут заново. Как люди. Он искушает. Ему приходится стараться: так сдержан разум Иуды. Но скоро он сдается и видит все своими глазами — Иисус с ним, он жив, он пьет вино и преломляет хлеба, чтобы разделить их со страждущими. И люди ликуют. Они просят у Христа прощения за слепоту, которая одолевала их когда-то. А он — Сын Божий, Мессия, Альфа и Омега — смотрит только на бедного и несчастного Иуду из Кариота. Так, как Кроули смотрел на звезды. Как Бог осматривал первых людей. Наверняка Азирафель осудил бы демона. Он бы надул губы, вздернул нос и недовольно взглянул бы на Кроули. Шепотом помянул бы Творца — чтобы тот простил бедного грешника. Но это был единственный выход. Кроули не умеет исцелять людей, он их усыпляет. Такое заложили в его природу. Когда Иуда повис в петле, он видел одну только любовь. Ни боли, ни хруста костей — скорбная тишина. Кроули очень старался. Он сделал все так, чтобы хотя бы последние секунды у Иуды-человека были проведены в покое. Перед лицом вечности ему нужно было отдохнуть. *** — Помнишь Иуду из Кариота? — Предателя, отвергшего царство Христа? — Азирафель задерживает вилку у самого рта, чуть приподнимает бровь. Кроули разливает им вино в высокие фужеры. — Не знаю, с каким Иудой был знаком ты, — говорит он. — Но я знал любящего и преданного человека. Это Рождество. Они заперли двери книжного и табличку "закрыто" обвили зеленой мишурой. Где-то под потолком устало блестит гирлянда — смотрит на них своими желтыми глазами, будто змея, притаившаяся среди проводов. На Кроули свитер. Он терпеть не может свитера — пушистые, колючие и слишком мягкие. Шерсть и хлопок щекочут ему спину, заставляют кровь в его человеческом теле гулять по сосудам. Нет никакой необходимости дышать сейчас — он поддерживает жизнь и без этого. Но они с Азирафелем медленно и глубоко дышат. Они совсем как люди: сердца у них по-настоящему бьются. И есть что-то еще. То самое, что сгубило тысячи людей, но при этом стало самым человеческим, самым людским чувством. Любовь, наверное — думает Кроули. — И за что же тогда этот преданный человек был навсегда отдан в руки Ада? — интересуется Азирафель. — За любовь. И они молчат. Пьют вино под хохот людей на улице. Они проходили через это уже больше шести тысяч раз — рождение Христа. Столько лет прошло, а люди все празднуют. Они любят традиции, авторитеты и памятные даты. Им нравится жарить индейку и красить яйца. Целовать друг друга под омелой. Может, дело далеко не в Христе. Дело в любви. С тех самых пор Кроули больше не видел Иуду. Его затолкали так глубоко в Ад, что даже сам Сатана к нему не доберется. Куда-то за пределами материи: в пространство, где нет ни жизни, ни смерти. Это чистый космос еще до Взрыва. План Вселенной, нарисованный Богом на молочно-белом ватмане. Но вселенская тоска с их последнего дня осталась на Кроули невидимым поцелуем. Иудиным поцелуем. И, вероятно, если бы им удалось переговорить снова, Кроули бы сказал, что все теперь понял. В смысле о любви — о целях и мотивах. Ему пришлось долго в этом разбираться. Но он все-таки не человек: для таких сложных задач у него достаточно времени. Они с Азирафелем вчера перед ужином спасли мир. Армагеддон, землетрясения, сын Сатаны и все вытекающие. Им даже вроде бы удалось обмануть Рай и Ад. И вот они греют свои тела в светлом и теплом книжном. Кроули думает, как бы ему начать диалог. Как правильно сказать об этом. — Я обманул его перед смертью. — О чем ты говоришь? — Азирафель ставит бокал на передвижной столик. — Об Иуде. Я показал ему то, что он хотел видеть, и выдал это за правду. В Лондоне снег. Мягкий и липкий. Он вальсирует на ветру, пуховой периной застилает землю. А Кроули чуть ли не плачет в книжном магазине. Ему бы обернуться змием и заползти в камин, чтобы угли грели его шершавые чешуйки. Ему бы черным вороном облететь город, раздавая прохожим проклятия. Но он рассказывает об Иерусалиме. Думает о дне, когда его любовь была похожа на чужое отчаяние. — Ох, милый... — шепотом говорит Азирафель. Он кладет ладонь Кроули на плечо. И уже только от этого ему хочется отчаянно зарыдать. — Я не мог больше ничего придумать, — говорит демон. — Я пытался рассказать ему о тебе. О том, как я чувствую к тебе... — Не нужно, — отвечает ему ангел. Он целует Кроули. Так бережно, будто благословляет. Где-то за этими губами прячется свет звезд. Кроули так скучал по нему — он тянется вперед, проводит языком по чужой коже. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к этому вкусу. В теории это всегда было между ними — знание. Они все поняли достаточно давно: на Голгофе, в Бастилии, под пулями Второй мировой. Может, Бог не покарал их именно потому, что хотел, чтобы так было. Это его эксперимент, который развивался и разрастался веками. Но теперь, когда Азирафель нежно тянет Энтони на себя, когда их губы находят общую точку, Кроули осознает, что действительно понял. Ничего не изменилось: все те же ангел и демон, та же боль под ребрами. Но так нужно. Что-то подобное чувствовал и Иуда, когда дерзнул своими губами коснуться щеки Иисуса. Любовь есть, чтобы Адаму и Еве не было скучно в широком саду; чтобы горели звезды и дули ветра, — думает Кроули. Чтобы была жизнь, нужна любовь. И эта мысль убаюкивает его. Кроули закрывает глаза и засыпает на мягких коленях Азирафеля. Ему впервые снятся звезды и туманности. И ангел с огненным мечом, от улыбки которого рассеивается холод космоса