Вишневая косточка

— Мал! Надо сваливать! — Нет! — Мал! — Я никуда не пойду! — Мал… — Мне шестнадцать. Как и тебе. Люк. Уходи, если хочешь. Серьёзно, чувак. Беги. У тебя ещё есть время… Я не могу её тут оставить. Люк смотрел туда же, куда и Малакей — на Мишель, плачущую над телом своего отца. Мёртвого Дэйва Крилли. Ноги перестали держать его. Люк сполз на пол, дрожа от подступающих рыданий. Он убил человека. И только что принял решение, определившее всю его дальнейшую судьбу — остаться, а не сваливать, как это делали буквально все в его жизни.

16 лет. Арест

Именно такая надпись появилась бы внизу экрана, если бы Люк смотрел фильм о своей жизни. Его забрали прямо из спорткомплекса «Титаник» в одной майке, промокшего, с синяками от драки в бассейне. Кудри слиплись, под глазами пролегли чёрные круги. Люк совершенно не соображал, что происходит. Его волновал лишь Мал. В полиции он узнал, что Малакея отправили в больницу из-за слишком серьёзных травм. Дэйв бил его не щадя. Но плевать на Дэйва. Он уже поплатился за то, что сотворил. Речь шла о Малакее, которого Люк увидел лишь спустя два месяца. Два ужасных, изнурительных месяца, насыщенных событиями: череда утомительных допросов, на которых Люк путался, пытаясь донести до копов насколько важной была их дружба. Затем признание, что именно Люк нанёс смертельный удар, пытаясь спасти жизнь Малакею. И… Следственный изолятор. А после — два учреждения предварительного заключения под стражу. Сначала то, что было предписано по закону, затем — то, о котором похлопотал Крис, дабы контролировать жизнь младшего брата, чтобы тот, не дай Бог, не подох раньше положенного. Но не будем забегать вперёд. Вернёмся к следственному изолятору. Как только Люку дали возможность позвонить, первым делом он набрал Крису — и не прогадал. Да, пришлось выслушать обилие мата и обвинений в тупости, но итог того стоил: старший братец пообещал, что разберется. Люк умолял полицейских о встрече с Малакеем, а потом уже — просто о звонке, но увы — вместо исполнения заветного желания он получил перевод в другое отделение — поближе к Дублину и подальше от Корка. Люка переместили в Оберстоун — учреждение для несовершеннолетних. Это и было оно — предварительное заключение до вынесения приговора.

Оберстоун

Малакей не приезжал, но присылал письма — аж целых два: тёплых и полных сожаления о том, что он ввязал Люка во всё это дерьмо. Люк отвечал на каждое запально. С чувством. Его ответы выходили куда длиннее, чем записки Малакея, и вообще не содержали ни намека на рефлексию, зато пестрили обещаниями светлого будущего: скоро увидимся, всё будет хорошо, это то же самое, что и самооборона, Крис сказал, что разберется, меня выпустят под залог… Под залог его не выпустили. Единственное, что облегчало тяжесть преступления и ускоряло ход рассмотрения дела — возраст. В ирландских тюрьмах «предварительного заключения» можно было просидеть два, три, а то и четыре года только лишь в ожидании окончательно приговора суда. Бюрократия, чёрт бы её побрал. Первые три дня Люк провёл в одиночной камере, пытаясь не свихнуться от голосов в голове. Они мерещились ему повсюду. Голос Криса. Голос отца. Вскрики Мишель. Мал-Мал-Мал. Спаси. Спаси. Мал не спасал. Мучения кончились быстро: одиночка стоила дорого, поэтому Люка перевели в общее крыло. И он был рад. Секунд пять. Внешность Люка в Оберстоуне сразу вызвала волну реакций. Худой, кудрявый, тонкая шея, длинные ресницы. Заключённые подростки (явно самый отбитый слой населения) моментально заметили его — Люк кожей ощутил эти липкие въедливые взгляды. Да и память услужливо подкинула ему рассказы Криса о том, что с Люком сделают в тюряге за «милую мордашку». Первую неделю его никто не трогал. Ребята только опасливо разглядывали его со стороны. Ещё бы. Такая статья, как убийство, не оставляла равнодушным никого из местных обитателей. Люк писал Малакею по ночам, карандашом на мелком клочке бумаги, зная, что отправлять всё это нытье не будет. Он надеялся на то, что его вот-вот заберут. Крис точно заберет. Но его не забирали. В начале следующей недели в столовой один из заключённых малолеток, самый здоровенный и грозный парниша по кличке Брик, уличил момент на обеде и подошел к Люку: — А ты ничё такой. Будешь моей девочкой? Люк замер, не донеся ложки до рта. Остальные притихли и с мерзкими ухмылками ожидали дальнейшего спектакля. Брик зловеще оскалился и показал блеснувшую в кармане робы заточку. — Не шути со мной, малыш. Люк забыл, как говорить. Он как имбецил продолжал пялиться выпученными глазищами на громадного парня и молчал. Просто потому что не мог поверить, что происходящее реально. Брик принял молчание за согласие: — Лады, после отбоя свидимся. Вечера Люк ожидал с ужасом. Он забился в самый дальний угол камеры, оттягивая момент насилия. Он даже молился. Неумело и как видел в фильмах. Сработало. Никто за ним не явился. А наутро (спасибо связям Криса) Люка перевели в Кловерхилл — взрослый следственный изолятор в Дублине. Там Люка моментально презентовали так: «Этот парнишка — собственность Криса Уолша. Его не трогать». На следующий день к Люку приставили негласную охрану — видимо, бывалые ходоки на зону и по совместительству — дружбаны Криса. Они не трогали Люка, но и не защищали его слишком уж рьяно. «Твой брат велел передать, чтобы ты вёл себя тихо и не позорил его. Если будешь хорошим мальчиком, никто тебя не тронет». Люк только кивнул. Он впервые был рад, что Крис занимается криминалом. Первое свидание, на которое Люка официально вывели, произошло почти спустя два месяца с ареста и за три дня до другого свидания, того самого, о котором Люк грезил, как наркоман о дозе. За стеклом сидел крупный с короткой стрижкой и тяжёлым взглядом мужчина. Крис. Он взирал на Люка с примесью собственничества и раздражения (впрочем, как и всегда). — Ну что, братишка, доигрался? — самодовольно протянул он. — Убил человека. Горжусь-горжусь. Наконец-то у тебя яйца выросли. Ума только не хватило ноги унести… И теперь я тут. Бегаю, знаешь ли. Хлопочу за тебя. — Извини, — тихо проговорил Люк, прекрасно зная, что Крис совершенно не любитель бега. Он не стал бы сильно запариваться из-за Люка, но зато явно заморочился над тем, чтобы Люк чувствовал себя должником. — «Извини»? Извинениями хер что решишь. Когда выйдешь, поболтаем. Понял? — Понял. Конечно, Люк понял. Только идиот бы не понял. Но лучше уж Крис. Чем какой-то левый мужик. Через три дня Люка повели на повторное свидание. И он шёл на встречу с неохотой, логично полагая, что брат уже сейчас потребует оплатить все потраченные на него усилия натурой. А этого Люк хотел бы меньше всего на свете. Но за стеклом сидел не Крис. Люка ждали встревоженные голубые глаза. Огненно-рыжие волосы… — Мал! Мал! — Люк бросился к стеклу, как умирающий от жажды — к воде. — Ты пришел! Он улыбался. Кажется, впервые за два месяца. А Малакей поджал губы и дотронулся ладонью до к стекла. Пальцы повторили контур пальцев. — Да. Привет. — Мал… — глаза бешено бегали по веснушчатому лицу, пытаясь ухватить в знакомом образе всё, каждую деталь: вот шрамы на скуле (зашивали, значит), вот ещё разводы от синяков… Волосы отросли… — Люк. Присядь, пожалуйста, — выдавил из себя Мал, и Люк тотчас же понял — сейчас он услышит что-то совсем ужасное. Улыбка застыла на его лице. Он ещё раз обвел взглядом Малакея, пытаясь разглядеть каждую его мимическую морщинку через плотное стекло. После чего качнулся назад и плюхнулся на стул. — Сел. Малакей набрал в грудь воздуха и поднял глаза на Люка. Решительно-виноватые глаза. — Я уезжаю в Лондон, Люк. Родители настаивают. Они… Я и сюда-то втайне приехал. Будет скандал. Я еле вырвался. — О, это… в их духе, — Люк усмехнулся. Сердце его рухнуло в пятки как подстреленное. — Я буду писать тебе. Обещаю. — Да-да. Всё нормально. Просто учись, живи. Если можешь — пиши, конечно. Он не будет писать. — Люк, прости… — Прощать не за что, — Люк пожал плечами настолько беспечно, насколько сумел. — Ты не виноват, что я убил человека. Просто уезжай и не парься. Мне так даже легче будет. Враньё. Малакей поморщился, как от удара. Отвернулся. И заплакал. По его скулам пополз румянец. Малакей стыдливо потер здоровый глаз и как-то уж совсем беспомощно всхлипнул. Люк смотрел на него с болью, но заплакать так и не смог. — Я буду писать, — хрипло прошептал Малакей и вновь шмыгнул носом. — Да-да, Мал. Я тоже, — тон вышел успокаивающим. — Кайфовой тебе учёбы. Ебись только в гондоне! Не спасай нацию… Люк пытался шутить, дабы как-то снизить градус напряжения и серьёзности. Малакей криво улыбнулся ему. И на этом время свидания вышло. Это была их последняя встреча, но Люк на тот момент ещё этого не знал.

Кловерхилл

Малакей честно писал. А Люк отвечал. Но письма стали приходить раз в месяц. Потом: раз в два месяца. За год Малакей прислал семь писем. Люк отправил девять. До девятнадцати лет Люк прожил не в тюрьме, а почти в пансионе. Благодаря Крису у него было много привилегий: отдельная камера (без сокамерника), доступ к более качественной еде (через закупку) и возможность не работать на общих работах — Люк помогал тюремному психологу и возился с отчётами. Конечно, за это пришлось расплатиться: Крис навещал его. Регулярно. Через свои связи он договаривался на длительные свидания без стекла. Когда такое случилось впервые, Люк знатно перетрусил. — Ну что, братишка, скучал по мне? — Крис хищно улыбнулся и тяжело оглядел Люка с головы до ног. — Я тут тебя вытаскиваю, а ты даже не позвонил ни разу. Даже спасибо не сказал. — Спасибо, Крис… — безжизненно произнёс Люк, уже догадываясь, для чего братцу понадобилось отсутствие стекла. — На, возьми! — Крис вальяжно бросил ему пачку сигарет и шоколадку. Люк нелепо их поймал, вцепившись в две бумажные коробочки как в самое настоящее сокровище. — Не болей. Ты мне нужен живым и здоровым. Когда выйдешь, отработаешь. Но отрабатывать пришлось не на свободе, а на том же свидании. Омерзительно и привычно. Но когда Люк стоял на коленях и расслаблял глотку, то поймал себя на том, что даже не паникует, а просто размышляет об одном: Как бы не блевануть? Он научился новому навыку: «быть не присутствуя». Он спасал свою кукуху в письмах, но уже не Малакею (тот перестал отвечать), а какому-то абстрактному «другу», которого ему подкинуло воображение. Этого друга Люк назвал Ли. Люк стал вести дневник, переполненный стёртыми наспех словами. Рисовал что-то на полях, что-то бездумное. В общем и целом, жизнь шла, а мир в голове Люка был куда привлекательнее, чем реальность. Диссоциация стала его верной подругой (после Ли). Люк научился смотреть в стену часами и почти не двигаться. Вовремя отключаться — это был необходимый навык в существующих реалиях. Крис приходил к нему довольно часто. Люк отрабатывал — всегда по одной и той же схеме: подарок от Криса = минет от Люка. Другие способы Крис не предлагал, да и не стал бы — Люк как-то вдруг понял, что тогда бы Крис загрыз себя за «пидорство». А так… просто минет. Ничего гейского. Врать себе — это у них наследственное. Когда в очередной раз Люка вызвали на длительное свидание, он уже прокачался в своих навыках настолько, что сумел остаться спокойным. В таком же «дзене» он пребывал, когда Крис велел встать на колени. Люк подчинился моментально. Без дрожи. Крису это не понравилось. — Работай, бездарь! — он сильно дёрнул Люка за отросшие волосы, заставив его поморщиться от боли. Но Люк не стал дерзить в ответ — а смысл? — и послушно взял в рот. «Быстрее, шире, не забывая о дыхании». «Крис кончает в рот — Люк глотает.» Всё по сценарию. Но в тот день планы слегка изменились. Крис, обычно удовлетворенный и обленившийся от оргазма, в этот раз рассвирепел. Он со всей силы размахнулся и отвесил Люку затрещину. У того отлетела голова, и заплясали мультяшные звёздочки в глазах. Люк почти завалился на бок, но Крис сцапал его за кудри и подтянул к себе. Горячий шепот опалил ухо: — Разбирательство будет раньше. Суд — послезавтра. Скажу по секрету, договорились мы на пять вместо двенадцати. Я молодец? — Ты молодец... — едва слышно прошелестел Люк, не открывая глаз и ощущая, как кровь из разбитой губы стекает в рот, смешиваясь с мерзким привкусом спермы. Крис скривился, будто его вот-вот стошнит, и оттолкнул Люка от себя. Тот упал на пол, боясь пошевелиться. Раздался звук застегивающейся молнии. — Не вставай, пока я не выйду. Шаг. Шаг. Шаг. Дверь за Крисом оглушительно захлопнулась. Люк медленно сел. Потрогал разбитую губу. Подождал минуту, потом поднялся на ноги. Слегка покачиваясь, подошел к мутному зеркалу, висящему у выхода. Заглянул в свои глаза. Глубокие и пронзительно-мрачные. Утер алую жидкость с лица. И улыбнулся своему отражению. Криво, отчасти безумно. Зубы окрасились кровью точно вишневым соком. — Ну, Люк, — тихо прошептал он сам себе. — Ты всё ещё жив. Победа, мать его. На следующий день Люк, преисполненный радостью от полученных новостей, выклянчил возможность позвонить. Ему дали десять минут на всё про всё, и Люк, сам не понимая, что надо говорить, для чего ему вообще сообщать Малакею о суде (его и без того известят, как свидетеля), побежал в камеру. Нашёл номер — Малакей указывал его в письме по приезду в Лондон — и полетел к специальной секции для звонков. Гудки он почти не слышал из-за оглушительного биения сердца. Улыбка, то и дело проглядывающаяся на губах, рассекала лицо. — Алло? — женский голос. Знакомый. Как в старые добрые времена. Люк просиял. — Здравствуйте, миссис МакКинни? — Да, это я. — Малакей дома? Будто им снова шестнадцать. И они вот-вот пойдут курить травку на спортплощадку. — А кто его спрашивает? — мать Малакея напряглась. — Это… Люк. Люк! — Люк воровато заозирался по сторонам и прижал трубку плотнее к уху, уже не в силах сдержать сумасшедшей улыбки. — Мне надо с ним поговорить, это срочно. Он дома? Пауза. Послышались шорохи. Люк закусил губу, нервно глянув на настенные часы. Хоть бы мы успели. Хотя бы пару секунд! — Он не хочет с тобой разговаривать, — зашипела миссис МакКинни, а Люк распахнул глаза и застыл, словно бы ему влепили нехуевую пощечину. — Оставь его в покое. И не звони сюда больше. Никогда! Гудки. Она бросила трубку. Люк ещё минуту стоял у стекла, глядя в пустоту. Ту-ту-ту-ту-ту — в ухе. Люк дышал. — Выходи, время вышло, — скомандовал охранник, и Люк послушно покинул кабинку, передвигаясь как на шарнирах. В анабиозе он добрался до душа. Кажется, он даже мылся. Или просто стоял, отрешенно глядя в плитку и совершая механические действия. У тела включился автопилот. Он не помнил, сколько времени провел под горячими струями. Но, очевидно, дольше разумного, раз реальность тюремной жизни напомнила ему о главном правиле: всегда будь начеку. Люк попался. Двое заключенных поджидали его в раздевалке. Вероятно, они не знали про «собственность Криса», или их не успели уведомить. Они зажали его в углу. И взяли — по очереди. Один сильно удерживал рот и фиксировал, второй "снимал напряжение". Люк не кричал. Он лишь сдавленно мычал, не контролируя поток слёз, что сами текли из глаз, пока сам он бережно спасал психику, ныряя в формалин собственных фантазий. Пока на поверхности боль волнами разрывала его тело, на дне было безопасно. Полный штиль. Калейдоскоп воспоминаний проскакивал перед внутренним взором разноцветными всполохами. Но сам Люк решил погрузиться в один эпизод: Диван. Дым от травки. Малакей держит его за талию. «А ты хочешь?». «Да», — отвечает мысленно Люк. — «Я хочу. Будь здесь. Будь со мной. Прошу». Ослепляющая боль вырвала его из воображаемого мира, и Люк жалобно заскулил. Финальный аккорд. Тело билось в агонии, пульсируя фантомными вспышками остаточных спазмов, пока Люк сползал по стене вниз, оставшись в одиночестве. После он никому не жаловался. Потому что жаловаться было некому.

Тюрьма Арбор-Хилл

Суд прошел на «ура». Крис нанял лучших адвокатов. Вердикт: 5 лет, с учётом действий, совершенных исключительно из побуждений защиты другого, плюс — несовершеннолетний возраст, а также наличие «правильного» адвоката. Люк уже отсидел два года, ему оставалось три. Он должен был радоваться, но он никак не отреагировал на решение, продолжая буравить бесстрастным взглядом скамью, на которой (по идее) должен был сидеть Малакей. Но он не приехал. Крис встретил мрачного Люка в коридоре после заседания: — Ну? Ай-да я, твой заботливый брат! Да? Ну, чего ты такой кислый, Люк? Скоро выйдешь, станешь моим напарником. Благодарности — ноль! Ты благодарен? Не вижу. Люк кивнул и промямлил что-то в ответ. Он не помнил, что. Да и разве это важно? За оставшиеся два года в тюрьме Арбор-Хилл Крис не раз посещал Люка. Люк отрабатывал, как было у них принято. И получал привилегии. В тюрьме его никто не трогал. За хорошее поведение Люку удалось выйти по УДО на год раньше.

21 год. Свобода

В двадцать один Люк вышел из тюрьмы Арбор-Хилл ещё более худым, с щетиной, короткими волосами и татуировкой на шее — мелкой вишневой косточкой. Крис встретил его на машине. — Садись, бездарь. Жить будешь у меня и делать, что скажу. — Хорошо. — «Хорошо»? Нет, Люк. Это нехорошо. Я из-за тебя столько бабла потерял. — Извини. — Извини-извини. Ими не отделаешься. — Знаю. Ты отца нашел? — Да. Он сдох. Передоз. Что-то екнуло в желудке, но Люк продолжил пялиться на дорогу. Вот так всё и закончилось. Пальцы дрогнули, когда Люк выудил из пачки сигарету и закурил. — Не воняй в моей машине. Совсем охуел?! Люк поднял руки в знак защиты, а Крис вытащил сигарету из его рта и выбросил в окно. — Ещё раз ты такое вытворишь, я тебе её в задницу запихну, понял?! — В задницу не надо! — Люк театрально изумился, а затем плотоядно усмехнулся, насладившись эффектом от двусмысленности фразы. А эффект был: Крис задышал и насупился. И в угрюмом молчании довез их до пункта назначения. Люк был отчасти счастлив. Дом Криса в Дублине был далек от звания роскошного особняка. Просто дом. Два этажа. Гараж. Ничего необычного. Крис отвел для Люка мелкую комнатушку над гаражом: старый диван, тумбочка, покоцанное одеяло. Стены с обшарпанными белыми обоями. — Жить будешь тут. Не воняй. Не трогай мои вещи. Я позову — придёшь. Иначе… знаешь, что будет. — Знаю! Люк буквально вплыл в пространство, как призрак. Странно. Всё было странно. И холодно. Когда Крис ушел, Люк опустился на диван и обнял колени. — Вот мы и дома, Люк. Радости это знание не принесло.

Люку 23 года

Крис дал ему работу: контролировать мелких дилеров. И Люк отлично с этим справлялся. Наркоту он не употреблял ни в каком виде — Крис запретил. «Ты мне нужен трезвым», — сказал он однажды, и Люк ещё ни разу не посмел его ослушаться. По ночам Люк сидел в своей комнате и рисовал в тетрадке. Бассейн, рыжие волосы, голубые глаза. Потом доставал зажигалку и смотрел, как пламя пожирает знакомые черты. Странный успокаивающий ритуал. Однажды он решил прекратить рисовать и переключиться на что-то ещё. И выбрал пространство своей комнаты. Люк поставил на подоконник банку с полевыми цветами, купил краску, содрал осточертевшие обои, покрасил стены в тёмно-бирюзовый и притаранил винтажный торшер, купленный со скидкой у старушки-соседки. Когда Крис соизволил посетить «опочивальню» Люка, то с порога принялся орать: — Ты что тут устроил, пидор?! — Просто хочу, чтобы было красиво! — парировал Люк, очаровательно улыбнувшись. — Красота спасёт мир, Крис. Не слышал? Отчего-то в тот день Крис не избил его. Он просто проглотил дерзость и вылетел из комнаты, хлопнув дверью. Ночью, конечно же, Люк за это поплатился. Незыблемая константа его мира. Да, стоило бы отметить, что в этот период секс для Люка существовал исключительно в виде минета. Это стало происходить редко, в основном после особо удачных сделок, Крис приходил пьяным и заставлял Люка встать на колени. Люк и не думал сопротивляться. А после, когда Крис уходил, Люк придумал себе новый ритуал: он поднимался на крышу гаража, садился на край, свешивал ноги и начинал петь. Фальшиво мурлыкал себе под нос разные мотивы, а потом расходился и выл во все горло. Соседи жаловались. Люку было плевать, ровно до того момента, пока Крис не отпиздил его. С пением пришлось завязать. В двадцать три Люк стал думать: Может, сегодня что-то изменится? Может, Крис подохнет? А вдруг Малакей найдет меня и позвонит, или... я сяду на автобус и уеду в никуда. И никто меня никогда не найдет? Внутренне он, конечно, знал, что никуда не уедет. Зато позволял себе мечтать. Это стало новым успокаивающим ритуалом — представлять. Особенно в красках удавалась фантазия о звонке Малакея. Или случайной встрече. И всенепременно заканчивалось тем, что Мал говорил ему: Чёрт возьми, ты не можешь так жить! Поехали со мной в Лондон! Я помогу с работой… Люк! Давай! Как в старые добрые! Люк ломался, для приличия, а потом — всегда-всегда — соглашался. И они уезжали в закат. Перед Рождеством по заданию от Криса Люк поехал в Корк. Их старый городишко, где и хранились все воспоминания. Люка начало потряхивать, как только он въехал. После получения денег за товар, он, искусав губу до болячек, добрался до дома Малакея. В окнах горел свет. Люк вышел, прислонился к машине и закурил. Сначала одну. Потом — вторую. В окнах показались силуэты: вроде это были родители Малакея или кто-то из родственников. Они до сих пор тут живут. Надо же. А потом — Люк даже несдержанно наклонился вперёд — Малакей с совсем маленьким ребёнком на руках. Он смеялся. Какая-то девушка подошла к нему, забрала малыша, а Мал чмокнул эту девушку в губы. Жена. Ребёнок. Люк простоял на морозе 15 минут. Потом проморгался, придя в себя, и сел в машину. Он газанул так, что, наверняка перебудил половину района, но ничего не мог с собой поделать — хотелось убраться из этого места, как можно быстрее. В плейлисте выпала Take me away. И Люк впервые за всё это время заплакал. Он беззвучно давился слезами, задыхаясь и кашляя. Потом он остановился на трассе. Курил прямо в машине. — Всё закончилось, — прошептал он вслух. — Ты был прав, отец. Всё заканчивается рано или поздно. Больше Люк не фантазировал.

Люку 27 лет

И за это время мало что поменялось, разве что Люк отрастил неприлично длинные волосы, что теперь доставали ему прямо до плеч. Он всё ещё жил в комнате над гаражом. Он всё ещё работал на Криса, контролировал дилеров, иногда развозил товар, требовал деньги (без единого выстрела) и существовал. Пару раз (когда Крис был в отъезде) Люк пробовал «нормально провести время», но неизменно нажирался, трахался и просыпался чёрте где и чёрте с кем. Может, он уже успел подхватить ВИЧ — он точно не знал. Да и знать не хотел. Но он прекратил эту практику, вновь активно ударившись в трезвость и рисование. Теперь стены в его комнате украшали рисунки, слегка странные, какие-то импрессионистские: штрихи бассейна, дым, небо, рыжие закаты. Много оранжево-синего. Крису было плевать — он редко заходил в комнату Люка. А Люк наслаждался новым потоком вдохновения «жить». Он стал тайно копить деньги, каждый день откладывая по несколько евро в опустевшую банку из-под кофе. На крышке краской он намалевал одно слово «Выход» и всякий раз улыбался, когда видел его. Люк снова стал забираться на крышу гаража (но больше он не пел), просто смотрел на звёзды и курил. Фантазии уводили его в дальние страны, в которых он непременно окажется, когда накопит достаточно. — Рванём в Испанию, а? Или… в Португалию? Он не знал, куда точно, но ощущал, что ему нестерпимо не хватает тепла, солнца и места, где нет Криса. И вообще — прошлого. — Сегодня. Или завтра. И мы уедем. «Мы» — так Люк говорил о себе. Почему-то так было комфортнее. Однажды вечером он долго катался по Дублину и заехал за сигаретами. Обычный супермаркет в спальном райончике. Поначалу он не поверил своим глазам, но нет, зрение не подводило его. Малакей. Он стоял с женой, выбирая детские подгузники. Постарел, пополнел, огненно рыжий цвет волос потускнел, превратившись в ржавую медь. Малакей заметил его. Повернулся и замер. — Люк?.. — Привет, Мал. — Люк устало улыбнулся ему, почувствовав, как тон его мгновенно потеплел. «Мал». Сколько миллионов раз он мечатал произнести это вслух и не в пустоту. Малакей выразительно оглядел Люка, его кожанку, длинные кудри… Люк намеренно остановил эти разглядывания, громко проговорив: — Выглядишь… взрослым! — А ты — нет. Ты… ты на свободе? — Малакей подошел ближе и понизил голос. Его жена (блондинка, что неудивительно) тотчас же с подозрением оглядела Люка. Тот обаятельно оскалился. Сначала ей, потом — Малакею. — Давно уже. Крис мне подсобил за… маленькие услуги! — Люк игриво подмигнул Малакею и ухмыльнулся — ухмылка вышла горькой и кривой. — Как жизнь? Малакей нахмурился. И глянул чётко в зелёные глаза — на дне морских радужек кружила боль. О, нет. Не надо меня жалеть, милый. — Хорошо… дети… — Малакей явно не знал, что сказать. — Ты, эм… Волосы отрастил? Тебе… идёт. — Ха-х. Спасибочки. — Да. Ты почти не изменился, — как-то потерянно и (интимно?) выдохнул Малакей. Люк тотчас же перестал улыбаться и взглянул на Мала серьёзно. — Я думал, ты в Лондоне. — Нет, я… переехал, — Малакей отвел взгляд. И поджал губы. Будто ему стало стыдно. Люк начал догадываться, за что. — М-м. Давно? — как можно беспечнее произнёс он, уже мысленно угадывая ответ. — Семь лет назад. Тишина. Они стояли в проходе между полками недвижимыми статуями. Люк смотрел на виновато-грустную физиономию Малакея и почти ничего не чувствовал. Почти. Голубые глаза медленно скользнули по Люку снизу вверх. Взгляд Малакея задержался на шее. Вишневая косточка. Что-то в зрачках дрогнуло, пошло рябью, и Малакей вскинул на Люка взгляд, полный неожиданного осознания. Но Люк не дал ему права задать ни одного вопроса: — Я рад за тебя, — и это правда. Люк действительно был рад. Он даже не думал злиться на Малакея. Тяжело злиться на тех, кого любишь, верно? — Люк, мне жаль… что я не… — начал было Малакей, то и дело соскальзывая вниманием на пресловутую татуировку. — Всё нормально. Ты сделал, что мог. Эй, Мал. Мал! Люк завладел, наконец, взглядом голубых глаз и продолжил, стараясь звучать убедительно: — У нас с тобой разные судьбы, это было понятно с самого начала. Не парься. Он улыбнулся и поднял руку: — Я пойду. До встречи! Почти бегом он устремился к кассе. Сцапал три пачки сигарет. — Люк! Бросил на кассу деньги и буквально вылетел из магазина. Кровь шумела в ушах. А сердечный ритм ненормально зашкаливал. Подойдя к тачке, Люк обернулся. Малакей стоял у витрины и смотрел ему вслед. Отсюда невозможно было разобрать взгляда, но Люк и не хотел знать «что же всё это значит». Похуй. Он улыбнулся через силу и махнул рукой — раз, другой — а затем быстро юркнул в машину. Дорога прошла, как в тумане. Люк добрался до дома и почти сразу полез на крышу. Он сидел и курил. Потом задрал голову к ночному небу и покачал головой. — Знаешь, Мал… Я до сих пор не знаю, что такое любовь. Но, блять. Кажется, тогда это было оно, да? Он выпустил дым в небо и горестно ухмыльнулся. — Хотя это вроде как и не считается. Да? Но, знаешь? Мне насрать. Для меня — считается. Люк выдохнул с облегчением и, прокрутив сигарету трижды в пальцах, затушил её о кровлю. Потом вспомнил про банку «Выход», что мирно стояла среди обилия красок и холстов в ожидании своего часа. Сегодня там лежало ровно 347 евро. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Люк ещё не знал, что через три месяца Крис найдёт эту банку, высыпет оттуда все деньги и разобьёт её об стену. Не знал, что Крис изобьёт его так, что Люк две недели не сможет ходить. Не знал, что его надежда снова будет превращена в пепел. И что он в очередной раз скажет себе: «Я выберусь». И пока он этого не знал, то с легким сердцем позволял себе сидеть на крыше гаража. Смотреть на невидимые звёзды. И удалять две осточертевшие ему песни из своего плейлиста: Take Me Away и Cherry Bomb. Люк поставил новую композицию. Поправил наушники.

Каждый шанс, что у тебя есть,

Вся любовь и вся жизнь,

Вся радость и вся благодать —

Не будь нелепым, не думай об этом.

Он прикрыл глаза, поднёс сигарету к губам и смачно затянулся, покачиваясь в такт музыке.

Ты знаешь, что делает размышление

С сиянием любви и светом любви.

Сейчас каждое твоё слово…

О, я цепляюсь за него.

В эти дни это кажется правильным.

— Пра-а-а-авильны-ы-ы-ым.