Чёрная и белая роза.

Утро было тёплым, почти ласковым. Элион вышла в сад босиком — платье она выбрала лёгкое, белое, чтобы не сливаться с чёрными розами. Седрик пытался возражать насчёт обуви, но она посмотрела на него так, что он махнул рукой и остался на террасе с книгой. Она бежала по дорожкам, останавливаясь у каждого куста. Воздух пах так сладко, что кружилась голова — или это была свобода? Фобос разрешил. Сам разрешил. Она не нарушала правил, не переступала границ, но внутри всё пело от простого счастья. — Здесь слишком темно, — прошептала она, остановившись перед стеной чёрных роз. — Всё в трауре. Как будто сад никогда не радуется. Она оглянулась. Замок был далеко, Седрик не мог видеть. Чёрные цветы смотрели на неё тысячью глаз-бутонов, но она не боялась. Сегодня — не боялась. Элион присела на корточки у края клумбы. Провела пальцами по земле — мягкой, влажной, живой. Закрыла глаза и представила. Белые. Не серые, не бледные, а настоящие — белые, как её волосы, как утренний свет. Она не знала, как это работает. Но когда открыла глаза — из земли уже тянулись тонкие стебли. Робкие сначала, неуверенные. А потом распустились — хрупкие, светящиеся, совершенно белые среди чёрного моря. — Вот так-то лучше, — улыбнулась она. Белые розы росли быстро, словно питались её радостью. Элион посадила их вдоль дорожки, не много — десяток, не больше. Чтобы брат не рассердился. Чтобы просто было кусочек света. Потом она пошла дальше, к старой яблоне. Та стояла на холме, откуда открывался вид на город — серый, дымный, унылый даже в солнечный день. Элион обхватила ствол руками и смотрела вниз. Маленькие домики, узкие улицы. Люди, которых она никогда не узнает в лицо, но которые жили здесь, под властью её брата. Она знала — им тяжело. Седрик когда-то обмолвился, что налоги высоки, что не хватает еды, что дети болеют. А Фобос говорил: «Это плата за порядок». Она прижалась щекой к шершавой коре. — Мне жаль вас, — прошептала она ветру. — Я ничего не могу сделать. Простите. Слёзы подступили к глазам, но она не дала им упасть. Не здесь. Не перед чёрными розами, которые видели всё. Она обернулась. И замерла. Чёрные розы вдоль тропинки изменились. Их стебли выпрямились, бутоны повернулись в её сторону — все, как один. Они не шевелились. Они смотрели. Напряжённо, внимательно, как тысячи маленьких стражей, которые уже запоминали каждое её движение, каждый вздох. Элион вздрогнула. — Я ничего плохого не делаю, — сказала она цветам тихо. — Я просто… гуляю. Они молчали. Но она чувствовала их тяжесть на себе. Взглянула на небо — солнце уже поднялось высоко. Почти полдень. Пора возвращаться. Она пошла обратно, стараясь не смотреть на чёрные розы. Но чувствовала их взгляды на своей спине — холодные, цепкие, верные. Белые цветы, которые она посадила, уже не казались такими яркими. На фоне чёрных они выглядели потерянными. Маленькими. Обречёнными. У входа в замок её ждал Седрик. — Вы вернулись вовремя, — сказал он, окидывая её быстрым взглядом. — Его высочество будет доволен. — Да, — тихо ответила Элион, обернувшись на сад. — Надеюсь. Она не рассказала про белые розы. Не рассказала про город. Не рассказала, как плакала в ствол старой яблони. Чёрные цветы расскажут сами. Они всегда рассказывали. Она вошла в замок, оставив за спиной утро свободы — и десяток хрупких белых пятен, которым, возможно, не суждено было дожить до завтра. Обед прошёл в молчании. Фобос не сказал ни слова — ни о саде, ни о белых розах, ни о городе. Он просто ел, изредка поднимая глаза на сестру, и в этом взгляде не было ни тепла, ни холода. Только ожидание. Элион чувствовала его каждой клеткой. Вилка дрожала в руке. Она почти не притронулась к еде, хотя утром гуляла и проголодалась. Но аппетит исчез, когда она заметила, как чёрные розы за окном столовой чуть заметно покачиваются — не от ветра. Их не было. — Ты плохо ешь, — заметил Фобос, когда она в третий раз отложила кусок, не донеся до рта. — Не голодна, братик. Он не ответил. Только кивнул Седрику, и тот бесшумно убрал тарелки. — Иди к себе, — сказал Фобос, вставая. — Я приду через час. Элион поднялась. Сделала два шага к двери и остановилась. — Братик… — Через час, — повторил он, не оборачиваясь. Она вышла. Час тянулся бесконечно. Элион сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Она знала, зачем он позовёт. Розы уже доложили. Всё доложили — белые цветы, взгляд на город, слёзы у яблони. Может быть, даже мысли, которые она не произнесла вслух. Когда дверь открылась, она не вздрогнула. Уже ждала. Седрик замер на пороге. — Его высочество ждёт вас в кабинете, принцесса. Она встала. Поправила платье — то самое, белое, в котором гуляла утром. Не переоделась. Хотела, чтобы он видел её такой, какой она была в саду. Кабинет Фобоса находился в восточной башне. Туда редко заходили слуги. Там пахло деревом, старыми картами и чем-то горьким — может быть, теми самыми розами, настойку из которых брат иногда пил по ночам. Он стоял у окна, спиной к двери. В руке держал один единственный цветок — белый. Тот самый, который она посадила утром. Элион остановилась на пороге. Сердце ухнуло вниз. — Закрой дверь, — сказал Фобос негромко. Она закрыла. — Подойди. Подошла. Встала на расстоянии вытянутой руки. Смотрела на белый цветок в его пальцах — хрупкий, уже чуть увядший, словно он засох от одного прикосновения брата. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал Фобос, всё ещё глядя в окно. — Знаю, — прошептала она. — Расскажи сама. Элион сглотнула. Слова застревали в горле, но она заставила себя говорить. — Я посадила белые розы. В саду. Рядом с чёрными. — Она замолчала, потом добавила: — Мне показалось, что саду не хватает света. — Света, — повторил Фобос. Повернулся к ней. В его глазах не было гнева. Не было даже холода. Только разочарование — тяжёлое, как камень. — Ты решила, что знаешь лучше меня, каким должен быть мой сад? — Нет, братик. Я просто… — Что? — Он сделал шаг вперёд. Теперь они стояли лицом к лицу. — Просто хотела украсить? Просто пожалела жителей города? — Он поднёс белый цветок к её лицу. — Просто плакала у яблони, жалея тех, кто живёт внизу? Элион опустила голову. — Ты забыла, — продолжил Фобос тихо, почти ласково, — зачем существуют чёрные розы. Они следят за порядком. Они видят всё. И они рассказали мне не только про цветы. Она подняла глаза. — Ты смотрела на город. Ты думала о том, как им тяжело. Ты хотела им помочь. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Чем, Элион? Чем ты можешь им помочь? Ты, которая не может позаботиться даже о себе? Слёзы хлынули из глаз. Она не сдерживала их — бесполезно. — Мне просто жаль их, братик. Разве жалеть нельзя? — Жалеть — можно, — ответил Фобос. — Действовать без моего разрешения — нельзя. Он разжал пальцы. Белая роза упала на пол — тихо, почти беззвучно. — Ты хотела света в саду? — Он подошёл к столу, открыл ящик, достал небольшую чёрную вазу, поставил перед ней. — Посадишь новые. В эту вазу. В моём кабинете. Чтобы я видел, как быстро они вянут без чёрных роз. Как быстро твоя «доброта» превращается в прах без моей силы. Элион смотрела на чёрную вазу. Маленькую. Пустую. — И ещё, — добавил Фобос, садясь в кресло. — Завтра ты не пойдёшь в сад. Неделю. Чтобы запомнила: свобода, которую я даю, заканчивается там, где начинается самоволие. Она кивнула. Не плакала больше. — Возьми цветок, — велел он, указывая на белый, упавший на пол. Она наклонилась. Подняла. Стебель был сломан, лепестки помяты. — Посадишь его в вазу. Если он выживет — значит, ты заслужишь ещё одну прогулку. Если нет — сама поймёшь, что твои порывы ничего не стоят без моего благословения. Элион поставила цветок в вазу. Тот стоял криво, беспомощно, роняя лепестки на чёрное дерево стола. — Иди, — сказал Фобос, отворачиваясь к окну. — Подумай о том, что моя жестокость — это не жестокость. Это защита. От тебя самой. Она вышла в коридор. Прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза. В руке остался один лепесток — белый, чистый, который она незаметно оторвала, пока брат не видел. Она зажала его в кулаке и пошла к себе, шепча: — Я спасу тебя. Хотя бы один цветок. Хотя бы ради того, чтобы помнить. Чёрные розы за окном качнулись. Но она не смотрела на них.