Осколки ритуала

Джун очнулся в чужой постели. Свет резал глаза, в голове гудело пустотой, как в заброшенном улье. Последнее, что он помнил — запах мокрого асфальта и визг тормозов. А потом — ничего. Только серая муть. Рядом спал мужчина. Альфа. Джун чувствовал это кожей — тяжелое, давящее присутствие чужой доминанты. Свой собственный феромон, горький, как полынь, смешивался с чужим — сладковато-древесным, кедровым, с ноткой дыма. Тело ломило. Особенно низ живота — тупая, тянущая боль, на которую он не знал названия. Он попытался встать и вскрикнул: резь пронзила поясницу, а на шее, под челюстью, пульсировал свежий укус. Отпечаток сцепки. — Не дёргайся, — мужчина открыл глаза. Карие, почти чёрные, с вертикальным зрачком — возбуждённый альфа. — Ты разобьёшь имплант. Имплант? Джун медленно опустил дрожащую руку на живот. Под кожей, чуть ниже пупка, чувствовался твердый маленький узелок. Стабилизатор беременности. Для альф. Мир рухнул в одно касание. — Кто ты? — голос сел, сорвался на рык. — Что ты со мной сделал? Мужчина сел на кровати, не приближаясь. Его звали Тео. Он говорил медленно, словно успокаивал раненого зверя: три недели назад Джун попал в аварию. Потерял память на два месяца. А за эти два месяца… он замолчал, подбирая слова. — Тебя взял другой альфа. Силовой сцепкой, под феромонами подавления. Ты сопротивлялся, но он был сильнее. И старше. Он делал это много раз. — Тео сжал кулак, побелели костяшки. — Я нашёл тебя в подвале через три недели. Ты был уже беременным. Джун застыл. В горле встал ком. Он вспомнил — не словами, а телом. Чужие руки, ломающие запястья. Запах гнилого мёда, который лез в лёгкие, парализуя волю. Слепую боль принудительной сцепки, когда чужой клык рвёт загривок, а феромоны врага заставляют тело подчиниться даже без желания. Омега такую боль забывают. Альфа — нет. Слишком противоестественно. Он согнулся пополам, его вырвало желчью. Тео не прикасался к нему. Только протянул стакан воды, когда Джун затих. — Я убил его, — сказал Тео без тени хвастовства. — Через два дня после того, как вытащил тебя. Суд признал необходимую самооборону. Третий альфа в нашем треугольнике — это извращение. Меня оправдали. — А мы? — Джун поднял на него мокрое лицо. — Ты говоришь «мы». Кто ты мне? Тео опустил взгляд. И рассказал вторую часть. Он привёз Джуна в больницу. Тот был в диссоциации, почти не говорил. Но когда врачи спросили, кто даст согласие на операцию по прерыванию — ведь плод уже был на сроке, когда для альфы это опасно, — Джун, в просветлении, взял Тео за руку и прошептал: «Останься. Не дай им. Не один». Он сам попросил не удалять ребёнка. Не потому что хотел. А потому что ненавидел насильника так сильно, что отказывался делать то, что тот хотел бы — избавиться от «следа». Это была единственная доступная ему месть. А потом, уже в реабилитации, спустя неделю, среди ночи Джун сам пришёл в комнату Тео. Дрожащий, с расширенными зрачками — не от феромонов, от страха и одиночества. Сказал: «Я не хочу. Но если я сейчас не почувствую чужую сцепку, которая будет не как у него… я сойду с ума. Ты чистый? Ты не причинишь боль?» Тео дал ему слово. И сдержал. Та сцепка была медленной, почти церемониальной. Клыки только на плечо, не на шею. Джун плакал, но не отпускал. А в конце, когда связка феромонов смешалась — его горькая полынь и кедр Тео — впервые за месяц он уснул без кошмара. Так и остался. Потом была авария, потеря памяти, и всё накрылось заново. Тео замолчал. Джун смотрел на свои руки. На них были шрамы — старые, от верёвок. И новые — от того, как он, наверное, в беспамятстве царапал стены. Он не помнил Тео. Не помнил их ночь, их клятвы. Но тело помнило тепло: оно не отшатывалось от этого альфы. И помнило страх — но другой, не липкий ужас перед насильником, а трепет перед тем, кто может разбить хрупкое доверие. — Поцелуй меня, — вдруг сказал Джун. Грубо, приказным тоном — альфа не просит, он требует. — Докажи, что ты не врёшь. Тео медленно наклонился. Не схватил, не прижал силой. Просто коснулся губами уголка его рта — легче листа бумаги. Джун вздрогнул, ожидая вкус гнилого мёда. Но почувствовал только кедр и дым, и ещё что-то живое — солёное, словно Тео плакал недавно. Джун вцепился ему в затылок и поцеловал сам. Жёстко, почти агрессивно, проверяя — выдержит ли тот. Тестостерон ударил в кровь, феромоны скрутились в тугой узел. И в этом поцелуе, на грани укуса, Джун вдруг увидел обрывок: себя, сидящего на полу душевой, в крови, и голос Тео: «Ты жив. Ты жив, слышишь? Сделай вдох. Со мной. Так, ещё раз». Он отстранился, тяжело дыша. В голову вползали осколки — не весь фильм, только картинки. Руки Тео на его талии. Шепот: «Я не войду, пока ты не скажешь да». И слепое, чёрное «да», вырванное из самой глубины отчаяния, потому что настоящая боль уже случилась, а эта, эта была лечебной. — Я помню запах кедра, — прошептал Джун. — Только его. Остальное — серая грязь. Тео коснулся лбом его лба. Закрыл глаза. — Этого достаточно. Через три недели Джун вернулся на работу — корректором в издательство. Живот уже округлился, и альфа-коллеги отводили взгляды: беременный альфа — это нонсенс, биологический сбой. Джун плевал. У него внутри росло существо, зачатое в ненависти, но теперь согретое чужим теплом. Своим ли? Тео не был отцом. Но каждое утро приносил завтрак, каждую ночь сидел рядом, когда Джун просыпался в крике. Однажды среди ночи Джун проснулся от того, что кто-то лижет его шею. Тео. Во сне. Скулящий, как раненое животное, с феромоном, полным паники. — Он приснился мне, — прохрипел Тео, не открывая глаз. — Не ты. Я. Я стою в том подвале. И слышу твой крик. А дверь не открывается. Джун тогда впервые погладил его по голове — медленно, от макушки к затылку. Ещё один сломанный альфа. Два калеки, которые учились опираться друг на друга. Ближе к седьмому месяцу Тео купил кольца. Простые, титановые, без камней. Не встал на колено — они оба не умели в нежность. Просто надел на палец Джун, пока тот резал овощи для супа. — Если ты когда-нибудь захочешь уйти, я не стану удерживать, — сказал Тео. — Но ты ни разу не попытался. Даже когда вспомнил всё. Джун посмотрел на кольцо. И вспомнил последний осколок: тот самый вечер перед аварией. Он сидел на балконе, пил чай, смотрел на закат. К нему подошёл Тео сзади, обнял, положил подбородок на плечо. И Джун подумал: «Странно. С ним безопасно. С альфой, который сильнее меня — безопасно. Как такое бывает?» Ответ пришёл сам собой: потому что он держит клыки закрытыми. — Не уйду, — сказал Джун и наклонился, чтобы поцеловать Тео в уголок губ — туда, где солёный привкус его ночных слёз. — Но если ещё раз подашь мне суп с имбирём — убью. Меня тошнит от имбиря. Тео рассмеялся — первый раз за всё время, открыто, со сбитым дыханием. И Джун вдруг понял, что это тоже можно назвать любовью. Не той, что в фильмах. А той, что выцарапана ногтями из бетона, вымолена в пустой комнате, выстрадана в поцелуях, где один боится сделать больно, а другой — поверить. А потом родился мальчик. Маленький, с серыми, как у Джуна в первый день после амнезии, глазами. И запахом — ни кедра, ни полыни. Только молоко и тихий первый вздох. Тео держал его на руках, и его феромон вдруг стал сладким, почти омежьим — от счастья. Джун смотрел на них и чувствовал пульсацию импланта, который через месяц вырежут — навсегда. Боль не прошла. Она просто перестала быть главной. Главным стал этот кедровый альфа, который каждую ночь шептал в затылок: «Ты не игрушка. Ты — мой выбор». И поцелуй, который Джун научился принимать не как проверку, а как дом. В конце концов, не всякая любовь начинается с роз. Иногда — с осколков рутила, вонзившихся в ладони. Но если суметь сжать их вместе, не разжимая, — осколки превращаются в кольца.