Глубже, в самих костях

My Jekyll and Hyde, my only savior.

Is when I look into your eyes they tell no lies.

- WE ARE FURY (Demons).

В крошечной захламлённой комнатушке темно и тихо. И без того никогда не пропускающее солнечный свет грязное пыльное окно зашторено. Шум почти не проникает внутрь, потому что дом, в котором находится эта комната, которую другие - обездоленные, несчастные, вынужденные ютиться по любым попавшимся на пути дырам - назвали бы квартирой, на отшибе Йокогамы, да ещё и в аварийном состоянии. Территория вокруг огорожена и закрыта, и ищут путь внутрь только самые отчаянные. Впрочем, и они не забредают в первый подъезд этой постройки, поскольку снаружи отчётливо видно, насколько повреждён фундамент и как просел дом на этот бок. Всё выглядит так, будто готово вот-вот обломиться кривым куском на землю, а кому охота быть погребённым заживо? И всё же эта комната не пустует. Нет, следы присутствия в ней повсюду. Начать хотя бы с настоящих, на грязном полу, что ведут цепочкой от входной двери - неожиданно крепкой для такого места - к комковатому пожелтевшему от времени футону в углу. Футон этот тоже появился в этой комнате не сам собой, как и огромное старое одеяло на нём, закрывающая окно чёрная драная штора, несколько бутылок с водой, пара упаковок сухих крекеров и несколько жестяных банок с консервами. Рядом с ними, лежащими всё на том же пыльном полу с остатками скукожившейся осенней листвы, что залетела когда-то внутрь с ветром через разбитое в правом нижнем углу окна стекло, валяется два пистолета, рассыпанные патроны и нож-бабочка. Есть ещё моток бечёвки, несколько мотков клейкой ленты и упаковка анальгетика с давно истёкшим сроком годности. «Жаль, что это не яд», - думает Дазай, глядя мутными глазами на перекрученный блистер. Не раз за свою жизнь он испытывал отчаянное желание умереть, однако обычно это было вызвано его же способностью, которая будто обнуляла его изнутри, обесцвечивая мир и лишая всё всякого смысла. В настоящем Дазай смотрит то на пистолет, то на бечёвку, то на бесполезные составом таблетки, и в его затуманенном жаром мозгу рождается так много соблазнительных способов быстрого и не очень ухода из жизни. Да, совсем не на эту соблазнительность рассчитывали вывести его в том подпольном казино, куда Дазай сунулся под видом юного наивного новичка, мечтающего познать секреты игрового мастерства и тайны рецепта креплёного, закипающего в крови азарта. Но и сам Дазай тоже не думал, что всё закончится так. Афродизиак - это банальность в подпольном мире, где согласие играет свою роль не так часто, как другим хотелось бы. Его используют в самых разных ситуациях и для самых разных вещей: такая же распространённая вещь, как кокаин в клубных заведениях для золотой молодёжи. Сам Дазай никогда не использовал подобного рода химию в своей работе, однако у него есть довольно обширное и глубокое представление о том, что это такое, потому что Коё специализируется на ней. Расслабление, ублажение, пытки: она знает множество составов, доз и концентраций для достижения поставленных задач и целей. Дазай никогда особо этим не интересовался, однако в своё время Мори старался дать ему всестороннее «образование», так что он успел поработать со многими людьми в мафии и с Коё, разумеется, в том числе. Там, в казино, Дазай сразу понял, что его напиток подмешали. Это не помешало ему выпить всё до дна, потому что он был на сто процентов уверен в своём плане и его успехе. Заведение, в которое он пробрался, было связано с сетью, торгующей людьми. Почему мафия решила вмешаться? Уж не потому, что Мори решил поиграть со своими подчинёнными в белокрылых ангелов. Нет, всё дело в том, что хозяева этого «бизнеса» решили перевозить свой «товар» в контейнерах из Йокогамы в разные точки назначения морскими путями. Один из таких контейнеров по ошибке отгрузили не туда, вскрыли, и случился громкий скандал. Власти начали копать, подключилось Министерство, и Специальный отдел тут же начал проедать Мори мозги, ведь тот не просто так Босс Портовой мафии. - Я умоляю тебя, Дазай-кун, разберись с этой ситуацией, - почти слёзно попросил его Мори около двух недель назад, распластавшись по своему столу и глядя со страдальческой гримасой. - Я не хочу снова иметь дело с правительством. Ты помнишь международный инцидент, который возник из-за Верлена? Он до сих пор аукается мне в кошмарах! - Вы бессовестный ленивый интриган, Мори-сан, - фыркнул Дазай, стоя перед его столом со скрещенными на груди руками и постным выражением лица, на котором не было и капли сочувствия. - Почему я должен решать все наши проблемы? Сначала Старый Босс, потом Верлен, потом Шибусава, потом «Мимик», а теперь... - Ну-ну, Дазай-кун, - оборвал его Мори, поднимая голову и глядя с укором. - В ситуацию с «Мимик» ты сам решил вмешаться, никто тебя за уши не тянул. - Вы собирались убить Одасаку, - сухо отрезал Дазай, одарив Мори потемневшим взглядом. - Использовать, Дазай-кун, - так же сухо поправил его Мори. - Я собирался использовать его и его способность, чтобы получить то, что нам было нужно. Если бы он по итогу умер, это было бы печальное, но лишь стечение обстоятельств. Не понимаю, почему ты до сих пор злишься. Не будь он твоим другом, ты поступил бы так же. К тому же, я отпустил его, не так ли? Ода Сакуноске покинул мафию, и никто из ищеек не отправился за его головой. Мори был прав. Как бы Дазай ни лелеял свою злость из-за того, что он решил использовать и его, и Оду с Анго вслепую, не будь они его друзьями, он и в самом деле поступил бы так же. Лицензия от Министерства и выражение лица Танеды во время её передачи стоили того. К тому же, всё закончилось не так уж и плохо. Одасаку обрёл долгожданную для своей совести свободу, Дазай избавлением его от мафии искупил свой грех в виде эгоистичного втягивания его в своё время в эту самую мафию, а раскрывшийся как двойной агент Анго смог сбросить груз лжи с плеч и сделать свой собственный выбор пути в будущее, что привело его к становлению всё тем же двойным агентом, но уже для Портовой мафии в Министерстве. Да, закончилась история с «Мимик» и в самом деле не так уж и плохо. Не то чтобы Дазай собирался перестать быть мелочным и злопамятным из-за этого. Но за задание он всё-таки взялся, потому что в целом работа предстояла несложная: проникнуть в казино, собрать информацию и по возможности подобраться к управляющим кругам, чтобы вытянуть из них что-нибудь посущественней распространённых фактов и преувеличенных в желании впечатлить сплетен. На всё это у Дазая ушло чуть больше недели, а остаток второй он потратил на то, чтобы охмурить любовницу зама начальника казино. Она была легкомысленной молодящейся женщиной за сорок и славилась тем, что падка на милых молодых юношей. Дазаю с его мягкими кудрями, оленьими глазами и врождённым обаянием не составило труда подобраться к ней. Проблема возникла в финале, потому что как Дазай подмешал в её коктейль снотворное, так и она, видимо, не столь уверенная в своей неотразимости, подмешала в его виски наркотик. Никогда ещё ему не было так тяжело собирать остатки информации, её сливки. Обычно он заканчивал свои миссии с воодушевлением и чувством глубокого удовлетворения. На этот раз всему этому не было места. Пока она, уснувшая, с комфортом возлежала на застеленной шёлком пышной мягкой кровати, он обшаривал соседний со спальней кабинет её любовника, скачивая на флешки всё нужное и ненужное. Вот только делал он это не с привычной ловкостью, скоростью и попутным анализом. Нет, что бы она ни подсыпала ему, это было что-то сильное и быстро бьющее по всему организму. Возможно, новый наркотик. Возможно, он просто совсем не совместим с алкоголем. Возможно и то, что она не рассчитала дозу, торопясь подмешать препарат так, чтобы он не заметил. В любом случае, накрывать Дазая стало почти сразу, и к тому времени, как он начал выбираться из апартаментов казино, он едва осознавал себя. Казалось бы, за прошедшие часы ему должно было стать легче, но нет. Не желая появляться в штабе и уж тем более перед Мори в таком жалком виде, Дазай решил отправиться в одно из своих убежищ, и так как состояние у него было просто отвратительное, он выбрал то убежище из всех, что соответствовало этому самому состоянию. Поэтому вокруг так мало пространства, бардак и темнота. Поэтому он валяется на воняющем затхлостью и мокрым бетоном старом футоне и кутается в тёмно-серое от пыли некогда светлое одеяло. Потому что здесь он будто на своём месте, и от этого ему немного легче: пепел к пеплу, грязь к грязи. Хотя это интересный феномен, о чём Дазай не может не размышлять. Даже если его разум затуманен, он всё равно анализирует своё состояние и никак не может понять, что же такого гадкого во всём этом, что его почти тошнит. Да, его лихорадит: у него температура, тремор рук, слабость в мышцах и повышенное потоотделение. Да, у него сохнет в горле, ноют дёсны и по коже пробегают тысячи иголок каждый раз, когда он двигается, даже если едва, и одежда создаёт трение. Да, у него мутится в голове, всё плавает перед глазами, и ему трудно нормально дышать. Да, у него горит в паху и никак не спадает полуэрекция, но едва ли она причиняет большее неудобство, чем в своё время причиняли переломы в боях и глубокие раны. И всё же чем дольше он находится в этом состоянии, тем ему необъяснимо хуже. В какой-то момент Дазай понял, что это не физическое; что, чем бы это ни было, оно у него в голове, но - что это может быть? Это связано с его общим состоянием или конкретно с возбуждением? Связано ли это с препаратом как таковым или с его эффектом? Что угнетает Дазая в происходящем больше: непривычные физические ощущения или же ощущение собственной слабости, беззащитности? Последнее кажется смешным, потому что Дазай никогда не зацикливался на таких неоднозначных понятиях - он слаб в настоящем, но это не значит, что он не сможет защитить себя, если на него вдруг нападут - но и первое нелепо. Дазай никогда не был ни с мужчинами, ни с женщинами, потому что секс как таковой его не интересует, однако понятие «возбуждение» для него не чуждо. Чаще всего за свою жизнь он испытывал эмоциональное возбуждение, но и физическое порой тоже стучалось в его дверь. Это было редко и обычно в самое неурочное время и по самым странным и отчасти нелепым причинам, однако Дазай знаком с этим явлением, и никогда оно не доставляло ему такого дискомфорта; никогда не порождало этого холодного склизкого кома в груди, не существующего на самом деле, но провоцирующего на вполне реальные рвотные позывы. Скребя пальцами по краю футона, цепляя ногтями выбившиеся скатавшиеся тут и там нитки, Дазай с тихим сипом дышит приоткрытым ртом, скользя мечущимся взглядом по пространству вокруг. Что-то с этим наркотиком не так. Это ненормально, что вместо обычного возбуждения и возможного размытия или потери сознания он вызывает тревогу, которая всё глубже проникает в его кости. Дазай не раз и не два проанализировал уже своё состояние. Он понимает все симптомы и что они значат, и даже прикинул время, через которое всё должно закончиться, но его эмоции... Они ему неподвластны, как неподвластна и внутренняя дрожь, что всё нарастает, нарастает и нарастает. Сравнение на ум приходит только одно. Не раз и не два Дазай пытал людей по самым разным причинам. Способов выбивания информации он знает бесчисленное множество, как физических, так и психологических, но его любимой тактикой всегда была тактика «подвешенного состояния». Это когда ты даёшь человеку мысль, какую-то идею, а после наблюдаешь за тем, как он сам демонизирует её, возводя в абсолют и доводя самого себя до криков паники, хотя ничего ещё не случилось. Само знание того, что это что-то может случиться в реальности, доводит человека до грани. Конечно, лучше всего этот способ действует на слабаков и трусов, но бывали в практике Дазая и крепкие орешки, которые держались до последнего, но в конце всё равно не выдерживали, сдавались. Проблема в том, что во время пыток заставить человека накручивать себя легко и просто. Дазай не находится под пытками. Впрочем, даже если бы находился, он из числа единиц, с которыми его излюбленный метод не сработал бы по той простой причине, что ничьё жалкое воображение и скудный ум не способны породить что-то новое, что ещё не приходило в голову ему самому. Дазай знает обо всём, что с ним могут сделать, какие у этого будут последствия, и как с ними справиться. Не раз он попадал в плен специально, ради добычи всё той же информации. Не раз его пытали и жестоко, но не смогли добиться и единого крика. И всё же в настоящем, несмотря на тишину и уединение его убежища, Дазай чувствует себя так, словно... Это глубокая тревога. Неясный страх. Непонятная внутренняя суета. Где-то в глубине подсознания есть странное чувство, будто однажды Дазай уже испытывал нечто подобное. Гул крови в ушах бьёт набатом. Всё тело ноет, и шею и плечи ломит из-за неудобной позы, но Дазай не может лечь иначе, потому что только так видит входную дверь и только так на его пах оказывается минимальное давление одежды. Дверь. Да, она всё ещё там. Крепкая, надёжная, как и псевдоржавые решётки на окне, защищающие его тайный угол. Дазай знает, на что эта дверь способна, и всё же в эти минуты она всё больше видится ему жалкой хлипкой пародией на преграду. Как будто неважно, деревянная дверь, стальная или отсутствующая вообще: пока есть проём, пока внутрь его убежища можно зайти, там небезопасно. Это глупо. И иррационально. Дазай знает, что это убежище одно из самых удобных, тихих и неприметных. И всё же его взгляд всё чаще и чаще обращается на дверь. У него есть ощущение, что вот-вот внутрь кто-то войдёт. Это тоже глупо и иррационально, потому что вокруг никого нет, но всё внутри Дазая кричит о том, что это случится. Начавший в какой-то момент постукивать в окно дождь только всё ухудшает. Снаружи из-за этого раздаётся много неясных звуков и шелестов. Какие-то Дазай сквозь вату в голове может идентифицировать, а какие-то нет. И почему-то эти «какие-то» слышатся предвестником беды. Как будто не только Дазаю, но и всему миру вокруг нужно затихнуть, чтобы он оказался в безопасности. Только тишина с каждой минутой рушится всё сильнее, и дело не только в дожде и ветре, но и в его всё более поверхностном шумном дыхании и гуле крови в ушах, который, кажется, скоро смогут услышать все вокруг. А потом Дазай слышит это: шаги. Громкие, чёткие, размеренные, уверенные шаги, что раздаются там, за дверью, в коридоре со стороны лестницы. Дазаю жарко и тошно, но он отчётливо чувствует, как у него леденеют ладони и стопы. Эти шаги направляются в его сторону. Эти шаги становятся всё ближе и ближе, и он невольно начинает ёрзать на футоне, с глухим бессознательным стоном пытаясь отодвинуться от края футона ближе к стене. Как будто это спасёт его. Как будто это защитит его. Как будто это сделает его невидимым для того, чьи шаги вскоре замирают прямо за дверью. Дыхание Дазая тоже замирает. Когда он слышит скрежет ключа в замке, перед глазами начинают плавать тёмно-малиновые и лимонно-молниевые пятна. А потом дверь распахивается, и в проёме возникает тёмный силуэт. Какое-то время этот силуэт не двигается, а затем начинает решительно приближаться, Дазай видит протянутую к нему руку и... Он спрятался хорошо, но они обыскивают всё вокруг с такой тщательностью, что вера в его убежище с каждой секундой тает только больше. Вот где-то совсем рядом слышатся громкие шаги. Слышится ругань, звук бьющегося стекла, хлопок входной двери. Грохот, грохот, грохот переворачиваемой мебели. А потом шаги направляются в его сторону, и он замирает. Шёлк платьев и верхней одежды скрывает его, но он знает, знает, что это его уже не спасёт. Двери шкафа рывком распахиваются, грубые руки начинают шарить в одежде, распихивая её во все стороны, и в какой-то момент чужие пальцы впиваются в его волосы и с громким довольным «вот ты где, крысёныш, попался» начинают тянуть наружу и... - Не трогай меня! - кричит он, отбивая тянущиеся к нему пальцы. - Дазай? За окном сверкает молния, такая яркая, что её свет пробивается по краю штор и бросает тонкие блики на грязные стены. Секунда, две, три, и где-то вдали грохочет гром. Естественный природный звук пробивает на мгновение дикий гул крови в ушах, и Дазай часто-часто моргает, понимая, что задыхается от того, что дышит часто-часто и так поверхностно, что кислорода не хватает. Он начинает хватать воздух распахнутыми губами и тут же заходится хриплым кашлем из-за пересохшего до спазмов горла. Пелена неясной бредовой иллюзии спадает с его сознания. Нет пропахшего женскими духами массивного дубового шкафа и нет вокруг вороха шёлковых платьев. Нет и злорадствующей массивной фигуры, что тащила кого-то - его самого? - наружу. Есть только стук разошедшегося дождя, грохот грома и сидящий перед ним на корточках человек. Этот человек больше не тянется к нему, но успокаивает Дазая не этот факт, а запах, который доносит до него сквозняк: терпкая свежая цитрусовая сладость парфюма и табачная пряность дорогих сигарет. Этот запах знаком Дазаю, как знаком и тихий голос, что начал пробиваться в его будто заложенные уши вкрадчивым: - ... давай же, ответь мне. Ты ранен? Дазай, ты должен сказать мне, какого чёрта происходит. Я не буду прикасаться, но ты должен... Пелена загнанности и порождённой ею паники постепенно отпускает его, и в какой-то момент Дазай поднимает взгляд и понимает наконец-то, кого видит перед собой. В темноте его убежища ничего не видно, но рядом с Чуей лежит его включенный телефон, бело-синий рассеянный свет экрана которого позволяет увидеть лицо Чуи. Тот явно раздражён, но так же и серьёзен и очень сильно взволнован. Он хмурит тонкие брови и вглядывается в лицо Дазая так, как учёные рассматривают свои образцы под микроскопом. Вновь начав анализировать своё состояние, Дазай понимает, что всё его тело бьёт неконтролируемая дрожь. Сердце колотится будто в горле. Тело ещё слабее, чем раньше. В паху всё ещё всё горит. Дазай ненавидит это; ненавидит, что Чуя видит его таким слабым. Его начинает тошнить уже не от осознания своего положения, а физически. На языке скапливается клейкая солёная слюна, и он как никогда рад, что блевать ему, если до этого дойдёт, кроме желудочного сока нечем. - Дазай? - вновь зовёт его Чуя. - Эй, поговори со мной. Что с тобой? Босс сказал, что-то в твоей миссии пошло не по плану, и отправил меня найти тебя и убедиться, что с тобой всё в порядке. Чёрта с два, как я вижу. Ты ранен? В тебя стреляли? Ты на наркотике? Давай же, ответь, чёрт бы тебя побрал! - В порядке, - едва слышно, дрогнувшим голосом роняет Дазай, закрывая на секунду ноющие сухие глаза; не желая рассказывать обо всём, что только что пережил и что до сих пор терзает его изнутри. - Наркотик. Около четырёх часов назад. Скоро отпустит. - Ну, тебе явно дерьмово, - недовольно рычит Чуя, как делает всегда, когда волнуется за него. - Какого хрена ты попёрся сюда, а не вернулся домой? Давай, поднимайся. Мы уходим. - Нет! - дёргается в бок Дазай, когда к нему вновь тянется рука. - Нет, - повторяет тише, когда рука замирает, и повисает раздражённо-растерянная тишина. - Я никуда не пойду. Я останусь здесь и приду в себя сам. Мне не нужна твоя забота. - Не беси меня, Дазай, - с явной угрозой тихо роняет Чуя. - Тебе не станет здесь лучше. Ты знаешь, как выглядишь со стороны? Будто тебя накрыло отходняком от таблеток и приступом «Исповеди» в одном лице. Как тогда, когда мне пришлось вытаскивать тебя из петли с перерезанными вдобавок запястьями. Тебе не может стать здесь лучше, посреди этой темноты и грязи, когда тебя только что била грёбаная паническая атака. - У меня не бывает панических атак, - огрызается Дазай, сжимаясь в комок. А потом всё происходит так быстро, что он не успевает понять и действует на голых инстинктах. Лицо Чуи и его присутствия смазываются из-за его рывка вперёд. Задетый телефон откатывается в сторону, и светящийся экран переворачивается к полу. Темнота тут же набрасывается на Дазая, и его мозг на мгновение будто отключается. Снова шкаф, снова платья, снова рука в волосах и гневное шипение того, кто напал. Чужие ладони бродят по всему телу, ощупывая и оставляя после себя огненные следы, тепло которых стекает в его и без того ноющий пах, а потом цепкие пальцы впиваются в его бёдра, и он стонет, и его рвёт желудочным соком, и под громкое пыхтение того, кто пытается его удержать, он начинает биться всем телом в попытке выпутаться из сковавшей его хватки. Не осознавая, что всё это дело повторяет паническое «не трогай», «не прикасайся», «отпусти». Не осознавая, что на самом деле это всё вспышки галлюцинаций, и что в настоящем его пытаются не схватить, а удержать. - Дазай! - слышится рявком у него над ухом, пока чужие руки и колени сковывают крепким захватом. - Отпусти меня! - шипит, рычит, воет он, дёргаясь изо всех сил. - Ненавижу! Такой же, как остальные! Только и ждёшь, когда сможешь использовать меня или воспользоваться мной, или... Звук пощёчины резкий и громкий. Боль на горячей щеке ледяная и мгновенно сменяется не менее ледяным онемением. Дазай застывает. В его ушах вместо гула начинает вдруг резко звенеть тишина. В этой тишине дождь за окном вновь бьёт мерным барабаном. Свист ветра царапает дыру в стекле окна. Дазай чувствует его сырое прикосновения на голых кистях рук, шее и лице; чувствует смешивающийся с запахом мокрого бетона и пыли аромат цитрусового парфюма; чувствует, как крепко удерживает его, перевёрнутого на спину, за грудную клетку чужая ладонь, и как неприятно давит на пах чужое колено. Доли секунды на то, чтобы повернуть голову в сторону, и его рвёт уже по-настоящему, желчью и отвращением, и злостью, и тем, что осталось от паники. - Успокоился? - раздаётся над ним как никогда холодный далёкий голос. Не успокоился, нет, и тело всё ещё сходит с ума, но в мозгу будто коротнуло, и вдруг навалилась апатия. Больше не страшно, и гул крови в ушах утихает, и сердце начинает биться там, где ему законное место. Только желание сжаться в комок и исчезнуть никуда не девается. Вместо этого Дазай открывает зажмуренные глаза, впивается пустым взглядом в едва заметно светящийся в стороне телефон и глухо сипит: - Убери ногу. - А то что? - слышится всё такой же спокойный до льда в тоне голос. - Убери, - срывается на опасное шипение Дазай, поворачивая голову. - Думаешь, меня это волнует? - спрашивает Чуя, и даже в темноте Дазай чувствует его цепкий пристальный полный затаённой ярости взгляд. - Думаешь, я собираюсь воспользоваться тобой в этом твоём дерьмовом состоянии? Думаешь, это, - давление коленом на пах, и желудок вновь спазмирует, - привлекает меня? Ты слишком высокого о себе мнения, дерьмовый Дазай. Будь ты хоть в костюме стриптизёрши и взбитых сливках, я бы не посмотрел на тебя дважды. - Лжёшь, - кривит губы в опасном оскале Дазай, ненавидя вкус желчи на языке и ненавидя чужую силу, в настоящем властвующую над ним. - Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Думаешь, не умею читать, что порой написано в твоих глазах? Он ждёт отрицания, гнева, ещё одного удара в ответ на колкую злую правду. Вместо этого над ним слышится смех: тихий, глубокий, откровенно опасный. - А что насчёт твоих глаз? - сладко и откровенно насмешливо спрашивает Чуя; наклоняется вниз, прижимаясь к его уху губами, но не лаской, а готовой вот-вот впиться клыками коброй. - Думаешь, я не вижу, что написано в них? Особенно во время миссий, на поле боя, где ты глаз от меня отвести не можешь. Где ты раз за разом кутаешься в обычно распахнутый плащ, стремясь скрыть реакцию на творимое мной насилие. Так что не смей обвинять меня в дерьме, в котором сам измазан по самые уши. Из всех вещей лицемерие тебе не к лицу. А потом его нет. Только что его запах, тепло и вес давили на Дазая со всех сторон, а в следующее мгновение рядом никого нет, и если бы не звук отдаляющихся шагов в коридоре, Дазай подумал бы, что присутствие Чуи ему привиделось. Но нет, нет. Он всё ещё чувствует следы чужих прикосновений; всё ещё чувствует шлейф аромата парфюма; всё ещё видит валяющийся в стороне перевёрнутый телефон. Его экран давно потух, как и звук шагов вскоре стихает вдалеке, но дверь, которую он запер за собой, в настоящем открыта нараспашку, и Дазай знает, что найдёт в замочной скважине по ту сторону ключ. Этот ключ он сам дал Чуе когда-то; и не только этот один, но и копии всех других ключей от всех других убежищ. Потому что если и есть на свете кто-то, кому Дазай доверяет, это Чуя. Это всегда был он; только он. С трудом, но приподнявшись на дрожащих локтях, Дазай неловко садится прямо и морщится в отвращении, когда брюки оказывают давление на пах. Трясущиеся пыльные пальцы зарываются в сырые от пота у корней волосы и с силой тянут, будто это поможет привести рассыпанные бисером мысли в порядок. Глупо. Так глупо было срываться на Чую и обвинять его в том, в чём он на деле не виноват. Да, он едва ли контролировал себя в эти часы и минуты, но есть вещи настолько глупые и нелепые, что не должны быть озвучены никогда. В чём он только что обвинил Чую? Как это всё вообще сорвалось с его языка? Глупо, глупо, глупо. Чуя никогда бы не воспользовался им, никогда бы не прикоснулся к нему так, как ему того не хотелось бы. Чуя знает его так же хорошо, как сам Дазай знает Чую. Никогда тот не причинил бы ему вреда, не проявил бы в его сторону столь откровенного насилия. Да, они постоянно испытывают друг друга на прочность, постоянно изводят и доводят друг друга, и Чуя часто перегибает палку со своей силой, оставляя синяки на его коже и трещины в костях, но это другое. Дазай сам его доводит, прекрасно зная о последствиях, и не то чтобы Чуя делает всё это злонамеренно. Так просто получается в пылу их ссор и драк, и это совсем не сопоставимо с тем, в чём Дазай только что обвинил его. Чуя - это безопасность. Чуя - это убежище. Чуя - это комфорт. Чуя - это дом. Более того, они уже как два года связаны отношениями. Дазай не может точно обозначить эти отношения, как не сможет того сделать и Чуя, но эти отношения есть. Если задуматься, они связывали их с самого начала, просто находились в самых разных стадиях, как медленно, но верно созревающее вино. Встреча в пятнадцать лет, Арахабаки и правда о Рандо; год обучения у Мори и Коё, а после шестнадцать и приход Верлена, новая правда, уже о самом Чуе; граница с семнадцатью и явление Шибусавы, во время которого Дазая пришлось спасать, будто принцессу, а следом восемнадцать лет и полгода отсутствия Чуи, пока Дазай разбирался с интригами Мори, «Мимик» и своими проблемами с друзьями. Возвращение Чуи и снова парные миссии тут и там, зачистки и погони, и расследования, и преследования. Они начали с незнакомцев, а закончили доверяющими друг другу партнёрами, повязанными узами самой Судьбы через «Порчу» и «Исповедь». И это не всё. Дело было не только в доверии и готовности прикрывать друг другу спины. Дело было ещё и в неуклюжей заботе, зашивающих раны неловких пальцах, наличии под рукой запасных бинтов. Дело было в разговорах и встречах, и добровольных прогулках наедине друг с другом. Дело было в звонках и сообщениях, в играх онлайн, в записках друг другу и незначительных поначалу, но открытых секретах. Дело было в том, что чем старше они становились, тем яростнее и ревностнее защищали и охраняли друг друга. Дело было в прикосновениях, проскальзывающих тут и там, и в зарождающемся желании близости. Дело было в дрёме с головами на плечах друг друга, в неловких объятиях, в якобы случайных прикосновениях к запястьям и кончикам пальцев. Дело было в играющихся с волосами пальцах, в едва уловимых поцелуях в макушку и в делении одной сигареты на двоих - сухие потрескавшиеся губы на фильтре, непрямой поцелуй. Дело было в укрытии под одним зонтом или плащом, в разрешении Дазаю обнимать Чую со спины и пристраивать подбородок на его макушку, пока тот разглагольствует перед своими людьми весь такой серьёзный с ладонями в карманах брюк, и в совместном сне тут и там: на диване в их кабинете, на комканном футоне в очередном убежище, в мягкой кровати спальни Чуи или у него же дома на мягком ворситом ковре. Растерев лицо трясущимися ладонями, Дазай медленно неуклюже перекатывается на колени, а после не менее неловко и неуклюже поднимается на ноги. Подхватив с пола бутылку воды, он открывает её и полощет рот, сплёвывая на пол, а после выпивает залпом половину и направляется к выходу. Тело всё ещё не слушается его, и от движения мышц и ткани ощущение в паху совершенно отвратительное - ему придётся сдать кровь на чёртов анализ - но медленно и верно он покидает своё убежище и пробирается вперёд по коридору, то и дело опираясь на его стены. Шаг, ещё шаг, и ещё, и так до тех пор, пока в лицо не бьёт сырая свежесть, шелест дождя не начинает звучать чисто и громко, а впереди не показывается выход. Снаружи льёт как из ведра. Небо чёрное от туч. Тут и там в поднебесье сверкают ветви молний. Вокруг темнота и тишина, и лишь со стороны жилого района льётся тусклый рассеянный свет окон жилых домов, вывесок и фонарей. И Дазай уже собирается направиться в эту сторону, как порыв ветра приносит аромат сигаретного дыма. Повернув голову в противоположную изначальному плану сторону, Дазай замечает красный огонёк под крышей второго - соседнего - подъезда и застывший там же тёмный силуэт. Чуя. Чуя, Чуя, Чуя. Ноги сами начинают вести Дазая вперёд. Не ушёл. Не бросил. Не оставил за спиной, хотя мог и имел на то полное право, особенно после тех сказанных слов. Шаг, ещё шаг, и ещё один, и бутылка недопитой воды падает на землю, когда руки обвиваются вокруг чужой шеи, притягивая к себе. Шляпа чуть не падает туда же, когда он спихивает её подбородком и зарывается лицом в пахнущую травяным шампунем макушку, и лишь в последнюю секунду Дазай ловит её, прижимая к спине Чуи. Который просто стоит там, напряжённый и молчаливый, и ничего не делает. Который спустя несколько растянувшихся в вечности секунд громко и явно недовольно вздыхает, но всё же обнимает его свободной рукой поперёк спины, прижимая к себе так крепко, что Дазаю кажется, вокруг него сплёлся страховочный ремень. - Ты так раздражаешь, дерьмовый Дазай, - роняет он негромко и хрипло; хватка его руки на мгновение становится до эха саднящей боли крепче. - Ещё одна такая выходка, и... - Да, да, - наигранно легкомысленно отмахивается от его угрозы Дазай; только голосу его не хватает привычной стойкости и запала. - Можем ли мы уже пойти домой? - Я-то пойду, - фыркает Чуя. - Что насчёт тебя, макрель? Ноженьки-то держат? Дазай думает всё-таки уронить его шляпу в грязную лужу. Вместо этого он повисает на Чуе всем собой, и тот начинает привычно громко ругаться, поминая его род до десятого колена, потому что они уже не дети, и таскать каланчу Дазая на своей спине ему уже давно чертовски неудобно. Но, в конце концов, Дазай таки оказывается распластавшимся по его спине, пока поддерживающий его под коленями Чуя неторопливо пересекает поросшую травой ограждённую сетчатым забором территорию аварийной постройки. Дождь продолжает лить стеной, и они оба мгновенно промокают, но Дазая это не волнует. Прижимаясь к не такой уж и широкой, но тёплой и крепкой, надёжной спине Чуи, что не раз вставала стеной между ним и миром вокруг, Дазай чувствует, как его понемногу отпускает. Ему всё ещё плохо, особенно физически, но это больше не имеет значения. Что имеет значение, так это то, что Чуя рядом с ним, а это значит, что Дазаю больше не нужно ни о чём беспокоиться. Его партнёр рядом, он позаботится о нём, и скоро всё закончится, как закончится и накрывшая Йокогаму этой ночью гроза, которую часы спустя сменит яркое рассветное солнце.

|End|