Чёрный Воск.

Это был фатальный конец. Полнейший крах всему и крах всего... От периодически повторяющегося, пресловутого кошмара, тяжкого креста, что она несла долгие годы, перемалывающей трясины, то и дело норовящей засосать от кончиков ногтей, до кончиков волос, Ресса берегла себя, насколько такое казалось возможным, но, к превеликому прискорбию, не справилась. А ведь её так настойчиво и тревожно предостерегала Мара, столь рано повзрослевшая дочь, особенно по меркам поколения самой Рессы... И тем не менее, увы и ах... Как и предвещали Высшие Силы, от своего лица и от лица Ингвара, срыв случился... В результате, хоть и сомнительная перспектива весьма неплохой новой работы пролетела, словно фанера над Парижем... Да простят меня читатели, я забежала далеко вперёд, пропустив около девяти месяцев... Итак, о чём же на данный момент думала Ресса? О предстоящем, процентов на девяносто, возвращении в больницу? О разнородном гостеприимстве знакомого и по своему, уже полюбившегося персонала? О ненавистных истериках матери, о хитроватом, не по-детски серьёзном и опечаленном взгляде дочери? О беременной кошке, с откровенно символичным именем Люциферина? Об ещё не рождённой дочери Люциферины, Ануби, или же о нерождённом сыне, Люциферины, Анубисе? О Ночи - матери Люциферины? Мудрейшей, суровейшей, и вместе с тем, такой милой, такой близкой и такой преданной?.. Да, разумеется, Ресса об этом думала. Разумеется, размышления обо всём вышеперечисленном посещали уже затуманенный, всё ещё функционирующий мозг нежеланно, но ожидаемо заболевшей физически-духовной садо-мазохистки, презирательницы-приверженки собственных пагубных пристрастий и недугов... Однако самыми глубокими... Самыми трепетными. Самыми щемящими. Самыми отчаянными. Самыми спасающе-уничтожающими мыслями были мысли об Ингваре... О его пронзительных чëрно-карих, дьяволических глазах, о его аристократически-очерченных, сладких, твёрдых, бедовых, искусильных губах, которые так и хочется съесть... О его гипнотическом взоре... Властных, минутами безжалостных, минутами нежнейших руках, о его по-мужски красивых длинных, затейливых пальцах, которые мастерски играли, как на фортепьяно, на её, Рессы, томящемся, мгновенно отзывающемся, ошеломлëнном, наслаждающемся, испытуемом теле... О пальцах, которые нажимали на все нотки до такой степени виртуозно, что каждый клик расщеплял сущность блаженствующей на атомы атомов... О его, Ингвара, запахе... О, Боги Богов, этот запах мёда, воска, огня, благовоний, какой-то незримой теплоты и темноты, притягивал сверхдейственным магнитом, искушал, околдовывал... Неуклонно порабощал, превращал в наркоманку, жаждущую целительной дозы... О его, Ингвара, недавних словах... Высказанных по телефону и вгоняющих в эйфорию ожидания нирваны... Звонила Ресса вся в преддверии худшего, но нет. Худшего не произошло. Ингвар сказал, что любит, что не бросит, что останется с ней, но поругает... С этим Ресса не то, что была готова мириться, она безумно жаждала, чтоб Ингвар её отругал. А ещё лучше наказал. Выпорол. Связал. Придушил. Зацеловал до сочных, видимых засосов и до мучительно-паточной боли все её эрогенные зоны. Губы, спину, ягодицы, соски, клитор, который вспыхивал от одного лишь лёгкого касания пальца, либо вожделенного члена ведьмовского сладострастника... Какие ещё фривольности не покидали сознание Рессы?.. Воспоминания о костяшках развратотворящей ладони Ингвара, медленно, да верно погружающихся в её вагину и анус?.. Большинство смертных заголосило бы о вопиющей безнравственности и о диких извращениях, но... Ресса всегда отличалась от большинства... И то, с каким азартом Ингвар исследовал всей дланью податливые лона безусловной любительницы экспериментов... Так опасливо, неправдоподобно стеснительно, с таким запретным, и с таким непреодолимым желанием... В повседневном смысле, довольно пугающий акт, отдающий первобытностью и варварством, являл собой нечто на грани человеческого и звериного. И, совершенно фантастическим образом ставшего чем-то... Гиперъестественным. Жизненным. Остро необходимым. Сближающим до роднящего... Формирующим неразделимое... Подобно голодным охотникам, разводящим костёр, иными словами, создающим разрушительную субстанцию, дабы поджарить на вертеле отловленную дичь и насытиться, Ингвар и Ресса творили друг с другом такие вещи, которые многим покажутся неприемлемыми. Но выглядело и ощущалось сие взаимодействие, с одной стороны как аномальное, с другой же - как абсолютно нормальное, гармоничное и нужное. Ингвар уже почти полностью входил кулаком в оба отверстия Рессы, но, во избежание эксцессов, делал всё постепенно, отступая при малейших признаках дискомфорта. В свою очередь, не самая невинная из женщин, львиная, доля которых по природе больше склонна к проникновениям, чем львиная доля мужчин, Ресса очень неторопливо, нежно и мягко вводила в анус менее искушённого в этом вопросе Ингвара свой страждующий язык и настырный палец. Ингвар постанывал, громко дышал, одинаково боясь продолжения и стремясь к нему. Ни в коем случае не показывая, что слаб перед истинным и таким мощным веянием Порока... И, о Дьяволы Дьяволов! Как же невыносимо и упоительно было Рессе, больной и умирающей Рессе, смаковать в омуте памяти все эти изыски, смотреть на обнажённого, мирно спящего рядом с ней Тёмного Ангела, Сильнейшее Земное Воплощение Высших Сил, своего Ведьмака, своего любимого мужчину, продлевающего её загубленную жизнь!.. Смотреть на него, чувствовать его, любоваться им, прикасаться к нему и, на зло всему, что убивало её, на зло всем, кто её убивал, дышать им и прятаться от ужасного в прекрасном...