Долгая счастливая жизнь

Их новая квартира настоящий ужас архитектора. Едва открыв дверь, ты попадал в крошечной, узкое пространство шириной не больше двух метров, а дальше тянулся какой-то бесконечный, бесполезный коридор, заканчивающийся одинокой дверью. Длинный, ужасный, этот коридор казался чем-то поистине бесполезным. Слева от входа были раздельные туалет и ванная, а дальше крошечная кухня. Между подобием прихожей и дверью в конце коридора — была ещё одна дверь. Сергей не привык жаловаться, и делать это теперь не планировал. Достаточно было просто сказать спасибо за то, что у них двухкомнатная квартира вместо однушки, третий этаж, а не пятый и то, что их заявление на финальном этапе рассмотрения.

***

— Ну, а мне с вами нет, — выдохнул Серёжа и коротко пожал плечами. Модя тихо засмеялся, завороженный самодовольным видом Серёжи и растерянным Спартака и Беларуси. Одна только эта сцена стоила всего. И Моде так жаль было срываться на Серёже. Было так странно и неприятно видеть это глубокое, злое разочарование, плещущееся в голубых глазах. Было так жаль, но иначе он поступить не смог. Глупая детская обида выплеснулась на того, кто был роднее и любимее всех, на того, чьё разочарование жалило больнее, било сильнее, отдавалось глухой болью где-то глубоко внутри. — Душно мне с вами, понимаешь? Серёжа понимал. Понимал Модю так, как не понимал никто и никогда. И в этом же был корень их проблем. Моде хотелось бежать туда, где дышится легко, где думается просто, где нет нужды собирать справки, выписки и проходить восемь сомнительных тестов. Где не нужно было заполнять три заявления в восьми экземплярах и нести в восемь разных инстанций. Ему хотелось туда, где всё было проще. Он по-настоящему не думал о том, чтобы покинуть Союз. В конце концов, Литва тоже была частью Союза. Но едва увидев это злое разочарование в чужих, таких любимых глазах, он задумался и сам того не замечая, забрёл к брату. Тот расписывал Германию, свободную, красивую, открытую. Такую, из которой его бы выпустили куда угодно. Такую, где не нужно было стоять со свечкой над своей репутацией, лишь бы по глупости не оказаться невыездным. Такой, где не нужно было бояться и оборачиваться, такой, где своего родного человека можно было любить открыто и свободно без глупых заявлений в восьми экземплярах. И тогда он правда задумался над этим. Согласился, подумал на бедующее, что в ближайшие соревнования сбежит. В нём говорил гнев и алкоголь, в нём говорила усталость и волнение. Но он согласился, а значит Серёже придется с этим смериться.

***

Если бы с баскетбольной площадки можно было допрыгнуть до космоса, то Сергей Белов непременно бы сделал всё, чтобы у него это получилось. И так было со всем, что он делал в своей жизни. Так и цель оказаться в сборной покорилась перед привычными методами — упорные тренировки, оттачивание индивидуального мастерства и результативные игры. Он не собирался никому ничего объяснять или доказывать, хотя прекрасно знал о прохладном отношении тренеров и сомнительных методах внутренней борьбы за место. О их заинтересованности им, как подающим надежды спортсменом, куда больше говорило то, что они сами его заметили, успели протащить по половине Союза и даже вывезли за океан, где он показывал своё мастерство куда лучше, чем мог бы описать словами. Сборная никогда не была его мечтой. Она было его целью. А между ним и баскетболом никогда не стояло ничего другого. Он уже плохо помнил, что впервые подумал о Модестасе Паулаускасе, но точно помнил вывод, к которому тогда пришёл: «если он сборной, тогда и я смогу». Тогда он почти не думал о импульсивном литовце из «Жальгирис», но точно начал больше думать о нём, когда на одной из первых тренировок в сборной ему прилетело по лицу мячом. Ту мысль Сергей запомнил слишком хорошо: «Это проблема». И Модя правда стал его проблемой. Самоуверенный, импульсивный, эмоциональный — он был полной противоположностью холодному и сдержанному Сергею. Но при этом Сергей будто нутром чувствовал, что вспыльчивый литовец его человек. Несмотря на то, что умышленно засветил ему мячом в лицо. После той же самой первой тренировки они случайно встретились на улице, хотя случайной Сергей эту встречу не мог назвать. Модестас ушёл из зала в числе первых — Сергей последним. То, что самоуверенный литовец оказался под фонарём прямо напротив выхода из зала было величайшим совпадением в их жизнях. Он уставился на Сергея взглядом полным чего-то странного. Если не заинтересованности, то какого-то ожидания. Может быть ответной агрессии на удар мячом, может быть попытки подружиться, а может ещё чего. Сергей видел себя выше мелочных обид и беспочвенного восхищения, так что замер под тем же фонарём и пристально посмотрел в чужие глаза. Небольшая разница в росте, но слишком разный менталитет и темперамент словно говорили за них двоих. Сергей ожидал чего угодно, но не протянутой ладони и короткого, произнесённого почти по слогам: — Моде-стас. Сергей пожал протянутую руку, но куда проще ответил: — Сергей. На этом, тем знаменательным вечером они разошлись, так и не сказав больше ни слова. Едва добравшись до аскетичной малюсенькой комнаты в общежитии, он всё не мог понять почему Паулаускас не выходил у него из головы. Первая мысль была такой глупой и смешной, что он и вправду ухмыльнулся, едва она успела здраво оформиться в его голове. Может они родственные души? Или как сейчас было модно говорить «соулмейты». Те самые выдуманные души, что существуют только для того, чтобы найти свою вторую половинку? До этого дня Сергей был уверен, что родился целым. У большинства людей, истории которых ему доводилось слышать, было хоть что-то, что помогало найти избранного. Кто-то не видел цветов, пока не встречал того самого, у кого-то было чужое имя на руке (вот этим людям точно повезло больше всего), первая мысль о тебе твоего партнёра, первые сказанные слова или одинаковые метки, кто-то слышал мысли или делили одну боль на двоих. А кто-то как Сергей не имел ничего, словно у его души никого не было. В далеком детстве этот вопрос очень его беспокоил. У его брата, например, появлялись те же рисунки, что и у партнёра, так что прилежный и чистоплотный Саша всегда оказывался в чужих пятнах от чернил. А мама с папой слышали мысли друг друга, так что время войны хоть и было сложным, но мама всегда знала, что отец жив и скоро вернётся. А у маленького Серёжи не было ничего. Пус-то-та. Ни имён, ни слов, ни мыслей, ни боли, ни рисунков, ни знаков. Цвета он видел нормально, глаза были одинаковыми, чужой боли не испытывал и снов чужих не видел. В подростковом возрасте он отчаялся и с головой ушёл в то, что стало его отдушиной на долгие годы — спорт. Сначала легкая атлетика, потом футбол и баскетбол. И даже шахматы в его жизни были. А теперь эти непрошенные, совершенно не нужные мысли снова вернулись. Он снова думал, а есть ли кто-то на целой планете, когда идеально ему подходит? И мог ли это быть так неласково встретивший его Паулаускас? Модестас. Имя приятно лежало на языке и отдавало теплом где-то глубоко внутри. Мог ли он надеяться на это? Мог ли рассчитывать на что-то подобное? Очевидно, нет. Так, что, оказавшись на следующей тренировке, первое, что он увидел — был пристальный взгляд Модестаса. Снова какой-то ожидающий, колючий. Сергей не обращал на это внимания и, кто бы мог подумать, что это станет началом чего-то несомненно большего. И речь шла не про его успехи в национальной сборной СССР по баскетболу. Совсем нет. Официальной частью команды он стал только после неудачной, по личным ощущениям, игры в Чемпионате мира в Уругвае. Однако, едва приземлившись в родной Москве и выйдя из самолёта, перед ним вдруг возник сам Паулаускас и улыбнулся во все тридцать два. — Отметим? — Что? Свою игру хорошей Сергей не считал, но сам так и не смог понять почему тогда согласился. Просто решил, что это необходимо. Так, он оказался в маленькой квартирке Паулаускаса. Наедине.

***

Взгляд Сергея убийственный, злой, такой от которого хотелось бежать обратно в аэропорт и прыгать в первый попавшийся самолёт. Желательно, если не в другую страну, то хотя бы на другой конец Союза. Они впервые за годы совместного нахождения в сборной ехали на разных концах автобуса и повисшее в воздухе напряжение, кажется, чувствовали все. Спартак больше не плевался красивыми фразочками, а лишь тихо переговаривался то с грузинами, то с Жаром, то со своим беларуским товарищем. А Сергей молчал. Сидел один и пялился куда-то то на вечные московские пробки, то на очередное транспортное кольцо, то на стекающие капли дождя. Москва им совсем не рада и щедро поливала дождями до самого стадиона. Уже под крышей, Гаранжин тихо попросил всех разойтись отдыхать и готовиться к предстоящим тренировкам. Модестас видел, как Сергей ушёл в зал, когда остальные расходились, то и дело бросая на него странные взгляды. Жар, кажется, сожалел о разладе, Саша осуждал. Едва ли они все имели для Моди хоть какое-то значение. Едва все разошлись — дождь закончился. На улице давно стемнело, а Серёжи всё почему-то не было. Модя бы не удивился, если бы этот бешенный любитель само нагрузок сразу после аэропорта пошёл бы долбить мячом. Повинуясь странному желанию, Модя встал под фонарём и стал ждать. Вышедший из здания Сергей замер, едва взгляд коснулся Моди. А в голове сразу всколыхнулись все прошедшие годы.

***

Модестас явно ждал, когда у него развяжется язык. Этого не произошло ни после второй рюмки, ни после третьей. Учитывая их скорость потребления, им стоило притормозить и начать хотя бы разговаривать. Однако как бы ни старался, Сергей так и не смог придумать с чего стоило бы начать. — Откуда ты? — вдруг спросил Модестас. То ли от выпитого алкоголя, то ли ещё от чего, акцент его стал ещё заметнее. Сергей не сразу нашёлся с ответом. Много говорить не хотелось, а одним словом описать весь путь его семьи по Сибири было просто невозможно, так что он выбрал самый простой вариант. — Сибирь. Модестас окинул его странным взглядом, но ответ, видимо, его удовлетворил. — А я из Литвы. Родился в Кретинге, потом учился в Каунасе, там же играл в «Жальгирис». В целом этим можно было охарактеризовать весь оставшийся вечер. Модестас говорил, а Сергей слушал. И было в этом что-то правильное, что-то нужное, что-то чего всегда не хватало. Сергея считали высокомерным молчуном и за это не очень любили. Но Модестаса это совершенно не беспокоило. Когда время перевалило за одиннадцать, Сергей понял, что пора идти домой. — Спасибо за вечер. После этих слов Модестас показался ему расстроенным. Но это всегда могла быть простая тоска по бездарно потраченному времени с худшим собеседником на свете. Хуже было только разговаривать со стеной или глушить водку в одного. Может для этого Модестас позвал его? Не хотел приближаться к глубокой стадии алкоголизма и нашёл собутыльника и пустые уши? Хотя, приближаясь к полутёмной, сонной общаге, высоко натянув воротник уродливой куртки, прикрываясь от промозглого ветра, Сергей всё же думал, что это был приятный вечер. Модестас словно и не ждал от него ответных душевных излияний, а свои возлияния он закончил после пятой рюмки, словно считав нежелание коллеги допиваться если не до зеленых чертей, то хотя бы до лёгкого похмелья с утра. Почему-то Сергею отчаянно хотелось, чтобы полупустая бутылка отправилась в холодильник, а не оказалась в новообретённом товарище. Первые годы в сборной были не самыми удачными по слишком многим причинам. В команде было много ветеранов и без него вытаскивающих игру, а Гомельский не стремился помочь ему в продвижении и вполне открыто заявлял о своем прохладном отношении, но при этом Сергей оставался частью сборной, а это говорило куда больше финтов Гомельского и его косых взглядов. Эти утомительные два года были наполнены вечными перелётами-переездами Москва-Свердловск и попыткой вынести бешенный темп собственных амбиций, желаний и тренировок. Маленькой отдушиной в этом не простом деле стал Модестас Паулаускас и их периодические встречи на кухне литовца. Едва Сергею удавалось оказаться в Москве, тут же Модестас оказывался на горизонте и вот они уже сидели на расшатанных скрипучих табуретках и говорили обо всём, что приходило в голову. Теперь Сергей тоже говорил. Также сдержанно и немного, но, кажется, для Модестаса это значило куда больше, чем он старался показать. И каждый раз, едва оказавшись рядом с домом Модестаса, Сергей думал обо всё том же. Также по-детски наивно и глупо. Ведь все же в детстве в каждом встречном искали родственную душу? Вот и сейчас Сергей, также глупо, как и в детстве думал: вдруг они родственные души? Он ещё никогда не встречал человека, столь легко принимающего все его странности вроде излишней молчаливости и тотального нежелания говорить о себе больше положенного. Но Модестасу он рассказал. Рассказал о детстве, о семье, о том, что всё же значило его глубокомысленное «Сибирь» — про частые переезды, про то, как он пришёл в спорт и как остался в баскетболе. В такие моменты Модя слушал и слушал так внимательно, словно запоминал все съезды КПСС для какого-нибудь институтского экзамена. А он всего лишь слушал историю не очень длинной жизни не очень открытого человека.

***

— Да моя первая квартира и то больше была, — проворчал Модя и выглянул из окна. — Эта которая в Кретинге? Или Каунасе? Серёжа не жаловался. Всё шло слишком хорошо и расстраиваться из-за обычной квартиры ему точно не стоило. А вот то, что это был третий этаж его сильно беспокоило. Сейчас, когда больших матчей не предвиделось, колено не очень беспокоило, но Серёжа знал — стоило начать плотно и много тренироваться — Моде придётся его в квартиру затаскивать. Возможно, Модя был бы не против на этапе затаскивания, а потом всё равно пошёл за лекарством. Модя коротко закатил глаза, но Серёжа видел его улыбку. Моде нравилось, что Серёжа помнил его любимые и родные города. — Ну точно меньше, чем в твоей избе в Нащоково. Если бы Сережа его не знал, то воспринял бы это как попытку поругаться. Попытку, на которую велись все новые участники команды или любые знакомые. Все, кто не знали, что это просто такая манера общения. Как зарядить мячом по лицу, только в словесном эквиваленте. В конце концов, и Серёже тоже было приятно, что Модя запомнил его родину. Серёжа медленно подошёл к и тоже выглянул в окно. Модя тут же обнял одной рукой за талию и притянул ближе к себе. Серёжа подавил желание вырваться и тут же положил голову ему на плечо. Уже обе руки Моди оказались на спине и талии, а его голова лежала на Серёжином плече. — Интересно, как они будут это проверять?

***

Сергей прочитал все книги, что нашёл дома и в районной библиотеке, о родственных душах. Вообще всё, что смог найти, но едва ли это хоть как-то прояснило ситуацию. Он убедился в том, что и так знал: знаком родственной души могло быть всё, что угодно. Действительно всё и цель у этого была всего одна: помочь людям найти друг друга. То есть предполагалось, что люди на каком-то интуитивном уровне должны были понимать, что является их знаком и понять это при ещё больше при виде родственной души. Понимал ли Сергей наверняка? Нет. Всю свою жизнь он был уверен в обратном — знака у него нет и родственной души тоже. Был, конечно, и другой вариант — пара у него была и встретил он её в таком далеком детстве, что уже и вспомнить не мог. И это тоже было крайне сомнительно. В тех же книгах предполагалось, что обоих должно тянуть друг другу словно магнитом, так что уйти далеко было просто невозможно. А Сергей ушёл не просто далеко — на другой конец РСФСР, а назад его тянул только от тоски по родным местам и семье. А вот сборная, наоборот, его манила. Ещё с первых учебно-тренировочных сборов, когда он играл за «Уралмаш», с тех пор как впервые вживую увидел «Красную машину», а может быть и ещё раньше. С тем же Гомельским отношения не складывались, он три года то тренировался со сборной, то нет, то играл, то нет, даже успел в Свердловск вернуться, прежде чем по нормальному стал частью команды. Не в этих ли вечных качелях отражалось невозможность быть далеко? Тяга вернуться. Сергей уже был в раздевалке, уже в привычной форме, когда туда ввалились замерзшие, запорошенные снегом, раскрасневшиеся Мишико и Модестас. Они хохотали почти оглушительно и очень заразительно, так что даже Сергею захотелось улыбнутся. — Ну и холодрыга, — пробормотал Модестас и стянул с головы мокрую от снега меховую шапку. — Зато тебе хорошо, да, Серый? И ощутимо хлопнул Сергея по плечу. Сергей коротко улыбнулся и пожал плечами. — Конечно. К этому моменту, остальная часть команды, развеселённая появлением Паулаускаса и Коркии теперь сидела молча в состоянии близком к шоковому. Сергей не сразу понял, что так удивило всех этих людей. Потом, уже во время тренировки, он запоздало подумал, что дело было в дружеской манере Модестаса и то, как легко он с ним говорил. Сергей знал, что его в команде не очень любили, а многие и вовсе считали высокомерным. С ним почти не разговаривали, а он и не очень стремился исправлять эту ситуации. Но с Модестасом словно всё было иначе. Он не ждал ответных дружеских порывов, зато активно демонстрировал свои. Одно только сегодняшнее заявление в раздевалке говорило о том, что он запомнил, что Сергей сибиряк и московская зима для него мало, что значила. К тому же Модестас довольно неплохо чувствовал его на площадке. Казалось, он видит его затылком, спиной, пятками. Он словно всегда наверняка знал, когда Сергей открыт и может забить. И их дуэт работал. Работал, возможно, даже слишком хорошо. Так хорошо, что скоро и остальные стали замечать их слишком очевидную и слишком неожиданную слаженность. Слишком разные, они словно были полными противоположностями друг друга. Один эмоциональный, вспыльчивый и энергичный, другой замкнутый, холодный и сосредоточенный. Один открытый и яркий, другой высокомерный и молчаливый. Очевидно, в сборной не было других, более непохожих, но так хорошо понимающих друг друга людей.

***

Первое, что он почувствовал, приходя в себя — рука Модестаса у него на груди, с силой вжимающая его в холодный пол. Потом ещё пару рук на своей руке, а потом боль. Чудовищную. Такую, что в глазах защипало и заплясали звездочки. Дурацкий шестьдесят девятый был готов он стал частью сборной, но пропустил пару соревнований из-за травм. Первой мыслью было вскочить — для этого Модестас крепко прижимал его к земле. Второй — выдернуть руку. Для этого врач сборной крепко прижимал плечо коленом, а кисти он не чувствовал. — На что похожа зима в Сибири? — вдруг спросил Модестас. — В Каунасе, например, гораздо теплее. Снег часто идёт, но быстро тает, а ещё очень туманно. — Снега по пояс и холодно. Сергей закрыл глаза и прислушался к сбивчивому голосу с очевидным акцентом. Он явно был в шоке, потому что бы точно никогда не признался даже себе, что ему нравилась сбивчивая речь Модестаса, нравилось, как он рассказывал о Литве, вообще нравилось всё, что он говорил. Это было глупостью, но почему-то от его присутствия, от мелко дрожащей руки на груди и плече было так хорошо и тепло на душе. Словно жесткие югославы не сломали ему руку. — Пошли. Наконец сказал врач и Модестас помог ему подняться. Рука явно была самой большой проблемой, но далеко не единственной. Он явно очень крепко приложился об землю и теперь заметно хромал. Его опустили на скамейку, с которой он не встал до самого конца матча. Когда Модестас сел рядом, кто-то из команды хлопнул его плечу. Тогда Сергей не понял в чём была причина, но потом, когда в сопровождении врача сборной он оказался в нормальной больнице и ему накладывали гипс, врач зачем-то поделился, что Модестас был первым, кто понял, что случилось. Казалось, он осознал происходящее ещё до того, как Сергей оказался на земле. Следующие три недели Сергей провёл дома, не поехав на очередные соревнования, и посвящая всё свободное время качалке и броскам, совершенно игнорируя гипс и периодическую боль в запястье. Ему казалось это правильным. Таким же правильным показалось появление Модестаса на пороге его дома. — Вы только прилетели. — Да. Диалог их был как в типичных комедиях тех лет. Непонятным, коротким, словно обкусанным с двух сторон. Каждый из них начинал говорить, но не заканчивал словно в надежде, что другой без слов поймёт о чём речь. Они пили, смотрели «Я шагаю по Москве». И вот, когда Михалков уже взбегал вверх по эскалатору и допевал свою песню, Модестас вдруг повернулся к Сергею, заглянул в глаза и поцеловал. Это повторилось через день, два, пять, тридцать. Они по очереди оставались друг у друга, то в общежитии Сергея, то в однушке Модестаса и всё, что между ними происходило, казалось на редкость правильным. Модя был жадным до ласк, отзывчивым и настойчивым. Серёжа почти всегда отстранён и слишком сосредоточен. Он не любил физические и открытые проявления любви, но из странного чувства внутри принимал это от Моди. Словно где-то глубоко внутри, на каком-то интуитивном уровне знал, что нужно Моде в данный момент. Что удивительно, впервые вслух эту идею озвучил именно Модя. Уже ночью, в темноте, разгоряченные и довольные, они тихо лежали раскладывающемся диване, слишком маленьком для двух баскетболистов. Модя лежал на боку, гладил Серёжу по тёмным волосам и вдруг спросил: — А вдруг мы родственные души. Сергей не нашёлся с ответом. Отчасти потому, что никогда не произносил это вслух, потому что боялся показаться глупым, а отчасти потому, что не хотел думать, что могло бы быть в противном случае. Внутри себя он уже так привык к этой мысли, что уже не мог представить свою жизнь без этой идеи. И без Моди. — У меня никакого знака нет. А к тебе тянет так, что сопротивляться нет сил. Да, Сергею было знакомо это чувство. Желание вечно быть рядом. И, может, его всё это время тянуло не в сборную, а к Моде? В конце концов, на тех первых сборах, Модестас уже был частью ЦСКА. — Мне нравится, что мы так сильно не похожи. Полные противоположности. — Это и есть наш знак, — тихо отозвался Сергей и медленно повернулся к Моде. — То, что мы не похожи.

***

И вот Модя снова стоял под фонарём как в самый первый раз. В тот же момент внутри свернулось какое-то глухое, тоскливое чувство. Не обида, но что-то очень близкое к ней. А ещё сомнение. Прошли годы, что они были знакомы. Годы открытий, свершений, побед, поражений, травм и надежд. И впервые мерзкий характер Моди, его уникальная способность поссориться даже с самым миролюбивым человеком — сработала и на Серёже. До этого дня, этой несчастной стычки в автобусе, Сергей ставил себя выше остальных по крайней мере в вопросе общения с Модей. Он всегда чувствовал, что они оба выше этого. Один не реагировал на выпады, второй не видел проблем в молчании. А сегодня отлаженная схема словно дала сбой. Было что-то неправильное в том, что они вот так просто поругались. Почти на пустом месте. И Сергей засомневался. Родственные ли они души? В его голове их разность всегда пересекалась идеальным взаимопониманием, но сегодня это развернулось против него. Модя вывел его, а он поддался. О каком взаимопонимании могла идти речь, когда всё так легко разрушилось? Общество Моди сделало его мягким, а в баскетболе это было непростительно. Сергей стоял под мокрым козырьком, а Модя под мокрым фонарём в луче тусклого света. — Как в том фильме было? — тихо спросил Модя в почти глупой надежде, что Серёжа его услышит. — Кому велосипед с зонтиком, а кому мокнуть с босыми ногами? Серёжа коротко улыбнулся в усы. Модя ненавидел этот фильм — «Я шагаю по Москве». Всё время просмотра он жаловался на отсутвие конфликта, бесконечно гуляющих героев и их вечные странные, неправдоподобные разговоры, почти тоскливую романтику и полное отсутствие шуток при том, что это была комедия. Лучшее воспоминание об этом фильме — их первый поцелуй. Лично для Серёжи их первый поцелуй навсегда остался с запахом дождя несмотря на то, что тогда в Москве никакого дождя не было. Видимо, и для Моди тоже. Серёжа спустился с крыльца, приблизился к Моде, и они медленно побрели куда-то в темноту московских улиц. Большую часть дороги они молчали. А потом оба почти случайно и синхронно обнаружили себя рядом с квартирой Моди. Уже внутри, когда захлопнулась обитая кожей, с гигантскими металлическими клёпками дверь, Сергей вжал Модю в стену и поцеловал так, чтобы тот понял всё. Все сомнения, что зародились и расцвели в его уме и душе за считанные часы, всю его злость как патриота и тоску влюблённого. Весь его мир сжался до единственной точки в пространстве, до одного маленького человека в размерах целой вселенной, до одного совершенно немаленького человека в соотношении со средним ростом мужчин, населяющих Советский Союз. Руки Моди тут же оказались на его талии, ласковые, горячие. Он гладил и сжимал его где только мог дотянуться. Две его руки словно были везде и сразу, такие родные, такие любимые. — Женишься и тебя будут встречать, — тихо выдохнул Модя, едва Серёжа от него оторвался. — Хватит. Модя прижался своим лбом к его и заглянул в глаза. Серёжа так и не смог понять откуда вдруг взялся этот совершенно внезапный порыв нежности, но Модя продолжал на него смотреть. Долго, пристально, словно что-то выискивал.

***

Появление нового тренера было ожидаемо, но хотелось верить, что к тому моменту они успеют. Не успели. Гаранжин не гром среди ясного неба. Он дождь, которого ждёшь, но которому всё равно не рад. Едва Модя зачитал их имена в новой команде Гаранжина, они поспешили уйти. Сергею хотелось сбежать, но он одной силой воли заставлял себя не нервничать. В конце концов, в их с Модей паре хоть кто-то должен сохранять спокойствие. — Знаешь, что это значит? — Сергей сложил руки на груди и отвернулся от Модестаса. — Гомельский не будет нашим свидетелем. Модя пробормотал что-то явно ругательное на своём литовском и медленно подошёл к Серёже. — И что нам теперь делать? Серёжа чуть развернулся к нему и тихо фыркнул. — Тебе — не злить Гаранжина. Модя понял его раньше, чем идея окончательно оформилась в голове Серёжи. А уже через две недели Гаранжин нашёл их сам — дождался после одной из индивидуальных тренировок Серёжи. — Как это понимать? — он потряс тонкой бумажкой в руках. — Вы родственные души? — Мы так считаем, — отозвался Сергей и закинул мяч в кольцо. Откуда-то из темноты тут же показался Модя, не так давно взявший в привычку дожидаться Серёжу здесь и периодически своими тоскливыми вздохами напоминать, что они люди и им необходим отдых. — Да вы же разные, как огонь и вода. Модя и Серёжа переглянулись, но ни слова не сказали. — Ясно. Я смогу быть свидетелем только через несколько месяцев и это в лучшем случае. Серёжа ничего не ответил, а Модя только недовольно фыркнул. Для Владимира Петровича это стало открытием, но позже, задумавшись над этим больше и глубже, он пришёл к выводу, что это было очевидно. Несмотря на очевидное различие, они идеально дополняли друг друга. На площадке они представляли собой идеальную пару, чувствующую и видящую друг друга так, как не видел никто и никого. Также вполне очевидно, что будь их воля, они бы играли только вдвоём. Им никто не был нужен. В идеале, именно такого чувства партнёрства хотел добиться Гаранажин, но в рамках всей команда, а не одной крайне колоритной пары. К тому же многое встало на свои места. Несмотря на вспыльчивый характер Модестаса (не Модеста, не стоит забывать) и почти высокомерное молчание Сергея — они почти не ссорились. Та короткая стычка в Эссене был единственной, за недели совместной работы, хотя Модестас уверенно и настойчиво цеплялся ко всем и каждому, кто попадался ему на пути. Особенно в плохие дни. Но то ли Сергей был невосприимчив к подобным выпадам, то ли так проявлялась связь родственных душ — невозможность быть выведенным на эмоции — но Сергей оставался беспристрастен и всегда сосредоточен. И болтливого Модестаса совершенно не смущала вечная молчаливость Сергея — он словно и не пытался, в отличие от остальных ребят из команды, что так усиленно пытались подружиться. Сергей в привычной для людей форме дружить не собирался, а Модестас идеально в это вписывался. Он не был уверен, что хочет влезать и без того огромные бюрократические волокиты ещё и по поводу этих двоих. Их связь была неочевидной, а значит могло пройти много лет, могло быть подано много заявлений — а разрешения им бы так и не дали. Но с другой стороны… у него был смертоносный дуэт, который терять было смерти подобно. Да ещё и обидно. Сергей был снайпером, хорошим, сильным, а главное стабильным, а Модестас был его тылом. Тем, кто всегда был на шаг позади, всегда был готов поддержать и помочь. Такими людьми в командах не раскидываются.

***

— Вот выиграете американцев, а потом мы посмотрим. Тонкая папка в чужих потных руках захлопнулась тихо, как и все картонные папки. Но Модестасу этот звук показался оглушительным. А ещё он видел, как побледнел и без того бледный Серёжа, как сжались его кулаки. Серёжа зол, так зол, что его два не вынес двери спорткомитета своей могучей, сильной рукой. Он спешил куда подальше, хоть на другой конец света, а Модя, удивительно молчаливый, шёл рядом. Они словно поменялись местами. Серёжа злился, метал громы и молния и выглядел так, будто прибьёт каждого, кто к ним приблизиться. А Модя наоборот непривычно спокоен. Почти рассудителен. То, что обычно лежало на плечах Серёжи, теперь вдруг оказалось в ведении Моди. Он вёл взбешенного Серёжу домой, слегка подвигая его в нужном направлении и не мешая его немым гневным речам. Так они дошли до комнаты Серёжи в общежитии — она была ближе. Ждать до своей квартиры и всё это время сдерживать гнев Серёжи Модя бы просто не смог. В конце концов и Серёжа его никогда не держал, просто не давал совершить лишних глупостей. — Как он собрался выигрывать американцев?! С кем?! Они валялись на том же крошечном диване, с которого по-дурацки свисали слишком длинные ноги, по телевизору шло что-то странное. Мужчина познакомился с женщиной в автобусе и теперь они полфильма ходят и разговаривают. Это почти, как «Я шагаю по Москве» только с большим количеством любви и куда мрачнее. — Я хочу ему и себе счастья. Долго счастья, — тихо изрекла откуда-то из темноты героиня фильма. Модя медленно обвёл взглядом комнату и уставился на темную макушку, примостившуюся где-то между его плечом и грудью. Эмоционально доведённый до точки, уставший Сергей уже спал, а Модестас всё не мог, вот и приходилось смотреть странные фильмы. В голове снова крутился Эссен, встреча с братом, обещание собрать документы. Смогли бы они сделать то же самое и для Серёжи? Кажется, уже было поздно об этом думать. Смог бы он, Модестас, ради собственного воображаемого счастья и желанной свободы отказаться от Серёжи? От того, кого считал родственной душой? Разве он уже не делал этого? Не отказывался от него, собираясь сбежать из Союза и оставить позади всё: семью, Родину, баскетбол, Серёжу? Одна только мысль об этом уже могла бы быть предательством, особенно в глазах такого гордого человека, как Серёжа. Смог бы он хоть когда-нибудь его простить? Или принять? О том, чтобы уехать с ним не могло быть и речи. Он любил эту странную, непоследовательную, переменчивую страну и Модя его понимал. Понимал и не мог заставить отступиться от своих идей ради него, как и сам не просил Модю отступать от своих.

***

Когда Гаранжин дал добро на побег, Модя от ужаса был готов лезть на стену. Ещё и Серёжа рядом… — Что для тебя самое главное в жизни? Он вдруг так ярко ощутил эту простую мысль. Если они не победят, то их с Серёжей разрешение никогда не подпишут. Им никто не даст спокойно жить вместе. Нужен ему тогда этот Союз? Эта игра? Эта Олимпиада? А все те, что были до этого? Всему этому грош цена, если они не смогут победить. В глазах Серёжи та же обида и тоска, что была в Эссене. Какое-то странное, человеческое выражение на этом обычно отстранённом, но таком красивом лице. И в глазах у него стояла словно вся боль мира. Модестасу хотелось что-то ему сказать. Объяснить. Но вместо этого он просто ушёл, не желая больше рвать и без того истерзанную душу. Человек, что придумал нарисовать на заборе олимпийской деревни баскетболистов с номерами «5» и «10» что-то знал и знал наверняка. Едва взгляд Модестаса коснулся этой простой иллюстрации столь сложного вида спорта, внутри всё сжалось. Видит Бог, Серёжин или ещё какой-нибудь Бог, любой Бог, что его видит, он не мог покинуть Серёжу. Не Союз, не команду, не Родину. Серёжу. Серёжа был для него всем, а теперь он пытался оставить его позади. Вернувшись в деревню, успевшую за время его отсутствие пережить теракт, первое, что он сделал — нашёл Серёжу. Плевать было на Гаранжина, уверенного, что он уехал, плевать на Моисееваа, который уже в открытую называл его шпионом. Только Серёжа и никого кроме него. На первый взгляд по Серёже не понять рад он или нет. На второй, в общем-то тоже. Но едва Модя оказался рядом, прижался своим лбом к его и тогда всё стало понятно.

***

В этот раз Серёжа играл так, как никогда. Не за олимпийское золото, не за мечту и честь Гаранжина, не за заслуги Союза, а своё маленькое, простое человеческое счастье. Через боль, мучительную, жуткую, на каком-то высшем уровне заставляя Модю сидеть на месте и не рваться в драку. Модя всю первую половину просидел. Дурацкая тактика Гаранжина дала свои плоды — пару мячей он забросил, но далеко не так, как мог. Он горд за команду, конечно, он же капитан, горд за страну, которая наконец получила своё олимпийское золото, почти издевательски рад, что несмотря на все грязные приемы, американцы всё же проиграли. Но куда больше он рад, найдя Серёжу, отогнав от него журналистов и тихо пристроившись рядом. Он знал, что в этих слезах было всё, что его Серёжа не мог сказать слова. И годы, вложенные в спорт, годы, отданные этой победе, а ещё облегчение. Их маленькая личная битва окончена. Они смогут быть вместе. Смогут жить в той самой дурацкой квартире с уродливой планировкой. Перевезут маленький диван из общаги Сергея, но уже навсегда оставят его только диваном. Заберут большую Модину кровать, вместо сервизов в старых шкафах будут Серёжины книги. Эта жизнь, которую он чуть не потерял, сам не оставил, смалодушничав и испугавшись. Жизнь, которая теперь была впереди. Модя не замечал течения времени пока руки не коснулась чужая горячая рука. Уже успокоившийся Серёжа внимательно заглянул ему в глаза и улыбнулся открыто и ярко. Они ещё сутки сверху ждали переигровки, а потом, получив отказ, они отпросились у Гаранжина. Серёжа не знал куда его ведут, но в итоге провёл приятный вечер в компании Моди, его двоюродного брата и дяди. Модя не сказал кем Серёжа ему приходиться, а родственники и не интересовались. Казалось, они и так всё поняли. И кто такой Серёжа, и почему Модестас не смог уехать. Теперь точно поняли.

***

Они уже почти полгода жили вместе и жили спокойно. Тренировки в это время были слишком простыми — сказывался неоконченный отпуск после Олимпиады и отсутствие Гаранжина. Меньше, чем через две недели он вернётся и тогда тренировки начнутся по новой. Такой большой цели у них не было. Теперь нужно было просто не посрамить честь Национальной сборной СССР по баскетболу. От приготовления чая Модю оторвал стук в дверь. Такой тревожный, настойчивый. А на пороге квартиры стоял представитель столичной милиции, а за спиной маячила одна из местных соседок. Та, что крайне недовольно смотрела на Модестаса, особенно когда он говорил на родном языке. — Добрый день, капитан Козлов, — милиционер слегка приподнял фуражку и как-то неловко улыбнулся. Признал в Моде олимпийского чемпиона или просто таким человеком был? — Заиление от гражданки поступило. Говорит, что вы здесь совместно с мужчиной проживаете… — Да, вот разрешение, — тут же откуда-то раздался громкий голос Серёжи и тот медленно прихромал к двери вместе с копией разрешения. У них их таких было два десятка, чтобы для всех инстанций: и, чтобы заявление не двухкомнатную квартиру одобрили, и в спорткомитет, и копии на выезды из страны и ещё прозапас для подобных ситуаций. Милиционер, уже точно признав в Серёже того самого Белова, медленно принял из его рук бумажку и вчитался. То, ради чего Серёжа не дал Модестасу избить Дага Коллинза прямо на баскетбольной площадке. Разрешение на совместное проживание по причине родства душ. Самое бюрократическое объяснение самого прекрасного, что есть в людях. Восемь подписей свидетелей из спорткомитета, десять подписей от врачей (включая двух клинических психологов), пара свидетельств от старых товарищей по ЦСКА, ещё пара от новых и Гаранжин. Почти в три раза больше, чем требовалось обычно. Но с другой стороны и пара они нетипичная, и метки души нормальной у них нет. Только непохожесть, полное понимание и яростная тяга друг к другу. Капитан Козлов медленно поднял взгляд от бумажки и прочистил горло. Всё это время стоявшая за спиной соседка не двигалась, но тут вдруг взбодрилась. — Видите? А я вам говорила… — Спасибо за бдительность, — коротко и весьма грубо кинул ей капитан. Она тут же замолчала и сделала робкий шаг к лестнице. — Простите за беспокойство. Модя поставил свою кривую закорючку в протоколе, получил ещё порцию извинений и помог Серёжа вернуться обратно в зал. После Олимпиады, наконец оказавшись в покое, колени заболели с новой силой. Короткая врачебная консультация от Севы и только подтвердилась московскими врачами — ждите, будет негативная динамика, тогда обращайтесь. Вот теперь они и ждали: Модя беспокоился так, что слонялся по квартире тихим призраком, а Серёжа доблестно терпел боль, не желая колоть обезболивающие пока не становилось совсем плохо. Модя вернулся в зал с самой большой кружкой, которая была в их доме с самым ужасным чаем, который он когда-либо видел: какой-то ягодный, с несколькими ложками сахара и мёдом. Зато Серёжа был доволен, а большего было и не нужно.

***

Гаранжин ворвался в зал в сопровождении Моисеева, который яростно потряхивал увесистой папкой. Они замерли под трибуной и Гаранжин вдруг ткнул пальцем в своих разминающихся баскетболистов. — Да куда он от него денется?! Модя и Серёжа синхронно обернулись друг к другу, улыбнулись и продолжили разминаться.