В Петербурге идут дожди

Петербург, октябрь. Белые ночи давно кончились, наступило время промозглой серости, когда небо опускается так низко, что его можно достать рукой. Ангелина стояла у раскрытого окна на Василеостровской линии. Ветер трепал её чёрные, как смоль, волосы — такие длинные, что, говорят в деревне, в них можно утопить неосторожного. Глаза цвета болотной ряски смотрели вниз, на мокрый асфальт, где отражались жёлтые фонари. В её крови текла старая, древняя сила. Та, что шепчет травам на рассвете, та, что заставляет замерзать родники, если колдунья рассердится. Но сейчас Ангелина не колдовала. Она ждала. — Зачем я здесь? — прошептала она в сырую мглу. — Я любила и ещё люблю. Лиза не спала этой ночью. Сидя на подоконнике своей кельи-комнаты, она перебирала чётки — простая деревянная нить, на которой держится её мир. Рыжие волосы, как пламя свечи, падали на плечи. Голубые, ясные, как безоблачное небо над скитом, глаза были закрыты. — Господи, ну что же ты делаешь? — шептала она. — Зачем ты привёл её ко мне? Или я сама к ней пришла? Они встретились в Эрмитаже. Ангелина разглядывала языческую статую, Лизу зачем-то занесло туда — снимать грехи с искусства, как она думала. А потом их взгляды столкнулись. Болото и небо. Чёрная бездна и рыжий свет. Той ночью пошёл первый дождь. Он идёт до сих пор. — Я уйду от тебя к тебе, — сказала Ангелина на следующую встречу, когда они стояли под сводами Казанского собора. Лиза перекрестилась — не от набожности, а от страха пополам с отчаянной нежностью. — Как прикажешь мне дальше жить? Лиза не ответила. Только сжала побелевшими пальцами край своего тёмного пальто — праведница, как же. Какая она праведница, если в мыслях только эти чёрные волосы, разметавшиеся по подушке, если только эти руки, пахнущие полынью и забвением? — В Петербурге идут дожди, — произнесла Ангелина, касаясь губами её щеки. — Ну пожалуйста, не спеши. Не уходи в свой рай без меня. Лиза чувствовала, как трещит её вера. Потому что Бог молчал. Бог смотрел на то, как она тоскует по этой ведьме из глухой деревни, где топят печи по-чёрному и гадают на воске, — и ничего не говорил. — Ты рвёшь меня на части, — выдохнула Лиза в её плечо, когда они впервые оказались в одной постели — не грех, а пытка, потому что после этого невозможно дышать. — Я тоскую. Я жду. Ну ты что же за человек? Ангелина усмехнулась невесело. — Я не человек. Я то, что твой бог выдумал, чтобы проверить тебя на прочность. Снег в ту зиму не выпадал до самого декабря. Только грязный лёд на каналах, да холод в костях. Ангелина чувствовала, как внутри неё тает лед — тот, что годами намерзал вокруг сердца после деревенских насмешек, после обвинений в порче, после того, как её чуть не утопили в пруду соседские мужики. Но снег — та не могла растопить. — Снег — это ты, — призналась она Лизе, когда они сидели на ступенях Исаакия, и дождь моросил, не переставая. — Ты чистая, белая, холодная. Я могу тебя растопить. Но ты перестанешь быть собой. И тогда от тебя ничего не останется. Я живу. Всё сложено давно, — ответила Лиза, не глядя. — В моём сердце неуместны виражи. Замирать и думать о тебе… Кто-то за меня давно решил. Она имела в виду Бога. Ангелина — судьбу. И обе лукавили. В последнюю ночь октябрьского дождя Ангелина пришла к её порогу. Чёрная, мокрая, с глазами, которые потемнели до цвета омута. — Я уйду, — сказала она. — От тебя. В другую сторону. — Как прикажешь мне дальше жить? — Лиза стояла на пороге, не пропуская, но и не прогоняя. Рыжие волосы слиплись от влаги. Голубые глаза — от слёз. — Живи. Молись. Я своё получу. Ангелина наклонилась и поцеловала её в уголок губ — последнее касание, как заговор. — В Петербурге всё идут дожди, — прошептала она. Тает лёд. Но не тает снег во мне. Лиза захлопнула дверь и упала на колени перед иконой. Но икона молчала. И только ветер, сквозь щель в старой раме, доносил запах полыни. Той ночью в городе замер каждый церковный колокол. И где-то на окраине, в промокшей коммуналке, Ангелина выла в подушку, и её колдовство рвало стены на куски, но не могло вернуть одну единственную душу. Потому что праведная девушка с голубыми глазами уже выбрала. Не её. Не Бога. А эту сладкую, вечную муку — помнить. И где-то в параллельном Петербурге, где дожди не кончаются никогда, две женщины стоят на разных берегах Невы. Одна молится. Другая заклинает.

И тает лёд.

Но не тает снег.

Во сне.

В них.

В тебе.