Вечер обещал затянуться

Май проступил в жилом комплексе брюхом разогретого асфальта и застоявшимся настоем слежавшейся листвы, которую дворник то ли не заметил, то ли сознательно оставил преть у бордюров, обменяв часы работы на послеобеденную дрёму. Листва отдавала горечью брошенного чая, того, что забывают в заварнике на все майские, а потом выплёскивают в раковину, морщась. Солнце висело над крышами выдохшимся абрикосом, сочилось сквозь дымку засахаренным сиропом, липким и жёлтым. Голуби на карнизе вели бессмысленную перепалку, какую ведут старые супруги, давно поделившие половики, но ещё не выяснившие, кому достанется балконный ящик с трупом герани. Сквозняк шастал меж корпусов неприкаянным псом, волоча за хвостом сырую вату вчерашнего ливня, сладковатый шёпот черёмухи или того, что двор выдавал за черёмуху по весенней наивности, и что-то чисто-крахмальное, отчего воздух казался застеленным свежей простынёй, которую забыли выгладить. Дин сидел на первом этаже, в квартире, за полгода одичавшей ровно до той степени, когда под коркой быта ещё угадывается присутствие человека, но сам человек уже не уверен, он ли здесь живёт или просто квартирует по инерции. Стены заклеил жёлтыми стикерами. На сквозняке стикеры вскидывались с паникой пассажиров, которым объявили не ту посадку, и тут же опадали, устыдившись. Рукопись покоилась на мониторе дохлой бабочкой, Дин обходил её кругами третий месяц кряду. Кофе в кружке, не мытой с февраля, пах уже не напитком, а ушедшей эпохой; засохшая гуща прекрасно сохранила следы разочарования, сахара и плесени. Телефон ожил, прополз по столу вибрацией майского жука, перевёрнутого на спину и тщетно молящего небеса о вмешательстве, и высветил имя, обладавшее сверхъестественным чутьём на тот самый миг, когда Дин ближе всего подбирался к точке превращения страдания в текст. Ральф — эссеист, друг, наставник и лицензированный спасатель из чёрных дыр творческих запоев. Сошлись они шесть лет назад на литературном семинаре: Дин, тогда ещё подающий надежды и маленькие рукописи, зачитывал кусок романа, а Ральф, уже издавший три книги, сидел в заднем ряду с лицом недовольного человека. После мужчина подошёл и сказал: «Ты талантлив, но боишься, что твои персонажи наделают глупостей. Дай им это сделать». Дин с тех пор исправно давал, а Ральф взимал плату бессонными ночами и нервными клетками в количествах, не предусмотренных ни одной страховкой. — Винчестер, — голос Ральфа звучал низко и ровно, — суббота, четыре часа дня. Ставлю свою пачку на то, что ты гипнотизируешь стену и называешь это рабочим процессом. Во дворе тебя уже заждался шашлык. Я, мой мальчик и его приятель. Уверен, ты отчаянно жаждешь к нам присоединиться. Дин представил, как Ральф сидит в этом своём раскладном кресле, закинув ногу на ногу, и пускает дым в телефонную трубку. Воображение дорисовало мангал, незнакомых людей и собственное лицо, втиснутое в эту композицию на правах четвёртого лишнего. — Ральф, — Дин откинулся на стуле, и дерево издало привычную жалобу, — глава не идёт. Если я сейчас прервусь, она встанет намертво. Это как с зубом: перестаёшь трогать языком — затихает, но стоит только вспомнить… — Твоя аналогия припадает на обе ноги, — перебил Ральф без резкости, скорее с усталой нежностью, — но я готов обсудить это позже. Натяни джинсы, покинь берлогу и познакомься с моим избранником. Ему двадцать два, и если ты сейчас подашь хоть звук, я оскорблюсь и перекрою доступ к правкам. В трубке повисла тишина — тишина, когда собеседник пытается проглотить информацию, а она не лезет. Дин смотрел на стену, усеянную жёлтыми стикерами, и пересчитывал про себя: Ральфу тридцать пять, ему самому тридцать три, а этому парню — двадцать два. Арифметика выходила не просто неловкая, а откровенно неприличная. В сознании всплыло слово «мезальянс», которое Дин тут же мысленно стёр, потому что звучало оно слишком по-старушечьи. — Двадцать два, — повторил он, и это прозвучало не вопросом, а констатацией факта, в который он пока не до конца поверил. — Ральф. Ты серьёзно? — Абсолютно. — Двадцать два, — произнёс Дин снова, словно проверяя число на вкус и находя его слишком сладким, приторным до подозрительности. — Ты хоть понимаешь, что когда мы с тобой сидели на том семинаре, он ещё в школе был? В девятом классе, Ральф. В девятом. Он попытался представить себе этого парня, и не смог. Воображение рисовало то студента-первокурсника с брекетами, то вовсе подростка с учебником, допустим, биологии, и оба варианта в паре с Ральфом выглядели как кадр из абсурдистской комедии. — Я в курсе его биографии, благодарю. — И тебя это не смущает? — Меня многое смущает в этой жизни, — отозвался Ральф, в его голосе проскользнуло что-то похожее на улыбку, — но Рекс в этот список не входит. Давай, Винчестер, переваривай быстрее. У тебя полчаса. — Полчаса мне не хватит, — пробормотал Дин, но Ральф уже отключился. Дин ещё с минуту сидел неподвижно, глядя на погасший экран. Двадцать два. Он попытался вспомнить себя в этом возрасте: худого, вечно невыспавшегося, с кипой рукописей, которые никто не хотел читать, и не смог толком. Казалось, это было в какой-то другой жизни, или вообще не с ним. А теперь Ральф, его ровесник, его друг, с которым они делили на двоих цинизм и недоверие к миру, встречается с мальчишкой, который младше их на целую вечность. Но, судя по голосу, друг счастлив. Дин потёр переносицу под очками и вздохнул. Спорить с Ральфом было бесполезно. Оставалось только принять душ, надеть что-нибудь не траурное и спуститься во двор: посмотреть на того, кто сумел пробить эбеновую броню самого непробиваемого человека из всех, кого Дин знал. Телефон снова пиликнул, на этот раз коротким сообщением от Ральфа: «И не вздумай надеть чёрное». Дин хмыкнул, бросил телефон на кровать и поплёлся к вешалке. Одевался он без пристрастия, меланхолично собирая с вешалки и спинки стула всё, что не хранило пятен вчерашнего кофе и не требовало глажки. Старые джинсы с протёртостями на коленях, простая серая футболка, выцветшая до той степени, когда уже не поймёшь, была она изначально синей или зелёной, и лёгкая рубашка поверх: не застёгнутая, чтобы у мироздания оставался шанс принять его за человека, который хотя бы пытается выглядеть непринуждённо. Очки нацепил не столько для зрения, сколько в качестве забрала: диоптрии давали ту микроскопическую фору, которая позволяет сквозняку просачиваться в разговор, не впуская полную искренность. Глянул в зеркало и вышел. Путь во двор лежал через подъезд, где лампочка моргала в ритме сердечной аритмии, а почтовые ящики скалились распахнутыми дверцами — старые рты, забывшие, зачем им слова. Тяжёлую дверь пришлось толкать плечом: доводчик скончался осенью, и теперь дверь пропускала жильцов с неохотой, взимая с каждого мышечную подать. Дин вывалился наружу, зажмурился, медовый свет хлестнул по лицу, перехватывая дыхание и на мгновение вытряхивая из памяти число, месяц и сумму, которую он ежемесячно отстёгивал за право зваться писателем. Двор разворачивался самодельной сценой, декорации к которой подбирали в последний момент и из подручных материалов. Серые корпуса зажимали прямоугольник с трёх сторон; на пожарных лестницах развевались полотенца. Четвёртая сторона утыкалась в парковку, где машины пеклись на солнце, нагуливая пробег терпением, а за ней щетинилась полоска газона, который стригли с маниакальной регулярностью и неизменно криво. В центре ржавел стол для пинг-понга без сетки, клумба с анютиными глазками, больше похожими на анютины истерики, и бетонная чаша фонтана, умолкшего в ту историческую эпоху, когда один из жильцов запустил туда карпа, а карп, осмотревшись, предпочёл умереть. После дождей в чаше задерживалась вода, и лягушки давали концерты в полной уверенности, что сезон уже открыт. Посреди всего этого, на границе парковки и газона, дымил мангал. Он возвышался с нахальством, свойственным предметам, полностью осознавшим свою незаконность. Жарить мясо во дворе категорически воспрещалось: для того имелись отведённые зоны у пруда, где пахло тиной, а комары несли вахту в две смены, но того, кто водрузил здесь это дымное сооружение, правила заботили примерно как прошлогодний прогноз погоды. Сизые клубы, подсвеченные закатным золотом, поднимались к небу, и фигуры возле мангала дрожали миражами, пока Дин не приблизился достаточно, чтобы миражи затвердели в людях. Первым затвердел Ральф, иначе он не умел. Восседал в раскладном кресле, походном троне, который возил за собой с упорством человека, не признающего случайную мебель. Чёрные джинсы, чёрная рубашка с закатанными до локтя рукавами, чёрные ботинки, начищенные до зеркала, в котором при желании можно было отыскать собственное отражение, случись кому искать его в обуви. Ральф курил, дым от его сигареты шёл тяжёлый, густой, с горьковатой нотой, от которой у Дина сразу запершило в горле. Он не выносил запаха сигарет с тех пор, как в университетские годы надышался в курилках до тошноты, и сейчас, едва уловив этот плотный, смолистый шлейф, невольно отступил на полшага назад. Дин подумал, что раньше Ральф хотя бы курил на балконе, когда они работали вместе, а теперь, видимо, перестал стесняться. Или это некий Рекс его так расслабил. В любом случае, дышать приходилось ртом, и это раздражало. Парень рядом с Ральфом выглядел так, будто его по ошибке доставили не на тот адрес. Дин ожидал увидеть кого-то под стать Ральфу: сдержанного, тёмного, может быть, с томиком философа под мышкой и парой-тройкой седых волос на висках. А получил платинового блонда с облупленным чёрным маникюром, который курил самокрутку с запахом подгоревшего зефира. Дин перевёл взгляд на друга. Ральф смотрел на этого мальчика так, как смотрят на внезапно заработавший фонтан во дворе: с тихим, незаметным удовольствием, которое он явно не собирался ни с кем обсуждать. У Винчестера в голове что-то щёлкнуло и отказалось складываться. Ральф — это Ральф. Человек, который считает, что чувства нужно хоронить на глубине не менее двух метров и ни в коем случае не ставить надгробий. Человек, у которого все книги расставлены по цвету, а смех дозирован, как лекарство по рецепту. И вот этот Ральф сидит рядом с существом, у которого татуировка уползает под ремень, а джинсы держатся на честном слове и, кажется, на чистом упрямстве. Что вы, Дин не осуждал. Он просто не понимал, куда деть это знание. Оно не помещалось ни в одну из готовых категорий, как если бы ему сообщили, что Ральф по выходным вышивает крестиком или тайно коллекционирует магниты на холодильник. Возможно, именно так выглядит счастье, подумал Дин, как нечто, что не укладывается ни в одну из твоих теорий. Два курильщика в одной компании — уже перебор. Горький дым мешался со сладким, и от этой смеси першило в горле, но Дин почти не замечал этого. Он всё ещё переваривал главное: Ральф, его друг, его циник и опора, взял и влюбился в человека, который младше их на целую эпоху. И, кажется, ему это нравится. — О! — заметил этот мальчик Дина и вскинул ладонь с облупленным чёрным лаком. Голос оказался звонким, с лёгкой хрипотцой и тягучей манерой, когда ударные гласные прокатываются. — Ральф, взгляни-ка. Вот он, твой легендарный друг. Во плоти. А я уж думал, ты его сочинил от тоски. — Я предупреждал, что он существует, — отозвался Ральф, выпуская струйку дыма через нос. — Просто выходит он катастрофически редко, и на то есть обширный список оправданий. Но сегодня ты лично убедишься в его материальности. Дин отметил, что Ральф говорит о нём так, будто он — редкий вид лемура, которого друзьям показывают раз в полгода. Впрочем, это было недалеко от истины. — Ну наконец-то, — парень шагнул навстречу, выставив ладонь, на указательном пальце лак пострадал от зубов задумчивости. — Рекс. Просто Рекс, не люблю, когда коверкают. Я при Ральфе состою личным искушением, наказанием и рядом других приятных должностей. А ты — тот самый Дин. Ральф мне тобой все уши прожужжал. Я временами гадал, не с твоим ли воображаемым портретом он предпочитает делить ложе. — Дин, — представился Дин, пожимая руку, ладонь у Рекса оказалась сухой и цепкой. — Приятно познакомиться. — Взаимно, — Рекс оглядел его с головы до протёртых коленей, задержался взглядом на очках, на серой футболке без намёка на индивидуальность, на незастёгнутой рубашке, в его глазах проскользнуло явное любопытство. — Знаешь, я думал, ты будешь выглядеть более... — он покрутил кистью в воздухе, подбирая слово, — декадентски. Ну там, шарф до пола, глаза красные, пальцы в чернилах. А ты похож на человека, который только что вышел за хлебом и случайно забрёл на шашлыки. — Я и есть человек, который только что вышел за хлебом, — отозвался Дин, поправляя очки. — Просто хлеба не оказалось. — А оказались мы, — ухмыльнулся Рекс. — Какая удача. — Какая есть, — пробормотал Дин, не найдя, что ответить. Рекс выпустил его ладонь и, не оборачиваясь, бросил через плечо Ральфу: — Ты не говорил, что он прелесть. Ты говорил: «Дин — талантливый писатель». А надо было: «Дин — стеснительный мужчинка, который краснеет раньше, чем ему успели сделать комплимент». Я бы тогда подготовился морально. — Я не краснею, — обиделся Дин. — Конечно, — Рекс подмигнул ему. — Это просто закат. Так на всех падает. Дин открыл рот, закрыл, снял очки, протёр их о рубашку просто затем, чтобы чем-то занять руки. Ральф, наблюдавший эту сцену из своего кресла, выдохнул струйку дыма и заметил: — Не надейся, Дин. Он не отстанет. Я проверял. — У меня врождённый дар, — подтвердил Рекс, ни к кому конкретно не обращаясь. — Могу довести до белого каления кого угодно. Даже Ральфа. Особенно Ральфа. — Это не дар, — вставил Ральф, стряхивая пепел на траву, — а твоя особенность, которую я за давностью лет бросил лечить. — Ой, замолчи, — Рекс от него отмахнулся, не переставая ухмыляться. — Не верь ему, Дин. Ральф обожает, когда его выводят. Дина снова обдало смесью горького дыма и сладковатого пара, и он подавил желание отойти ещё на шаг. Вместо этого он перевёл взгляд на Ральфа. — Слушай, а вы вообще в курсе, что здесь нельзя жарить? — спросил Винчестер негромко, поправляя очки. — Для этого есть специальные места у пруда. — Можно, — отозвался Ральф с невозмутимостью, — если никто не вызывает полицию. — А если вызовут? — Тогда у нас есть Кас, — Рекс хохотнул, затягиваясь самокруткой. — Он у нас будущий страж порядка. Правда, пока только на втором курсе, но связи уже нарабатывает. Дин хотел возразить что-то о том, что второй курс юридического не даёт права игнорировать правила пожарной безопасности, и что соседи могут позвонить участковому просто из вредности, и что ему, Дину, совершенно не хочется сидеть в компании, когда сюда явятся разбираться, но решил, что будет выглядеть занудой. Он и так чувствовал себя занудой. Просто мангал посреди двора, в неположенном месте, вызывал у него почти физический дискомфорт, как криво повешенная картина — у перфекциониста. Рекс уже обернулся к мангалу и выкрикнул, сложив ладони рупором: — Кас! Хватит шаманить над углями! Иди сюда, у нас живой писатель, требуется твоё обаяние! Второй парень разогнулся, отложил лопатку и направился к ним неспешной, чуть враскачку походкой человека, который никуда не спешит, поскольку мир сам под него подлаживается. Чёрная кожаная куртка поверх белой футболки, тёмные джинсы, цепочка от пояса к карману, ботинки на шнуровке. Из-под закатанных рукавов ползли татуировки. Тёмные волосы падали на лоб. Он замер напротив Дина, зацепил большие пальцы за ремень и позволил губам сложиться в ухмылку: лёгкую, нахальную, с ленцой. — Ну, здаров, — голос оказался с низкой хрипотцой; каждое слово будто раздумывало, стоит ли выходить наружу. — Я думал, ты будешь повыше. — Почему-то все так думают, — Дин поправил очки, отмечая про себя, что второй парень стоит до неприличия близко для первого знакомства. — Пока не приблизятся. Тогда выясняется, что рост вообще ни при чём. — А что при чём? — этот Кас склонил голову, улыбка раздвинулась; было похоже, что ответ ему известен, и он проверяет, осмелится ли собеседник его озвучить. — Пока сам выясняю, — признался Дин. — Когда выясню — непременно напишу. Пришлю тебе сигнальный экземпляр. — У меня почтового ящика нет. — Тогда занесёшь лично, — вбился Рекс, материализовавшись у плеча Каса с банкой пива; он говорил всё с той же тягучей интонацией, обещавшей соскользнуть в очередную двусмысленность. — Хватит мериться, мальчики, у кого что длиннее. Мясо, поди, уже в угли. Кас, когда ты в последний раз его переворачивал? — Только что, — отозвался парень. — Рекс, заткнись, или я тебе шампур не в то отверстие засуну. — О-о-о, — Рекс прижал ладонь к груди, туда, где сквозь прозрачную ткань угадывался сосок. — Как грозно. И как, знаешь, интригующе. Ральф, душенька, он мне угрожает проникновением, а ты сидишь и знай себе попыхиваешь. — Я предпочитаю не встревать в ваши микро-драмы, — известил Ральф из кресла. — В прошлый раз, когда я вмешался, мы сломали кровать. Рекс до сих пор настаивает, что виноват я. — Так это была твоя вина! — немедленно расцвёл Рекс. — Я всего лишь предложил слегка расширить репертуар, а ты со своим энтузиазмом… Впрочем, сам знаешь. Короче, Дин, присаживайся. Будь как дома. Точнее, лучше, чем дома. Дома у тебя, я догадываюсь, сплошные рукописи и засохший кофе. — И пыль, — дополнил Дин, приземляясь на шаткий пластиковый стул и стараясь сесть так, чтобы оказаться с подветренной стороны от обоих курильщиков. — Много пыли. — Пыль, — философски изрёк Рекс, устраиваясь и закидывая ногу на ногу с грацией танцовщика, — это всего лишь способ мебели напомнить тебе о своём существовании. Кстати, о мебели. Ральф, ты поведал Дину историю про сломанную кровать? Нет? Великолепно, значит, я имею полное право задержать его внимание ещё на полчаса. — Пощади гостя, — попросил Ральф, и в его глазах мелькнуло тепло, обычно маскируемое под иронией. — Дай ему хотя бы поесть сначала. Дин вдохнул мясо, дым, май. Пахло вкусно, но он всё равно чувствовал горечь на языке от сигаретного дыма, и это немного портило удовольствие. Вечер брал разбег. Трапеза катилась под гору: сыто, пьяно, с развальцей, наступающей, когда еда своё отработала, выпивка своё отработала, а беседа рассыпалась бусами, и никому недосужно их собирать. Мясо, приправленное розмарином и горьковатой нотой дыма, исчезало с тарелок с угрожающей скоростью. Рекс, обсасывая косточку с видом человека, высасывающего из вселенной все соки, заметил, что хороший шашлык подозрительно напоминает хороший секс — всегда заканчивается чуть раньше, чем запланировано, зато оставляет долгое, томное послевкусие, от которого следующие три часа неохота шевелить ничем, включая ресницы. Ральф, услышав, смежил веки и пробормотал, что сравнение фатально неизбежно, когда в компании присутствует биолог с фантазией, которую неплохо бы иногда ставить на паузу и принудительно перематывать. — На паузу? — переспросил Рекс, театрально припечатав ладонь к сердцу. — Счастье моё, если мою фантазию заморозить, ты первый запсихуешь и начнёшь грызть мундштук с другой стороны. Ты без неё жить не можешь, просто признаваться не хочешь, потому что это разрушит твой образ мрачного мыслителя, которого всё бесит. — Меня не всё бесит, — отозвался Ральф и спустя крошечную паузу прибавил: — Только ты, когда вдруг решаешь, что в три ночи — самое время для лекции о моих недостатках. — А когда ещё о них говорить, если не ночью? — Рекс ухмыльнулся. — Днём ты вечно занят своей эссеистикой. — Днём я хотя бы могу сделать вид, что слушаю. Ночью у меня такой возможности нет. Дин пережёвывал мясо и переводил взгляд с одного на другого, впервые за шесть лет наблюдая Ральфа таким обескураживающе живым. Прежде у друга был сухой юмор, шутки углами губ; теперь же он сидел в своём раскладном троне, и морщинки вокруг глаз складывались в письмена человека, который сначала долго мирился с присутствием в своей жизни стихийного бедствия, потом понял, что это бедствие — единственная уважительная причина просыпаться по утрам, и окончательно сдался. Ральф влюблён, подумал Дин и мысленно покачал головой: всерьёз, до горького сигаретного дыма, до ночных разборок, до этой невозможной, светящейся радуги над пожарищем. Кас сидел напротив и методично расправлялся с едой, не встревая в разговор, но слушая цепко, хотя лицо держал в режиме светской скуки. Дин время от времени ловил на себе его взгляд: быстрый, взвешивающий, тут же уходящий в сторону, и терялся в догадках, что именно этот парень высматривает и какое выносит заключение. Рекс, покончив с мясом, обвёл компанию сияющим взором и объявил, что пауза непозволительно затянулась и он, как взявший на себя функцию культурного атташе, требует немедленного возобновления программы. — Карты, господа, — из заднего кармана джинсов он выудил колоду с загнутыми уголками, видавшую столько поражений, что могла бы претендовать на орден. — Правила прежние, но для витавших в облаках повторю: играем в «дурака». Проиграл — выполняешь желание. Желание любое. Фантазия у меня тренированная, пощады не ждите. — Предлагаю ограничить её хотя бы рамками приличий, — заметил Ральф, забирая колоду. — Рамки приличий, — парировал Рекс, блестя подведёнными глазами, — не запрещают заставлять людей плясать на столе, а всё прочее, что я способен придумать, и подавно. Сдавай, не томи драму. Ральф сдал. Дин глянул в карты и понял: фортуна сегодня демонстративно повернулась к нему спиной. Мешанина мастей, ни одной вменяемой комбинации, козыри выглядели так, будто их дорисовали фломастером за минуту до раздачи. У Каса лицо спокойное до непроницаемости. У Ральфа между бровей пролегла складка, означавшая просчёт ходов на десять вперёд. А Рекс сиял. Первым вылетел Рекс. Проиграл Касу с таким треском, что даже голуби на карнизе на секунду притихли, будто ожидая развязки. Рекс швырнул карты на стол и откинулся на стуле с видом оскорблённой королевы. — Ладно, курсант, — протянул он, растягивая гласные до предела, — твой выход. Чего желаешь? Кас помолчал, лениво постукивая пальцами по столу, и перевёл взгляд на Дина. — Массаж ему сделай. Плечи, шею. Ты вроде у нас руками работаешь. Дин на мгновение завис. Он ожидал чего-то в духе «сними футболку» или «потанцуй на столе» — того, что можно было бы списать на обычную карточную дурость. Но массаж? Это подразумевало прикосновения, и не просто прикосновения, а прикосновения Рекса, который с первой секунды общался с ним так, будто они были знакомы лет пять и уже успели переспать. Дин открыл рот, чтобы возразить: что-нибудь про то, что он только поел и не готов к тактильному контакту, но Рекс уже поднялся. — Дин, солнце, не дёргайся. Я не кусаюсь. Во всяком случае, без предупреждения. Он обошёл стол и встал у Дина за спиной, воздух сразу переменился, сгустился, будто перед грозой, хотя небо над двором оставалось ясным и лиловым от закатных остатков. Дин выпрямился ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж, он и так сидел, проглотив кочергу, и теперь она, кажется, упёрлась ему в позвоночник. Ладони Рекса легли на плечи, тёплые, цепкие, с длинными пальцами, которые сначала просто замерли, привыкая к чужому телу, как музыкант кладёт руки на незнакомый инструмент, ещё не зная, как тот отзовётся. Дин смотрел перед собой, но кожей чувствовал другое: тяжёлый, немигающий взгляд Каса, направленный прямо на него, не на Рекса, не на Ральфа, не на мангал, а на Дина, с тем ленивым, изучающим прищуром, от которого хотелось либо отвести глаза, либо спросить: «что?», хотя Дин прекрасно знал, что не спросит. Кас смотрел так, будто прикидывал, сколько ещё Дин продержится, прежде чем дёрнуться или покраснеть, и эта молчаливая инспекция заставляла затылок зудеть. Рекс, кажется, тоже это заметил. Он наклонился чуть ниже и, не убирая ладоней с плеч Дина, бросил через плечо: — Кас, будь другом, отвернись на минуту. Ты его смущаешь. Сидишь и сверлишь взглядом, как следователь на допросе. От этого любой зажался бы. У него, между прочим, тут каменный век под кожей. Кас хмыкнул и демонстративно откинулся на стуле, переведя взгляд куда-то в сторону парковки, где пеклись на солнце машины, но уголок его рта был поджат так, будто он всё ещё наблюдал, просто теперь периферийным зрением. Дин выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание, и плечи у него опустились, самую малость, на какой-то жалкий миллиметр, но Рекс это засёк. — Вот так, — одобрил он. — Уже лучше. А теперь давай разберёмся, что у тебя тут. Пальцы двинулись. Сначала почти невесомо, одними подушечками, как будто Рекс не разминал мышцы, а читал их, слепой строкой, пальцы скользили вдоль надплечий, прощупывая, где спазм, а где просто усталость, и Дин чувствовал каждый миллиметр этого пути, как будто кожа вдруг вспомнила, что она существует. Потом давление чуть усилилось. Большой палец упёрся в мышцу у основания шеи и провёл вдоль неё, медленно, с нажимом, разглаживая, как разглаживают смятый лист, и Дин сглотнул, кадык дёрнулся, а внутри что-то хрустнуло, негромко, и он вздрогнул. — Тихо, — пробормотал Рекс. — Это просто позвонок вспомнил, что он есть. Не бойся, всё под контролем. Я такие спины вижу раз в месяц. Обычно у людей, которые забывают, что у них есть тело ниже головы. Он продолжил, теперь обеими руками, симметрично: большие пальцы скользили вдоль позвоночника, а остальные мягко сжимали мышцы по бокам, разминая их короткими, волнообразными движениями. Каждое нажатие отдавалось в теле Дина тёплой волной, которая растекалась от затылка вниз, к лопаткам, и он почувствовал, как что-то горячее и тяжёлое отпускает, словно кто-то наконец открыл форточку в душной комнате, и воздух хлынул внутрь, холодный, резкий, пахнущий майской листвой и дымом мангала. Дин снова сглотнул, в горле пересохло, и следующий вдох получился судорожным, с призвуком, будто он только что вынырнул из воды. — Ой, — сказал Рекс, нажимая на точку под левой лопаткой, и Дин чуть не подпрыгнул, ибо это было не столько больно, а просто слишком точно. — А вот это просто безобразие. Ты чем вообще дышишь, писатель? Тут всё забито. Ты, наверное, сидишь скрючившись над ноутбуком, как вопросительный знак, и не шевелишься часами. — Примерно так, — выдохнул Дин. Пальцы Рекса снова нажали, теперь чуть выше, у самого основания черепа, перед глазами поплыли круги, не от боли, а от облегчения, которое пришло слишком быстро, чтобы ему можно было доверять. Рекс погладил разогретые мышцы, легко, весьма щекотно, провёл ладонями от шеи к плечам и обратно, успокаивая, выравнивая, и Дин невольно вздохнул, длинно, прерывисто, будто сбрасывал что-то тяжёлое. — Ну вот, — сказал Рекс с теплотой. — Совсем другое дело. Ты сейчас на полсантиметра расслабился, и это лучший комплимент моим рукам за сегодня. Молодец. — Я не… — начал Дин, но осёкся. — Молодец, я сказал. Не перебивай, когда тебя хвалят. Это часть терапии. Он ещё раз провёл ладонями по плечам, и в этот момент Ральф, который всё это время сидел неподвижно и смотрел на них с выражением, которое Дин не мог расшифровать, вдруг кашлянул и подался вперёд. — Так, всё, достаточно. Прочь руки, — произнёс он недовольно. — Ещё одно движение, Рекс, и я встану и надеру тебе зад прямо при всех. Это не часть игры. Рекс убрал руки медленно, будто давая понять, что делает это по собственной воле, а не по приказу. Он отступил на шаг и скрестил руки на груди. — Ого, — протянул он, и в его голосе зазвенело неподдельное веселье. — Ральф ревнует. Вы только посмотрите. В кои-то веки. — Я не ревную, — отозвался Ральф, но пальцы, державшие сигарету, побелели, и он, заметив это, с досадой затушил её о подлокотник. — Я охраняю личное пространство гостя. — Конечно, охраняешь, — Рекс ухмыльнулся. — Вон у тебя сигарета погасла, пока ты смотрел. Ты даже курить забыл, милый. Ральф перевёл взгляд на погасшую сигарету, потом на Рекса, и в его взгляде мелькнуло что-то среднее между раздражением и нежностью, с которой смотрят на расшалившегося щенка, изгрызшего любимые ботинки. — Я просто хочу, чтобы игра продолжалась без эксцессов, — сказал он ровно. — Садись на место. — Сажусь, сажусь, — Рекс поднял ладони и, обойдя стол, опустился на свой стул, поправляя хвост. — Но ты, душенька, только что признался больше, чем за все полгода вместе взятые. Я это запомню. Ральф ничего не ответил, лишь взял новую сигарету и закурил, выпуская дым через нос. Дин, тем временем, поправил очки, провёл ладонью по затылку, кожа всё ещё горела от прикосновений, и сказал: — Сносно. — Сносно! — передразнил Рекс. — Вы слышали? Это высшая похвала из уст Винчестера. Ральф, записывай. Кас, сдавай давай. Игра продолжается. Вторым проиграл Ральф. Дин выложил козырную карту, которую сам от себя не ожидал, и оставил друга в дураках. Ральф воспринял проигрыш с достоинством, лишь бровь дёрнулась. — Ну что ж, Винчестер. Твоё желание. Дин задумался. Заставлять Ральфа раздеваться или читать эссе — скучно. Хотелось чего-то, что пробьёт его вечную невозмутимость. — Признайся Рексу в любви, — сказал Дин. — Вслух. При всех. Чтобы мы слышали каждое слово. Ральф замер с сигаретой у губ. Рекс, напротив, подался вперёд, сверкая глазами. — О, вот это я понимаю. Дин, ты мой любимчик. Ральф, давай. Мы ждём. Ральф медленно затушил сигарету и повернулся к Рексу. Лицо его оставалось спокойным, только скулы чуть порозовели или это был отсвет заката. — Ты прекрасно знаешь, что я тебя люблю, — произнёс он ровно. — И ты этим беззастенчиво пользуешься последние полгода. Но если тебе нужно, чтобы это прозвучало официально, при свидетелях: я тебя люблю. Идиота. Рекс замер на секунду, а потом его лицо осветилось такой широкой улыбкой, что даже тушь на ресницах, кажется, дрогнула. — Ну вот, — сказал он тихо, почти без иронии. — Можешь же, когда хочешь. — Сдавай, — велел Ральф, возвращаясь к колоде. Голос его звучал как обычно, но руки, тасовавшие карты, двигались чуть быстрее обычного. Третьим проиграл Кас. Рексу. Тот выложил последнюю карту с видом триумфатора и облокотился на стол, подперев подбородок ладонью. — Попался, сладкий. Моё желание: поцелуй меня. Не по-детски, а по-настоящему! Кас перевёл взгляд на Ральфа. Тот уже сидел с каменным лицом, но пальцы, сжимавшие сигарету, побелели. — Эй, эй, эй, — произнёс Ральф. — Я, конечно, всё понимаю. Игра. Желания. Но давайте не забывать, что я здесь сижу, и если ты, Рекс, сейчас продолжишь в том же духе, я не поленюсь встать и всё-таки надрать тебе зад. Дин взглянул на Ральфа и поразился, как быстро тот перешёл от философской невозмутимости к угрозе физического насилия. Ревность, значит, не такое уж чуждое ему чувство. Просто обычно она дремала где-то под слоем эссеистики и сизого дыма, а теперь вылезла наружу, как весенний кот. Рекс медленно повернул голову к нему, ухмыляясь. — О, Ральф ревнует. Уже второй раз за вечер. Какая прелесть. — Я не ревную. Я устанавливаю границы. — Ладно, ладно, — Рекс поднял ладони, сдаваясь. — Никаких поцелуев. Кас, ты спасён. Новое желание: разденься до пояса. Дин пусть посмотрит, как выглядит тело, за которое действительно не стыдно. А то сидит тут, понимаешь, в своей рубашке, как в футляре. Пусть знает, к чему стоит стремиться. Может, тоже в спортзал запишется. Кас хмыкнул одними губами и поднялся со стула. Сначала стянул куртку: кожа сползла с плеч тяжёлой чёрной волной и отправилась на траву, не удостоенная взгляда. Затем его пальцы взялись за край футболки и замерли. Он поднял глаза. Его взгляд нашёл Дина прицельно, как находит цель стрелка́, который никуда не спешит, потому что промах исключён. Кас смотрел прямо на него, не мигая, и в этой синеве стояло что-то тёмное, плотное, совершенно непристойное. Дин вдруг почувствовал, как этот взгляд скользит по нему медленно, как пальцы, как чужая ладонь, идущая от виска к подбородку, от подбородка к яремной впадине, ниже, к расстёгнутому вороту рубашки. Дин ощутил его почти физически: горячей полосой вдоль позвоночника, толчком крови к лицу, к ушам, к шее, и отвёл глаза. Дёрнул взгляд в сторону, к мангалу, к углям, которые ещё дотлевали оранжевым, к пятнам от шампуров на пластике, но кожа всё равно помнила: на него смотрят. Кас усмехнулся беззвучно, потянул футболку вверх. Ткань поползла по животу, открывая загорелую кожу и тёмную дорожку волос, ныряющую под ремень, косые мышцы, которые напряглись ровно на этом движении, будто тоже принимали участие в спектакле. Грудь обнажилась следом: широкая, гладкая, с татуировкой над сердцем, потом плечи, руки в чернильной вязи, и футболка улетела туда же, к куртке, а Кас остался стоять в одних джинсах, сидящих так низко, что тазовые кости выступали резкими гранями, и в оранжевом свете фонаря он казался отлитым из бронзы, ещё не остывшей после литья. Дин поймал себя на том, что задерживает дыхание, и выдохнул: слишком резко, слишком слышно. Жар прилил к щекам, к вискам, к кончикам пальцев, он вдруг осознал, что всё ещё смотрит. Рвано, коротко, он отвернулся к парковке, поправил очки, палец скользнул по дужке, по стеклу, и сделал лицо человека, погружённого в размышления о чём-то очень важном. О квартплате. О погоде на завтра. О чём угодно, кроме полуголого курсанта, который только что ощупал его взглядом с головы до ног и, кажется, остался вполне доволен произведённым эффектом. — Так лучше, — заметил Рекс, оглядывая Каса с хозяйским удовлетворением, как оглядывают удачно завершённую работу. — Теперь у нас полный комплект. Дин, ты чего замер? У тебя лицо такое, будто ты увидел привидение и оно тебе понравилось. — Ничего, — сказал Дин ровно, не поворачивая головы. Голос прозвучал сухо и почти спокойно. — Мангал. Жара. Май. — Конечно, — пропел Рекс. В его голосе было столько понимания, что Дину захотелось провалиться сквозь пластиковый стул. — Это всё май. Кас, сядь уже, хватит позировать. Ты смущаешь нашего писателя, а он только что расслабился, я несколько минут над ним колдовал, между прочим. Кас опустился на стул с грацией хозяйского кота, который только что спихнул со стола чужую чашку и не испытывает ни капли раскаяния. Закинул руку на спинку и бросил на Дина последний, короткий взгляд уже без прежнего жара, но с остаточным удовлетворением, как человек, который поставил галочку в воображаемом списке, и отвернулся к столу. Дин выдохнул и заставил себя разжать пальцы, вцепившиеся в колено. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но лицо уже слушалось, и очки сидели ровно. Наверное. — Сдавай, — напомнил Ральф. Рекс потянулся за колодой. Четвёртым проиграл Дин. Касу. Тот выложил карту, которую невозможно было побить, и откинулся на стуле с той же сытой грацией. — Слышь, писатель, — начал он, постукивая пальцами по пластику, — расскажи про свою книгу. Только без этих «ой, оно не дописано». Просто: о чём. Рекс перестал улыбаться и уставился на Дина с откровенным любопытством. Ральф замер с сигаретой у губ. Кас смотрел прямо. — О чуваке, — медленно произнёс Дин, голос зазвучал глуше, чем он рассчитывал, — который однажды крупно облажался. Потерял того, кто был ему важен. Не метафора, буквально: человек умер, и герой считает виноватым себя. И вот он пытается жить дальше, но не выходит. Заново учится дышать, а воздух всё время куда-то девается. Тишина сделалась другой: не напряжённой, нет, а наполненной. Солнце уползло за крыши, оставив лиловые сумерки. Рекс глядел на Дина, и на его лице больше не было веселья. Ральф молча курил. Кас не отводил взгляда, в его синеве что-то сдвинулось. — Понятно, — сказал он наконец. — И что с ним будет в конце? — Не знаю, — честно ответил Дин. — Пытаюсь понять. Вместе с ним. Кас кивнул коротко и умолк, но взгляд задержался на Дине дольше, чем требовала вежливость. Рекс хлопнул по столу: — Так, всё, финиш с лирикой! У нас игра! Сдавай, Ральф, я требую реванша! Ральф сдал. На этот раз карты легли так, что уже через несколько ходов Рекс бросил последнюю карту и издал победный вопль. — Да! — закричал он, тыча пальцем в Каса. — Ты проиграл! Мне! Счёт сравнялся, и желание загадываю я! — Валяй, — Кас даже не шевельнулся. Сидел, закинув руку на спинку стула; на лице играла ухмылка: самоуверенная, нахальная, с той тенью превосходства, которая, похоже, входила в заводскую комплектацию. — Только если ты опять заставишь меня делать что-то унизительное, я тебе припомню. У меня долгая память. — Ой, ой, ой, какие мы нежные, — Рекс закатил глаза. — Ты мне припомнишь, Ральф мне припомнит. У меня уже очередь из желающих мне припомнить, стоят и нервно курят. А я всего лишь хочу немного развлечься. Моё желание… — он выдержал театральную паузу; подведённые глаза засверкали, — ты должен соблазнить Дина. Дин поперхнулся воздухом. Буквально, воздух свернул не в то горло, и он закашлялся, чувствуя, как к щекам стремительно приливает кровь. — Рекс, — выдавил он, прокашлявшись, — ты вообще нормальный? Мы едва знакомы. Я сюда спустился поесть, а не участвовать в… — Тсс, — Рекс прижал палец к губам с облупленным лаком. — Проиграл — выполняй желание. Или ты хочешь техническое поражение? Кас, ты не против? — Да мне без разницы, — отозвался Кас, однако в его голосе прорезалась интонация, которая означала, что ему как раз очень даже не без разницы. — Писатель, ты как? Справишься? — Я не… — начал Дин, но осёкся, встретив тяжёлый взгляд. Ральф молча курил, наблюдая с интересом человека, который уже видел этот спектакль и знает, чем он заканчивается. Дин бросил на него короткий взгляд, искал поддержки, но Ральф лишь чуть приподнял бровь, словно говоря: «Ты сам согласился играть». — Ладно, — Дин снял очки, отложил их на стол и обречённо вздохнул. — Хорошо. Давайте. Только быстро. И я всё ещё считаю, что вы нарушаете кучу правил, включая пожарную безопасность. — О, пожарная безопасность — это теперь моя любимая часть прелюдии, — пропел Рекс и нажал кнопку на телефоне. Музыка проступила откуда-то из асфальта: медленная басовая линия, которая поднималась сквозь подошвы, сквозь лодыжки, сквозь бёдра к тому тёмному месту под рёбрами, где живёт предчувствие. Солнце к этому времени окончательно стекло за горизонт, оставив на память лишь сиреневый рубец, и двор затопило густыми сумерками, какие случаются только в мае, когда воздух пахнет одновременно сиренью и дымом. Фонарь горел оранжевым зрачком, выхватывая из темноты стол, карты, лица. Кастиэль поднялся. Дин увидел это краем глаза и заставил себя не поворачивать головы. Перебирал карты, хотя раздача давно кончилась, и смотрел в стол с видом человека, погружённого в расчёт квартплаты за последние полгода. Кас уже был без футболки и теперь стоял напротив, полуголый, бронзовый в оранжевом свете, Дин чувствовал его присутствие всей кожей, всем позвоночником, но продолжал изучать рубашку пикового валета так, будто там открылся второй сюжет. — Ладно, писатель, — сказал Кас будто без особого интереса, — посмотрим, чем закончится эта глава. Он двинулся, перетекая, как ртуть перетекает по наклонной плоскости, как масло растекается по раскалённому металлу, и воздух вокруг него зарябил, пошёл волнами. Лопатки сошлись и разошлись, когда он повёл плечами, каждое сухожилие отозвалось на это движение; татуировки на груди, на рёбрах, на предплечьях задвигались, задышали, будто разбуженные. Он обходил Дина по кругу, не сводя с него глаз, мягко, пружинисто, и в этой походке, в этом взгляде, в том, как он наклонил голову чуть набок, сквозило что-то до того откровенное, что хотелось отвести глаза. Дин не отвёл. Он сидел, лицо его оставалось спокойным, почти скучающим, какое бывает у пассажира метро, который слушает чужую музыку из чужих наушников. Кас зашёл за спину. Жар чужого тела накатил на затылок ещё до прикосновения: одной лишь близостью, одним только обещанием. Он наклонился ниже, дыхание прошлось по шее Дина, тёплое, частое, с едва уловимой дрожью, будто Кас сам сдерживался, и это сдерживание стоило ему усилий. Мурашки брызнули вниз, к лопаткам, к пояснице, к самому копчику. Дин сглотнул, кадык его дёрнулся, но он не пошевелился. Пальцы Каса легли на спинку стула и сомкнулись у самой лопатки Дина, не дотрагиваясь, оставляя тончайший зазор — тот самый, который ощущается острее прямого касания, потому что заполнен не воздухом, а ожиданием. Кас выпрямился, обошёл стул и встал перед Дином. Взялся за ремень. Пальцы замерли на пряжке, он качнул бёдрами, медленно, дюйм за дюймом потянув ремень вниз. Джинсы сползли на полсантиметра, открывая выступающие косточки таза и гладкую загорелую кожу над поясом, а тёмная вязь татуировки уходила дальше, под ткань, и воображение помимо воли дорисовывало её продолжение. Он качнулся снова, бёдра его двинулись вперёд, в сторону, опять вперёд; движение это было до мучительности похоже на то, что обычно прячется за закрытыми дверями. Дин задержал дыхание, сам того не заметив, и заставил себя выдохнуть: слишком громко, слишком рвано. Одним гибким, змеиным движением Кас перекинул ногу через бёдра Дина и сел верхом, прижимаясь пахом к паху, животом к животу, тяжесть его тела обрушилась разом: горячая, плотная, живая. Очень неожиданно! Ладони легли на плечи, скользнули выше, сомкнулись на загривке. Большой палец принялся выводить медленные влажные круги по коже, нежно, едва касаясь, как касаются дорогой ткани, которую боятся испортить. Бёдра его двинулись: вперёд, назад, вперёд: ритмично, с грацией, от которой у Дина перехватило горло. — Ну чё, писатель, — выдохнул Кас ему в ухо, вибрация голоса прошла сквозь раковину, скользнула по нервам, спустилась в низ живота, где уже завязывался тугой горячий узел, — всё ещё скучно? Что-то ты притих. И дышишь странно. Неровно как-то. Дин молчал. Сознание его уплывало, растворяясь в единственной точке соприкосновения: бёдра Каса сжимали талию, голая грудь вминалась в рубашку, пальцы на загривке перебирали волоски, и каждое движение этих пальцев отдавалось у основания черепа, спускаясь ниже, к лопаткам, к пояснице, к тому месту, которое предательски твердело под джинсами от малейшего нажатия. Кас качнулся снова, с ленивой грацией, пробуя плотность и жар, и выпуклость под тканью ответила с готовностью, которую Дин выдавал с головой. Кас почувствовал. Замер. И двинулся опять, теперь целенаправленно, притираясь, вдавливаясь, проверяя границы. — Ой, кажется, наш писатель уже не такой безучастный, — пропел Рекс, подаваясь вперёд и щурясь. — Кас, солнце, что у тебя там под рукой? У него лицо такое, будто он сейчас воспламенится. Ральф замер с сигаретой, которую забыл поднести к губам, пепел осыпался ему на брюки, но он даже не шевельнулся. Кас наклонился ниже. Дин вдохнул его запах: соль, разогретую солнцем, лёгкую горчинку пота, смешанную с дымом мангала, и этот запах проник в него, как глоток спирта на пустой желудок. Тепло чужого тела обволакивало, просачивалось сквозь рубашку, сквозь рёбра, сердце Дина колотилось где-то в горле. Пальцы Каса спустились к вороту, потом дальше — к груди, нащупали сосок сквозь ткань и сжали, уверенно, без колебаний. Дин выгнулся на стуле, вздрогнув всем телом. Больно не было. Было слишком, до горячей волны, осевшей в паху. — Ого, — выдохнул Рекс, — он его за сосок! Ральф, ты видел? Я думал, Дин сейчас со стула съедет. И стул рухнул. Пластиковые ножки подломились с сухим треском, Дин полетел спиной на асфальт, увлекая Каса за собой. Удар вытряхнул воздух из лёгких, и на миг всё смешалось: звон опрокинутой банки, голубиный всплеск с карниза, чей-то вскрик. Но Дин слышал только пульс, потому что Кас и в падении не выпустил его. Ладонь этого чёрта попятилась вниз и всей пятернёй вдавилась в пах поверх джинсов, прямо туда, где ткань трещала. Давление вышло грубым, точным, безжалостным. Дин выгнулся на асфальте, стон уже поднимался по горлу, громкий, неуправляемый, но Кас перехватил его рот ладонью, приглушая всё, что рвалось наружу. Горячий выдох ударился в чужие пальцы, тело Дина содрогнулось, раз, другой, а по внутренней стороне бёдер разлилось липкое тепло. Он кончил. Прямо в джинсы, зажатый между асфальтом и чужим пахом, и никто об этом не узнал. Только Кас, чья ладонь всё ещё лежала на его губах, только Дин, чьи глаза распахнулись в немом изумлении, и только бетон, принявший их обоих. В наступившей тишине Рекс услышал звук. Глухой, короткий, будто что-то твёрдое приложилось об асфальт. Он не знал, что это была рука Каса, а не голова Дина, не знал, что Кас в последний миг успел подложить ладонь под затылок писателя и теперь костяшки его саднило до самой кости. Рекс слышал только этот звук и видел, как Дин лежит на земле, бледный, с расширенными глазами, и этого оказалось достаточно. Вся игривость слетела с него в секунду. — Так, стоп, — сказал Рекс, голос его прозвучал неожиданно серьёзно, без обычной тягучей интонации. Он быстро подошёл и присел рядом с Дином, оглядывая его с головы до ног. — Дин, ты как? Я слышал удар. Ты головой приложился. Давай я посмотрю. Правда, мне не сложно. У меня опыт есть, я серьёзно. Он уже протянул руку к затылку Дина, но Кас перехватил инициативу. Поднялся, одёрнул джинсы и встал между ними, не загораживая, но и не давая Рексу приблизиться вплотную. — С Дин всё нормально, — сказал он спокойно, но достаточно твёрдо, чтобы Рекс замер. — Я уверен. А вот с рукой мне лучше помоги. Болит сильно. Рекс перевёл взгляд на него, явно не понимая, но спорить не стал. Он ещё раз оглядел Дина, который уже сел и теперь поправлял очки, стараясь дышать ровно, потом кивнул. — Ладно, сладкий. Давай руку. Он взял ладонь Каса в свои, разглядывая содранные костяшки и набухающий синяк, покачал головой и полез за аптечкой. Дин тем временем поднялся на ноги и отступил на шаг, стараясь держаться в тени. Он посмотрел на Каса, и в этот раз взгляд его был не просто благодарным. В нём читалось всё: спасибо, что прикрыл, спасибо, что не дал ему увидеть, спасибо, что принял удар на себя и теперь стоишь с разбитой рукой, будто так и надо. Кас перехватил этот взгляд, ухмыльнулся привычно и нахально, и Дин вдруг понял, что они оба только что стали соучастниками, и это знание улеглось между ними, как карта, которую не выложили на стол. Рекс дунул на заклеенный пластырь, будто ставил подпись под завершённой работой, и выпрямился. Серьёзность, посетившая его лицо на время перевязки, растаяла без следа, уступив место привычному сиянию. — Браво! — закричал он, хлопнув в ладоши и возвращая вечеру прежний градус безумия. — Честное слово, я думал, он тебя ударит, когда ты к нему на колени залез, а он даже лицом не поменялся. Дин, я тебя зауважал. Ральф, сдавай. Игра продолжается. Ральф молча придвинул к Дину запасной стул: такой же шаткий, такой же пластиковый, словно двор нарочно плодил ненадёжную мебель, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Дин сел, чувствуя, как спина и затылок всё ещё помнят асфальт, а бедро — остывающую влагу. Но у него хотя бы появилась возможность спрятаться за картами. Он взял их в руки, и пальцы чуть подрагивали: от азарта, от пережитого, от того, что Кас сидел напротив, всё ещё без футболки, и на его забинтованной руке белел пластырь. Ральф сдал. Карты легли на пластик, воздух за столом завибрировал от невысказанного напряжения. Дин принял свои, перебрал, заставляя дыхание выровняться. Азарт разгорался внутри: злой, голодный, требующий выхода. Он не хотел думать ни о падении, ни о пятне на джинсах, ни о том, как Кас прикрыл его рот ладонью. Хотел играть. Хотел выиграть. И проиграл. Рексу... — Да! Да! Да! — закричал Рекс, эхо его голоса заметалось между корпусами, вспугнув голубей с карниза. — Дин Винчестер проиграл! Мне! Желание! Поцелуй его! Каса! Прямо здесь! Не клювиком чмокни, а взасос! Чтобы языки, слюни, всё по-взрослому! Чтобы я поверил! Чтобы Ральф заревновал! Чтобы баба Клава из окна выглянула! Давай, Дин! Ты проиграл! Не успел Дин повернуть голову к Касу, как на третьем этаже с дребезгом распахнулась оконная рама и в проёме показалась сама баба Клава. Грузная старуха в бигуди, с газетой в руке, которой она только что отмахивалась от мух, перегнулась через подоконник, подслеповато уставилась на мангал и компанию и проскрипела на весь двор: — Чего орёте, полуночники? Я вас уже полчаса слушаю! «Поцелуй его», «разденься»… Совсем стыд потеряли, охальники! Вот щас участковому позвоню, и будешь ты, кучерявый, целоваться с протоколом! Рекс замер с открытым ртом. Ральф поперхнулся дымом. Кас медленно перевёл взгляд с окна на Дина и обратно, будто прикидывая, является ли баба Клава форс-мажором или просто частью пейзажа. Дин стоял, положив руки на подлокотники чужого стула, и чувствовал, как по затылку разливается совершенно идиотическая улыбка, потому что сцена вышла до того абсурдной, что даже вечная неловкость куда-то испарилась, вытесненная чистым, незамутнённым весельем. — Баб Клав, не надо участкового, — крикнул Рекс, приходя в себя первым и сияя так, будто это он выиграл в лотерею. — У нас тут театральный кружок! Репетируем! — Знаю я ваш театральный кружок, — проворчала старуха, не меняя выражения. — В прошлый раз тоже «репетировали», а потом у меня герань с балкона пропала. Чтоб тихо было, артисты! — И с этими словами она с грохотом захлопнула окно. Повисла секунда тишины, наполненная только отзвуком захлопнувшейся рамы и дальним гулом машин с парковки. А затем вся компания расхохоталась. Рекс смеялся, запрокинув голову, Ральф усмехался, качая головой и забыв о погасшей сигарете, и даже Кас издал короткий смешок, впервые за вечер искренний до конца. Дин выпрямился, поправил очки, смех сам собой вырвался наружу, короткий, но совершенно настоящий, смывая остатки напряжения и стыда, как вода смывает пену. Отсмеявшись, он снова наклонился к Касу, который всё ещё сидел с ленивой ухмылкой, забинтованной рукой на спинке стула, и спросил, уже без прежнего напряжения, легко, будто они знали друг друга не первый час: — С чего ты взял, что я откажусь?