Шторм

Волны с шумом обрушиваются на камни, разбиваясь мириадами брызг. В этот раз звëзд почти не видно на небе, их заслонили чёрные тучи, которые принëс с собой штормовой ветер. Если он зайдёт дальше – если волны станут слишком высокими – они поглотят целиком чëрную фигуру. Се Лянь оставался на берегу, наблюдая за стоящим по пояс в воде Умином – на нем простое чëрное ханьфу, от доспехов призрак отказался, когда они остались здесь, когда ночь среди скал превратилась в две, три, и, наконец, остановка затянулась. Он отказался от доспехов, а Се Лянь от маски – это казалось равноценным. Призрак своë лицо до сих пор скрывал, но для низвергнутого бога это было не важно – пока Умин носит свою маску, он всë ещё Умин. И Се Лянь не хотел узнавать человека, которым тот когда-то был. Это знание повлекло бы за собой ответственность – встречались ли они, как принц повлиял на жизнь этого человека, как он умер на войне – и прочее. Се Лянь избегал и знания, и ответственности, никогда не спрашивая призрака о прошлом. Образ Умина его устраивал. Это была тень, маска, всегда присутствующая рядом, маска, самостоятельно создавшая свою роль и исправно еë играющая. Маска, которая своим упрямством никогда не давала забыть, что тоже является – пусть и в смерти – человеком. Се Лянь боялся, что однажды Умина не станет. Панически, в отвратительно выворачивающем наружу чувстве страха, подбирающемся к горлу. Его в кошмарах преследовал призрак, снимающий маску – и покидающий падшее божество. В такие ночи – и в бессонные – Се Лянь спускался по камням к берегу, чтобы остановить Умина – и проверить, что он ещё Умин – от долгих прогулок вдоль лунной дороги. Иногда свет не добирался до воды, и призрак стоял в черноте волн, как и теперь. Тревога вновь всколыхнулась на сердце: этот шторм сильнее предыдущих, что они видели. Волны унесут призрака с собой, и Се Лянь больше не сможет увидеть белую маску в темной буре. Умин никогда не ел. Всю еду, которую он приносил, он приносил для Се Ляня. Но призрак никогда не отказывался выпить с ним за компанию чай – если это можно было таковым назвать. Если принцу становилось невыносимо оставаться в убежище среди скал он, в отличие от Умина, шëл не к морю, а к лесу, там собирая травы и, реже, ягоды. Се Лянь был образован; он мог отличить ядовитое растение от целебного, знал свойства каждого, знал как они действуют на человека. Всë, что оказывалось с водой в пиале призрака, оказывалось там намеренно. Знал он это или нет, Се Лянь не был уверен, Умин никогда не говорил. Это не было ни хорошо, ни плохо: бывший бог не был уверен, как яд подействует на призрака, а не человека. По его расчетам, раз мертвого таким способом нельзя развеять – если бы Се Лянь хотел убить Умина ядом, напиток должен был бы содержать духовную энергию или сильное проклятие, которое как токсин отравит его ци, но Се Лянь не хотел – организм демона в конце концов справится с недомоганием за несколько часов – возможно, в зависимости от дозы – как раз к тому времени, как Умин вернётся. Если ему будет плохо на расстоянии, разве это не привяжет призрака сильнее к его бывшему принцу? Се Лянь не знал. К тому же, он понятия не имел, действует ли яд вообще. Умин не говорил об этом, Се Лянь тоже, потому что это означало бы признаться в содеянном, взять на себя ответственность за свои поступки. Принц не был тем, кто всегда бежит от ответственности, конечно. Когда-то, он брал её слишком много – и это обернулось катастрофой. Он вычеркнул свое прошлое, когда сжëг дворец. Он отказался от любых обязанностей и долгов, когда выпустил поветрие на Юнань. Божество в короне из цветов погибло в тот день, когда его низвергли с небес, уступив место бедствию. Слабаку? Может быть. Он был трусом, что отказывался взглянуть правде в глаза, но Се Лянь по крайней мере не отказывался от этого, знал это. Но отказывался что-либо делать. Они с Умином оказались вместе странным образом. Се Лянь долго размышлял о том, почему же такой силы демон не отправился сразу в Юнань, а отправился на поле боя, где никого не осталось. В конце концов, он вспомнил – прах. Должно быть, Умин хотел найти – в буквальном смысле – себя, чтобы в будущем гарантировать, что останется в подлунном мире. О, если бы владеть его прахом… Се Лянь не знал, почему призрак остался с ним после совершения мести. Должно быть, он тоже, как и Се Лянь, в общем-то, не знал, что делать дальше, но тогда бы Умина не стало, как и любого призрака, что исполнил своë желание. Должно быть, что-то ещё держало его в этом мире, и оно могло забрать Умина, но Умин был последним, что осталось у Се Ляня. Волна разбилась о камни прямо у ног принца, брызги намочили край его одежд. — Умин! Призрак обернулся. Если на то было настроение, они доставали украденные в последнем городке кувшины вина. Их было мало – на самом деле, даже меньше изначально, но Умин принес ещё два после того, как в последний раз отправлялся в тот город, в конце концов, иногда приходилось. В такие ночи Его Высочество говорил больше, и Умину нравилось его слушать, изредка отвечая, если это требовалось. Темы были самыми разными: иногда Се Лянь говорил о прошлом, о людях, которых знал, о праздниках Сяньлэ или дворцовой жизни, но такое случалось только если принц уже был сильно пьян, в противном же случае он говорил о настоящем. О звëздах, когда их не закрывали облака, о древних легендах, с ними связанных, о том, как ветер шумел в кронах деревьев. Умин слушал всë. Пока он может находиться рядом с Его Высочеством, Умин будет цепляться за эту возможность всеми способами. Но Се Лянь не отсылал его прочь, даже наоборот, казалось, желал присутствия призрака, и Умин отчаянно надеялся, что это сможет принести богу утешение. Сначала они пошли вдоль залива Лан-эр. Там пейзаж был другой, нежели здесь, но и он поразил Умина – призрак не обращал внимания на большую воду, пока всë не закончилось, а месть не была совершена. Тогда он впервые увидел море. Они были странным образом похожи. После Се Лянь решил свернуть, они прошли через несколько деревень и небольших городов, но в итоге всë равно вернулись к морю и здесь, вдали от людских поселений, остались. Умин смутно помнил песок у кромки воды в Юнани, лодки и рыболовные сети. Здесь берег переходил в камень, а кроме призрака и бога не было ни души. И Умину это нравилось; безумно, завораживающе, когда море бушевало вокруг в такт его собственным чувствам, когда ветер бил в лицо, и Умин дышал, даже если не нуждался в этом. Он иногда снимал маску. Разумеется, когда Его Высочество не видел. В конце концов, он был Умином. Призрак следовал за принцем чёрной тенью, не претендуя на что-то большее. Маска Умина – верный слуга и последователь его божества; тот, кто цеплялся за существование за счет любви и веры. Призрак не претендовал на то, чтобы быть кем-то больше – Се Ляню не был нужен кто-то больше. Позволят ли ему остаться, если маска уступит место красноглазому демону из прошлого? Умин не спрашивал, эгоистично цепляясь за любой шанс быть ближе к Его Высочеству. Оставаться рядом было хорошо – это больше, чем он заслуживал. Но меньше, чем то, чего желал. Когда Умин вышел из воды, принц быстро окинул его взглядом и, по-видимому, убедившись, что призрак вернулся в целости и сохранности, развернулся… — Оставайся здесь. …и пошëл прочь. Умин замер в растерянности, провожая взглядом белую фигуру. Когда Се Лянь позвал его, ему, возможно, только на мгновение, но всë же показалось… Показалось беспокойство в его голосе. Тем не менее, Се Лянь оставил его одного на берегу, промокшего и с растрепанными от ветра волосами – пытаться исправить их не было смысла, но Умин всë же перевязал их в низкий хвост пока ждал, попытавшись хоть как-то улучшить вид. Се Лянь вернулся с кувшином вина и сел рядом с призраком на камне. — Разве это не последний? Море штормило, и капли солëной воды долетали до берега, но они сидели достаточно далеко. Умин проследил взглядом за тем, как Се Лянь открывает кувшин, а потом перевел взгляд на воду. Сравнение моря с ним теперь казалось неверным; шторм был скорее похож на Се Ляня, тогда, в Юнани. Сейчас он шёл к спокойствию, но его всë же что-то волновало, Умин не мог понять что, но принц был более нервным, когда готовил или пытался заварить чай – призрак не пробовал его блюда пока что, но, судя по их виду, для человека это было испытанием… а может и нет, Умин уверен, что ему бы самому понравилось. Всë, что Се Лянь делал для него, призраку нравилось. Кроме того, принца мучили кошмары, но и помощь он отвергал. Се Лянь передал кувшин Умину, наблюдая, как тот сдвинул маску, чтобы выпить. Его губы – та единственная часть лица, которой принц отчего-то не боялся. Может потому, что они никак не выдавали страданий, через которые, должно быть прошел этот юноша. А может Се Лянь просто привык. — Если ты зайдëшь слишком далеко в воду… — Се Лянь оторвал взгляд от волн, запрокидывая голову и пытаясь отыскать проблески света среди звëзд. — Что? —...Она заберëт тебя. — принц, наконец, сказал это. Но сбоку послышался смешок, и он резко повернул голову к Умину. Тот передал Се Ляню кувшин обратно, и их пальцы соприкоснулись. — Воде это не под силу. Она меня не сможет забрать. — призрак позволил себе вольность, взяв принца за руку, но Се Лянь не сказал ничего против, и Умин слабо сжал его ладонь, вкладывая туда кольцо, слишком тяжёлое для своего размера. Впервые Се Лянь по-настоящему поверил ему.