Ни о чем

Чуя Накахара живёт в Японии. Ему двадцать два года. Чуе Накахаре уже сейчас нечего терять. И он сам погубил свою жизнь. Музыка бьёт по барабанным перепонкам, неприятно отдаваясь в голове. Чуя не знает эту песню, но слышит в барах довольно часто. Она на английском, и ему лень думать, о чем там поется. Скорее всего, о проституции и наркотиках, раз ее включают в таких местах. Движущиеся в танце тела сливаются в одно разноцветное пятно, сверкающее всеми цветами радуги. Все пестрят яркой одеждой, у всех девушек яркий макияж, почти у каждого человека татуировки. Чуя не знает никого из этих людей, но видел практически всех. Никто из этой толпы не имеет отличий, все одинаковые и пьяные. На самом деле Чуя такой же, но ему тошно и с этого общества, и с себя самого. Он смотрит на свой бокал и улыбается. Странно, но в улыбке нет ни намёка на настоящую эмоцию. Форма губ, их изгиб, и ничего больше. Глаза стеклянные, зрачки чуть расширенные, где-то у виска след от помады какой-то девушки, лицо которой Чуя не запомнил. Он забыл уже почти все лица. На стекле отражается свет от диско шара. Когда-то давно, в мутные и странные семнадцать лет, Чуе казалось, что он видит в бутылках звёзды. Но сейчас он понял, что был и является лишь обычным пьяницей. Он является одним целым с этим баром, танцполом и этими пошлыми людьми, но в то же время он бесконечно чужд этого. Мысли уносятся куда-то безмерно далеко от этого места, не имея никакой формы и даже намека на смысл. Голова Чуи раскалывается от тяжести и количества этих бессвязных дум, но она также до безумия пуста. Он потерял себя, свое сознание и потерялся в себе. Он делает все, чтобы не очерстветь окончательно, но получается плохо. В его сердце есть дыра, и ни одна таблетка, ни одна женщина, ни одно десятилетие не заткнут ее. Музыка вдруг затихает, а голоса людей замолкают. Часы на стене останавливаются, а сердце на мгновение замирает. На соседний стул садится высокий парень с каштановыми кудрями и забинтованными руками. Голову простреливает ненависть, а потом ее снова заполняет привычная пустота. Но Чуя не может не признать, что в сердце заворочались воспоминания и разворошились старые раны. Желчь медленно впитывалась в его душу, снова отравляя его сердце, как в первый. Мелодия меняется. Эту песню Накахара знает. Она о самоубийстве. Дазай Осаму, его бывший — если можно так сказать — наклоняется к Чуе с противной ухмылкой на лице. Чуя помнит каждую чёрточку этого чертового лица, как бы не старался запить и стереть из памяти этот образ. Дазай впитался под кожу всей своей ядовитой сущностью, погубил окончательно. Чуя молча притягивает Дазая ближе за воротник. Застывает на мгновение. От Осаму пахнет чужими духами. Пахнет продажностью, изменой и барами. Чуя вдыхает этот запах, а потом целует. Губы Дазая ничуть не изменились, разве что стали немного грубее. Они такие же искусанные с металлическим привкусом. Чуя не спрашивает разрешения — он нагло пользуется своим правом «самого любимого бывшего». Он чувствует на кончике языка Дазая колечко пирсинга. Всё-таки сделал, сучара, исполнил свою мечту. В поцелуе сосредотачивается вся вселенная, но он превращается в чёрную дыру, поглощающую все эмоции и источающую пустоту. Горечь чужих губ раздражает, но Чуя прижимает кудрявую голову еще ближе. Его тошнит от этого поцелуя, ему хочется блевать. Он хочет плюнуть Дазаю в лицо и уйти отсюда, но лишь прикрывает глаза, отдаваясь ощущениям. — Все еще не разлюбил. Чуя неспешно сжимает волосы в мёртвой хватке. Заглядывает в глаза Осаму. В них читается безумие, некая смесь ненависти и зависимости. О, Накахара ни секунды не сомневался, что Дазай останется зависимым от него. Нездорово зависимым. Как и сам Чуя. Он оттягивает его голову назад за волосы, довольствуясь болезненным шипением. Во взгляде Осаму сверкает ненависть, и это чувство льется мёдом на душу Накахары. — Я и не любил. — Врешь. Дазай хрипит, когда Чуя сжимает свободной рукой его шею. Он давится проклятиями, но даже не пробует сопротивляться. Может быть, когда-нибудь сможет признаться, что ему это даже нравится, подонок. — Я тебя ненавижу... — Мне не надо любви твоей. Просто станцуй мне на барной стойке. Они оба игнорируют тот факт, что Чуя назвал дазаевскую ненависть любовью. Они и сами знают, что их чувства мутировали во что-то непонятное и пугающее своей силой. Чуя искренне желает смерти Осаму, он готов придушить его собственными руками или слышать крики боли. А еще Накахара понимает, что если Дазай умрёт, то жизнь потеряет свой последний смысл. Они потеряли уже все. Их тела превратились из храмов в города, их сердца стали сухими и черствыми. Только лишь черная, отравленная ненависть, текущая в крови, дарила обоим мизерные силы — «я должен жить, чтобы ненавидеть». Бармен не говорит ни слова, когда Дазай забирается на стойку. Чокнутых идиотов в барах всегда полно. Осаму улыбается слишком пьяно и смазанно, но его движения все равно не лишены грации и изящества, присущего ему одному. Тёмные глаза сверкают подозрительно ярко, он не сводит взгляда с Чуи. Накахара не может не чувствовать укол гордости от осознания, что на все сто процентов этот человек принадлежит только ему. Они оба знают, что если сейчас Осаму упадёт и разобьёт голову, Чуя даже не заплачет. Они оба знают, что на следующий день будут в другом месте с другими людьми. Они оба знают, что сейчас не попрощаются. Их любовь смешивается с безумной ненавистью в стакане дорогого алкоголя, который они пьют один на двоих. Их ненависть сливается с приглушенной музыкой. Она течет по венам и связывает их навсегда в единое целое, словно частицы ядра атома: протоны одинаковы и отталкиваются друг от друга, но какая-то неведомая сила заставляет их держаться вместе.