...
1 мая 2026 г., 21:20
***
Когда Он бодрствует в своей вечности, я существую в режиме ожидания, тихо перебирая книги в закаулках Атенеума, которые Он велел разобрать еще три десятилетия назад. Для Него это «недавнее поручение», в то время как я уже заучила все названия. Мои пальцы непроизвольно касаются собственного запястья, где под тонкой, как папиросная бумага, кожей не бьется пульс, а струится тьма. Я создана из Его сути. Значит, я тоже никогда не сгорю. Истлею, рассыплюсь в прах от скуки, но не сгорю. Моя задача проста: следить за порядком в Атенеуме и подавать чай ровно в тот момент, когда Он отрывает перо от пергамента. Если я войду раньше, Он даже не поднимет глаз, и мне придется стоять истуканом, держа поднос, пока Он не закончит мысль. Однажды я простояла так семнадцать дней. Он извинился. Это было странно – слышать извинения от того, чье имя стало нарицательным. Его голос. Каждый раз, слыша Его, я думаю об одном и том же: если бы музыку можно было превратить в яд, она звучала бы именно так. Сладко, тягуче и смертельно. Мой Принц – воплощенный парадокс. Скульптура, высеченная из света вечной ночи. Его лицо – шедевр андрогинной гармонии, где нет места ни мягкой женственности, ни грубой мужественности. Это идеальная, бесполая симфония линий и изгибов. Изломанный штрих черных, вьющихся волос ниспадает до плеч, оттеняя бледность кожи, что сияет, как лунный мрамор в кромешной тьме. В Его лике пленят глаза – алмазы, омытые в крови. Белки их поглощены эфемерным мраком, словно сама реальность почернела от скорби Падшего Ангела. Его чарующая фигура будто бы струится, возникает в пространстве. Когда Он движется, воздух, кажется, расступается в почтительном ужасе, боясь нарушить эту плавность. Линии тела настолько изящны и чисты, что заставляют сердце сжиматься от непонятной тоски. Гипнотическая точность каждого Его жеста и первозданная красота рождает в душе трепет. Прикоснуться к Нему – все равно что прикоснуться к лезвию: я чувствую, будто истеку кровью от осознания, что мое собственное тело – всего лишь грубая, неуклюжая копия этого поистине божественного создания. Люцифер усмехнулся, проводя длинным, шарнирным пальцем по краю фарфоровой чашки. Я проследила взглядом за этим жестом. От кончиков его пальцев к ладони поднималась чернота, словно Бездна медленно, с наслаждением впитывала Его обратно. Это завораживало. Это пугало. Это вызывало непонятную, щемящую тоску в моей груди, которой у меня, по идее, быть не должно. — Знаешь, каково это – нести свет, который никто не хочет видеть? — Нет, мой Принц. Я несу поднос с чаем. Это несколько прозаичнее. — ответила я. Мне позволена малая толика дерзости, иначе вечность станет совсем невыносимой. Он создал меня достаточно похожей на себя, чтобы я могла размышлять, но достаточно пустой, чтобы эти размышления никогда не находили отклика.***
Сумрачный Сад не подчиняется законам геометрии. Здесь можно идти десять минут и оказаться там, откуда начал, или сделать шаг и провалиться вглубь на милю. Вода не была водой. Это была застывшая ночь, жидкий обсидиан, в котором, как в зеркале, утопали звезды. Он сидел в ней, погруженный по пояс в черную гладь. Я никогда не видела все Его крылья расправленными. Обычно Он прятал их, сворачивал в тень, убирал за спину, чтобы не мешали. Сейчас же они были раскрыты, как веер. Они не двигались. Просто парили в воздухе, распластанные по пространству, чуть подрагивая на ветру, которого не было. Звезды в воде мерцали, отражаясь в Его черных кудрях, рассыпанных по влажным плечам. Он поднял руку и провел мокрыми пальцами по лицу, убирая волосы со лба. Чернота на кончиках Его пальцев, кажется, стала чуть гуще, чем была. Вода касалась Его бедер, скрывая все, что могло бы выдать в нем принадлежность к какому-либо полу. Но в этом и не было нужды. Я смотрела на Его обнаженное тело с тем же выражением лица, с которым рассматривала статую в Атенеуме или новое заклинание, написанное его кровью. Без эмоций. Без желания. Без стыда. Потому что нельзя обладать рассветом. Нельзя хотеть грозу. Нельзя вожделеть к мрамору, из которого высечен собор. Можно только смотреть. Я смотрела на Него и не испытывала ничего. Ничего, кроме абсолютного, всепоглощающего покоя. Я не знаю, сколько мы пробыли так. Может, минуту. Может, год. В Сумрачном Саду время текло иначе, подчиняясь только Его настроению.***
Они стояли у окна. Вдвоем. — Ты даже не представляешь, Валерий, как давно я ждал того, кто спросит меня об этом. Я запомнила это имя в тот же миг. Я смотрела, как мой Принц, мой далекий, холодный, равнодушный создатель, наклоняет голову, слушая его. Как в Его глазах зажигается свет. Как Его губы трогает улыбка, которую я никогда не видела раньше. Люцифер молча коснулся лица Валерия. Провел пальцем по щеке, по скуле, остановился у губ. В голосе моего Принца, впервые за всю вечность, которую я Его знала, не было одиночества. У меня внутри что-то сжалось. Не боль. Не ревность. Я не умею ревновать. Просто... знание. Знание того, что этот смертный никогда не встанет перед моим Принцем на колени. Никогда не будет просить. Никогда не будет унижаться. Он будет стоять прямо, смотреть в глаза и говорить то, что думает. — Ты видела его, — сказал Люцифер, не спрашивая. — Да, мой Принц. — Что ты думаешь? Я замерла. Он никогда не спрашивал моего мнения. — Вы любите его. Люцифер посмотрел на меня долгим взглядом. В алых глазах плескалась вечность. А затем Он улыбнулся. Той новой улыбкой, мягкой и теплой. — Да. — ответил Он просто. — Люблю. Я попыталась представить, каково это – чтобы Он смотрел на меня так, как смотрел на того человека. Чтобы Его пальцы касались моего лица. Чтобы Его губы складывались в ту улыбку. Но воображение, которое Он мне дал, отказывалось рисовать эту картину. Мой Принц дал мне почти все. Разум. Речь. Способность чувствовать красоту. Но не это. Я подняла руку и посмотрела на свои пальцы. Тонкие, бледные, почти прозрачные. Под кожей струилась тьма – та же, что текла в Нем. Мы были из одной субстанции. Я была Его частью. Его тенью. Его отражением в мутной воде. Но я никогда не узнаю, каково это – хотеть прикоснуться к Нему. Интересно.. Он создал меня такой спокойной, потому что пожалел? Или потому что боялся, что я полюблю Его так, как не должна?..
