Ты мне этого не простишь

После тренировки Влад Дикиджи чувствовал себя почти счастливым. Это редкое состояние — когда тело гудит от нагрузки, но душа поёт. Четверной лутц сегодня удался так чисто, что тренер даже хлопнул в ладоши. А после — дорожка шагов под старую пластинку, которую Миша подсунул ему в прошлый приезд. «Послушай, здесь такая боль, такая нежность, — сказал тогда Миша, обнимая сзади, уткнувшись носом в макушку. — Это про нас». Влад сидел в углу раздевалки, перебирая шнурки кроссовок, и на губах у него сама собой расцвела улыбка. Таким его видели редко — расслабленным, почти уязвимым. Фигурное катание научило его держать лицо, но только не сейчас, когда мысли были за тысячу километров, в Алматы, где Миша сейчас, наверное, пьёт чай с баурсаками и смотрит в ночное окно. Он потянулся за телефоном. На экране — вчерашнее фото от Миши: закат над горами и подпись «Скучаю. Ты бы здесь всё испортил своей красотой». — Идиот сентиментальный, — прошептал Влад с улыбкой и уже открыл чат, чтобы написать про свой лутц, как вдруг рядом сел Пётр. Гуменник был тихим сегодня. Обычно он что-то насвистывал или подкалывал Женю Семененко, но сейчас молчал. Вытирал лицо полотенцем и смотрел перед собой так, будто видел что-то тяжёлое. — Петь, привет! Представляешь, у меня лутц сегодня — как в лучшие годы. Миша говорит, что это потому что я его скучаю, он у меня талисман… — Влад засмеялся и уже набрал первые буквы сообщения. — Влад. — Голос Петра был тихим и твёрдым. Как лезвие конька об лёд. — Перестань. Влад поднял глаза. Что-то было не так. Лицо Гуменника — серое, напряжённое, уголки губ опущены. Влад попытался улыбнуться, но внутри что-то кольнуло. Холодное, острое. — Петь, ты меня пугаешь. Что случилось? Пётр глубоко вздохнул. Сделал паузу — такую долгую, что за это время можно было прожить маленькую жизнь. Потом закрыл глаза и сказал. Тихо. Но каждое слово попало прямо в сердце. — Миша тебе изменил. Тишина стала абсолютной. Такой, какая бывает только перед прыжком в четыре оборота, когда мир исчезает и остаётся только точка приземления. Только точки не было. — Что? — переспросил Влад. Очень спокойно. Слишком спокойно. — Ты слышал. — Это не смешно, Петь. Дай я ему напишу… — Я не шучу. — Пётр взял его за запястье. Ладонь была горячей, а у Влада внезапно замёрзли пальцы. — Мне сказал Илья. Влад выдернул руку. Телефон выпал на скамейку, экраном вверх. «Скучаю. Ты бы здесь всё испортил своей красотой» — всё ещё светилось на заставке. — Илья? — Влад попытался усмехнуться, но получился всхлип. — Петь, он мог перепутать, он издалека, у него языковой барьер, он… — Он дружит с Мишей, ты же знаешь.— Пётр произнёс это осторожно, как хирург, делающий разрез. — Илья видел сам. Дважды. За последнюю неделю. Внутри Влада что-то треснуло. Не громко, не эффектно — так трескается лёд под ногами, когда ты уже понял, что провалишься, но ещё отказываешься в это верить. — Кто? — спросил он почти шёпотом. — Неважно. — Кто, Пётр? — В голосе проступило что-то звериное. Тот самый Дикиджи, который на соревнованиях вгрызается в бронзу зубами, потому что золото может подождать, но не сегодня. Пётр опустил глаза. — Молодой парень. Из новой группы в «Самбо-70». Илья говорит, симпатичный. Миша… не скрывался. Просто делал вид, что ничего не происходит. Что вы далеко. Что он имеет право на… разрядку. Потому что ему одиноко. — Одиноко, — повторил Влад. Слово повисло в воздухе, ядовитое и неправдоподобное. — Ему одиноко? Я каждый день звоню. Каждый божий день. Я встаю в пять утра, чтобы успеть поговорить с ним перед его вечерней тренировкой. Я перевожу ему деньги на билеты, потому что у него проблемы с финансами. Я… — голос предательски дрогнул. — Я люблю его так, что готов дышать за двоих. А ему одиноко? Пётр молчал. Он знал, что сейчас никакие слова не помогут. Только правда. И он её сказал. — Откуда Илья… — начал Влад, но осекся. — Нет. Не надо. Я не хочу знать подробностей. Я не хочу знать, кто он, как пахнет и где это было. Я просто… — он сжал переносицу пальцами, пытаясь сдержать то, что подступало к горлу. — Я просто хочу, чтобы это было неправдой. — Я бы не сказал, если бы сомневался, — тихо ответил Пётр. — Илья не лжёт. И он сказал мне: «Я не могу смотреть на Влада и молчать. Это подло». Он сначала просил не лезть, думал, Миша сам одумается. — Заткнись, — выдохнул Влад. Без злости. Скорее умоляюще. — Заткнись, пожалуйста. Пётр замолчал. Через минуту он встал, положил руку на плечо Влада — тяжело, по-братски — и вышел, оставив друга наедине с осколками. Влад сидел, глядя в одну точку на стене. Там, где краска облупилась в форме неаккуратного сердца. Он смотрел на это сердце и чувствовал, как внутри умирает что-то большое, светлое, то, ради чего он просыпался каждое утро и выходил на лёд. Наконец он взял телефон. Открыл чат с Мишей. Пропущенные звонки — семь штук. Сообщения — одно за другим, сначала весёлые, потом обеспокоенные. «Влад, ты чего трубку не берёшь?» «Любовь моя, всё хорошо?» «Кинь хоть смайлик, а то я волнуюсь» «Влад…» Он перечитал всё. От начала до конца. И с ужасом понял, что не помнит, когда последний раз улыбка Миши была настоящей. Наверное, ещё в Сочи. Наверное, ещё когда они лежали на гальке и считали звёзды, а Миша шептал: «Ты — лучшее, что со мной случалось». Лучшее. Случалось. Влад набрал одно слово. Без знаков препинания. Без эмодзи. Без надежды. «Почему» И выключил телефон. Потому что если сейчас придёт ответ, он сойдёт с ума. А если не придёт — он тоже сойдёт с ума. --- В тот же вечер. Квартира в Алматы. За окном — огромное, низкое небо, которое Миша вчера описывал как «почти рукой достать». Теперь он смотрел на него и не видел ничего, кроме собственной разбитой совести. Он сидел на кровати, на том самом месте, где ещё вчера ловил вайфай, чтобы созвониться с Владом. Где хихикал, слушая про тренерские приколы, и обещал, что «скоро-скоро, вот только сборы закончатся и я прилечу». Обещал. Врал. Руки в волосах — так глубоко, что ногти царапали кожу. Больно. Хорошо. Хотя бы это больно. В голове мелькали кадры, как в старом повреждённом проекторе: его рука на чужой спине, чужой шёпот, пустой взгляд в потолок и мысль, которая пронзила его тогда же, в ту самую секунду: «Влад не узнает. Что не узнает — того нет». Дурак. Кому он врал? Себе? Высшим силам? Да Влад теперь, наверное, всё знает — такой у них никогда не было тишины. Обычно Влад писал каждые полчаса. Стикеры, мемы, голосовые, где он смеётся и что-то рассказывает, торопясь и глотая окончания. Сегодня — тишина. Миша взял телефон. Пропущенных от Влада уже нет — Влад перестал звонить. Одно последнее сообщение, пришедшее пару часов назад. Знак вопроса, который весил больше, чем вся их совместная жизнь. «Почему» Миша открыл ответное поле. Пальцы дрожали. Он написал, стёр, написал, стёр. «Я дурак». «Я не хотел». «Это ничего не значило». «Ты самый важный». Каждое слово было ложью. Потому что если бы Влад был самым важным, Миша не лёг бы в чужую постель. Если бы не хотел — не повторил бы. Если бы не был дураком — остановился бы до того, как рухнуло всё. — Ты больше мне ничего не простишь, — прошептал он в пустоту комнаты. Слова растворились в ворсинках ковра. — Ты никогда меня не простишь. И будешь прав. Он отшвырнул телефон на другой конец кровати. Закрыл лицо ладонями. И только тогда, в полной тишине казахстанской ночи, позволил себе заплакать. Не красиво, не по-киношному — с хрипом, с солью на губах, со всхлипами, от которых сводило живот. Он вспомнил первый раз, когда увидел Влада. Соревнования в Казани, Влад тогда ещё был худым, угловатым, с горящими глазами. Подошёл после проката и сказал: «У тебя потрясающий выезд. Давай дружить?» И Миша, обычно колючий, никому не доверяющий, вдруг растаял. Потому что Влад смотрел так, будто видит всё сразу — и твою душу, и твою боль, и твою бесконечную усталость быть сильным. Они дружили. Потом встречались. Потом любили. Потом строили планы: совместные сборы, переезд, может быть, даже собака — маленький комок шерсти, который будет спать между ними и грызть их коньки. А теперь — ничего. Потому что Миша, у которого болели мышцы и ныло сердце от разлуки, решил, что одноразовый уют чужого тела стоил всего этого. — Не стоило, — прошептал он в мокрые ладони. — Ничего не стоило. Телефон снова завибрировал. Миша схватил его, как утопающий — соломинку. На экране — уведомление от Влада. Одно слово. «Не ври» Не «прощаю». Не «ненавижу». «Не ври». Миша уронил телефон на постель и прижал кулак ко рту, чтобы не завыть. Потому что правда? Правда — это рассказать всё. В деталях. И посмотреть, как Влад, его нежный, солнечный Влад, превратится в пепел. Правда — это сказать: «Да, мне было одиноко. Да, я слабый. Да, я предал тебя за пять минут чужого дыхания на шее». Но Влад не заслужил этой правды. Он заслужил любовь. Верность. Плечо. Миша выключил телефон. Свет в комнате тоже выключил, оставшись в темноте. Лёг на ту сторону кровати, где обычно спал Влад, когда приезжал в Алматы. Подушка всё ещё пахла им — смесью яблочного шампуня и того неуловимого «Влада», который невозможно описать, но можно узнать из тысячи. Он свернулся калачиком, как маленький, и прошептал в пустоту: — Прости меня, пожалуйста. Не сейчас. Не сегодня. Но когда-нибудь… прости. Потому что я сам себе этого никогда не прощу. За окном спал Казахстан. Спала Россия. Спала их любовь — не громко, не драматично, а так, как засыпает что-то живое и ценное: медленно и необратимо. А на другом конце этой огромной, разорванной расстоянием земли, Влад сидел на своей кровати, сжимая телефон с открытым чатом, и смотрел на три маленькие точки. Которые загорались и гасли. Миша что-то писал. Потом стирал. Потом не писал ничего.