Пепел

♪ Leaving Tonight — The Neighbourhood

And I, I thought it`d be easy to run

But my legs are broken.

All alone, All we know

Is hunting me.

Шум воды ранним утром звучал по-особенному. В пустой, замкнутой тишине ванной отражался от плитки на полу глухим стуком капель. Изуку стоял, упёршись лбом в склизкий кафель, и отрешённо вслушивался в этот монотонный ритм. Ледяные струи стекали по волосам, спускались на шею и скатывались по подрагивающим плечам, заставляя кожу покрываться мурашками. Пальцы уже едва сгибались, немея от холода и наливаясь синевой, но он не двигался. Всё вглядывался в тёмный, пожелтевших стык между плитками, куда намертво въелся застарелый налёт. Время текло сквозь него, теряя всякие границы. Сколько он так стоял? Минут пять? Полчаса? Впрочем, неважно. Внутри стояла густая, ватная тишина, и эта физическая, режущая боль от ледяной воды, бьющей по спине и затылку, оставалась единственным якорем, который ещё удерживал его сознание от окончательного падения во тьму. Раньше это помогало. Холод выбивал всю дурь из головы быстрее любых медитаций. Но сейчас, сколько бы он ни стоял здесь, липкое, удушливое ощущение чужого присутствия в его жизни не смывалось. Оно въелось под кожу, добралось до самых костей и не отпускало, пробирая изнутри. Когда Мидория наконец повернул тугой кран, обрушившаяся на квартиру тишина показалась оглушительной. Окоченевшее тело слушалось плохо, двигаясь неохотно, со скрипом, будто чужое. Набросив на плечи старое, жёсткое полотенце, он даже не стал вытираться — так и побрёл на кухню. С отросших волос, которые так и не были подстрижены, на лицо и грудь лениво падали холодные капли. Под босыми ногами заскрипел пол, отзываясь на каждый медленный шаг. На микроволновке тускло мигнуло электронное табло: 5:12. До открытия мастерской оставалось без малого пять часов. Изуку замер посреди своей крошечной кухни, так и не дотянувшись до выключателя. Полумрак приятно давил на глаза. Зачем он вообще сюда пришёл? Взгляд, тупо блуждающий по поверхностям, зацепился за облупившийся бок медной турки на плите. Точно. Кофе. Единственное, что могло заставить его заржавевшие шестерёнки в голове прокрутиться ещё раз. Вообще-то он умел со всем этим справляться. За последние пару лет Мидория довёл своё существование в этом тихом, персональном аду до автоматизма. Быт давно стал простым набором рефлексов, адаптировавшись к окружающему хаосу. Он всегда знал, на каком стуле погребена нужная футболка, где искать потерянные часы, и как сварить себе кофе даже с закрытыми глазами, не просыпав ни крупинки. Это была его новая зона комфорта — контролируемый, привычный распад. Но последние несколько дней всё шло кувырком. Мысли путались и обрывались, как старые, гнилые нитки. Он ловил себя на том, что подолгу бродит по комнате, забывая, куда шёл, и по нескольку раз проверял, выключен ли утюг. Тот, к слову, сломался ещё месяц назад. Всему виной была та недавняя встреча. Взгляд Кацуки, его хриплый голос, эта дерзкая ухмылка и ловкие руки, пафосно крутящие барабанные палочки. Всё это намертво застряло в голове, разрастаясь уродливой тоскливой опухолью. Изуку уже был готов лезть на стену от этого безумия. Бакуго не просто выбил его из колеи — он одним своим видом обнулил все эти три года судорожных попыток забыть, швырнул Изуку назад, в ту самую точку, где всё когда-то закончилось. Тогда он думал, что справится. Что это всего лишь жизненный этап, который он переживёт. Что тоска — это временно. Сейчас же от той глупой уверенности не осталось и следа. Она покинула его вместе с Кацуки, оставив лишь смиренное, тупое ожидание, когда эта чёрная пустота наконец поглотит его целиком. Из-за этого наваждения у него всё валилось из рук. Движения, обычно выверенные и привычные, стали чужими, неуклюжими. Изуку попытался как обычно зачерпнуть из банки едкий, пережжённый порошок, едва ли напоминающий настоящий кофе, но пальцы на полпути предательски дрогнули. Половина высыпалась мимо, пачкая серую столешницу грязными крупинками. Несколько секунд он тупо гипнотизировал этот маленький чёрный холмик, пытаясь осознать, почему его собственное тело отказывается подчиняться. Затем глухо цыкнул и просто забил, смахнув всё прямо на пол. На плите с сухим щелчком загорелся газ. Пока вода закипала, Мидория отошёл к окну и поднял оставленную на подоконнике пачку сигарет. Затяжка, затем ещё одна, пока дыма в лёгких не станет больше, чем кислорода. В переполненную пепельницу полетел уже второй окурок, но в голове тише так и не становилось. С той роковой субботы прошла почти неделя, а он всё никак не мог влиться обратно в привычный темп. Мозг, как зажёванная пленка, прокручивал один и тот же разговор на заднем дворе. Короткие фразы, тяжёлые паузы… Думает ли Кацуки о том же? Забытый кофе нетерпеливо зашипел, поднимаясь густой, тёмной пеной и переливаясь через край прямо на раскалённую конфорку. Кухню заволок едкий запах гари. Изуку бросил в пепельницу третью недокуренную сигарету и наконец оторвал стеклянный взгляд от дождя за окном. Чёрная гуща продолжала стекать по металлической стенке, но он даже не изменился в лице, глядя на это безобразие. Просто выключил газ, налил то, что осталось, в последнюю чистую кружку и сел за стол. Кофе, купленный по акции в ближайшем супермаркете, был просто отвратительным — невыносимо горьким, вяжущим, он неприятно поскрипывал на зубах. Но Мидорию едва ли это волновало, он всё равно давно разучился различать вкусы. Просто потягивал эту пресную чёрную жижу мелкими глотками, позволяя обжигать ей язык. Это помогало не думать, хотя бы ненадолго. На секунду даже показалось, что стало чуть легче, но затем взгляд упал в угол спальни, и на плечах снова повисла тяжёлая, вековая усталость. День ещё даже не начался, но уже был безвозвратно испорчен. Там, на покосившемся стуле громоздилась бесформенная куча вещей, которые он скидывал туда, обещая убрать потом. Но это «потом» всё не наступало, и беспорядок продолжал по-немногу захватывать его квартиру. Изуку вяло потянул за рукав какой-то свитер, тот потащил за собой футболку, и в итоге вся эта гора с тихим шорохом съехала на пол. Он смотрел на неё всё с тем же абсолютным и непоколебимым безразличием. Убирать весь этот хлам не было никаких сил. На часах было уже 5:40. Время ускорилось, незаметно ускользая сквозь пальцы. Ощущение давящей, хронической усталости наливало конечности свинцом. Бессонница больше не давала ему лишних пары часов в сутки, чтобы поспевать за жизнью. Она просто дробила реальность на множество бессмысленных, смазанных кусков, которые он никак не мог склеить обратно. Но времени на передышку ему никто давать не собирался — впереди ждал долгий рабочий день. График без выходных, смены по двенадцать часов и никаких поблажек. Он сам умолял администратора забить его карточку до отказа, наивно полагая, что если у него не будет свободного времени, то и думать особо будет некогда. Но хаос всё равно побеждал, прорастая сквозь трещины в его скорлупе. В полумраке прихожей Изуку завис ещё на добрых двадцать минут, пытаясь просто застегнуть пуговицы на рубашке. Пальцы не слушались, всё никак не попадая по петелькам. В конце концов, он и вовсе замер, уставившись на собственные запястья. Кожа на них была сухой, бледной, отчётливо обтягивала острые, выпирающие кости. Он прижал два пальца к жилке, ловя слабый, редкий пульс. Вдруг остановится? Опомнившись от этой жуткой мысли, Мидория резко отдёрнул руку с судорожным вздохом. Нужно было заставить себя двигаться побыстрее. Кое-как справившись с пуговицами, он натянул разные носки, не найдя ни для одного из них подходящей пары, швырнул в рюкзак рабочий фартук, пачку сигарет, и с глухим щелчком застегнул на руке ремешок старых часов. Когда Изуку наконец завязал шнурки и вывалился из квартиры, стрелки отсчитали ровно 6:15. Солнце уже лениво пробивалось сквозь серые тучи, окрашивая небосвод в розовато-лиловый оттенок. Затяжной ливень перешёл в противную, липкую морось. Город вокруг неохотно просыпался, но Мидории казалось, что он так и не проснулся вместе с ним. Он просто переходил из одной фазы кошмара в другую, не способный выбраться из этой затянувшейся спячки. Рутина больше не спасала. Наоборот, она превратилась в тяжёлую полосу препятствий, которая с каждым днём требовала всё больше энергии, которой внутри уже давно не осталось. Изуку понимал, что больше не справляется. Он барахтается в этом вязком болоте слишком долго, из последних сил вытягивая шею ради короткого глотка воздуха, но его лимит близится к концу. Помощи ждать было не от кого. Единственного человека, который пытался его вытянуть, он сам же и оттолкнул.

♪ Sweet — Cigarettes After Sex

It`s so sweet,

knowing that you love me.

Thought we don`t need

to say it to each other, sweet.

Пыльный, душный склад круглосуточного маркета казался бесконечным лабиринтом из серых стен и ровных рядов картонных коробок, в котором замирал даже воздух. Время здесь тянулось невыносимо медленно. Удушающе. Стрелка часов едва перевалила за полдень, а впереди ждали ещё несколько долгих часов до конца смены. Изуку бессильно опустился на перевёрнутый пластиковый ящик из-под газировки, которую безвылазно маркировал последние полтора часа, и устало откинулся спиной на жёсткий металлический стеллаж. Руки на автомате продолжали переворачивать бесконечные листы с накладными, которые ему ещё предстояло заполнить, но мозг едва ли был способен обработать даже пару строчек. Поясница неприятно ныла от тяжёлой монотонной работы, колени уже едва разгибались, глаза выжигало от противного жёлтого света флуоресцентных ламп, а хронический недосып, ставший неотъемлемой частью последних дней, сжигал последние остатки энергии. Вся его жизнь сейчас была сведена лишь к этим безликим коробкам и нудным, бесконечным лекциям в университете. Репетиции же превратились недоступную роскошь, и в те редкие дни, когда выпадал шанс дорваться до студии, Мидория не упускал ни одной свободной минуты, стараясь впихнуть в этот короткий промежуток всё, что удавалось написать в перерывах между учёбой и работой. От этой бешеной гонки со временем уже тянуло блевать, но просто взять и всё бросить он не мог, так что оставалось лишь стиснуть зубы покрепче и терпеть. Превозмогая боль в стёртых до кровавых мозолей пальцах и разваливающемся позвоночнике, бежать этот марафон дальше, слепо надеясь увидеть финишную черту за следующим поворотом. Лишь бы не упасть раньше… Сил на остальную жизнь почти не оставалось. Бессонные ночи, потраченные на бездумные переписывания конспектов и дополнительные смены, высасывали из него все соки, оставляя лишь пустую оболочку из мяса и костей. Как же хотелось домой. В глубине коридора раздался глухой скрип служебной двери. Сломанная ручка ударилась о стену, отозвавшись тихим скрежетом, и в полумраке показалась знакомая светлая макушка. Кацуки, бесцеремонно пнув попавшуюся под ноги пустую баклажку, уверенно шагнул дальше в глубь склада. В руках он бережно держал небольшую коробочку, завёрнутую в цветастую салфетку — бенто с обедом, от которого по душному помещению мгновенно разлетелся аппетитный, пряный аромат. — Небось опять сидишь тут голодный, задрот, — хрипло проворчал он вместо приветствия и без лишних прелюдий бросил коробок прямо Изуку на колени, — Хавай живее только, пока не остыло. Мидория замер, переводя взгляд с яркого узора салфетки на неизменно хмурое лицо Бакуго, и тут же ощутил, как под рёбрами защекотало что-то приятное, разливаясь внутри таким необходимым сейчас теплом. Серость бетонных стен мгновенно растворилась, и губы сами собой непроизвольно изогнулись в глупой улыбке. Усталость ненадолго отступила на задний план, вытесненная этим прямым, опаляющим взглядом ярко-красных глаз. Кацуки здесь. Его маленький райский уголок посреди рабочего ада. Бакуго устроился рядом, присев на соседний ящик, и тишину склада прервал мерный стук деревянных палочек. Но спокойно пообедать у них не получилось с первых же минут: Изуку, ощутивший резкий прилив бодрости, тут же начал о чём-то воодушевлённо рассказывать, не забывая по привычке активно размахивать руками, и в запале случайно задел Кацуки локтем. Тот лишь беззвучно усмехнулся на это, словно даже не обратив внимания, но, стоило Мидории всего на мгновение отвлечься, как он тут же шутливо ткнул его палочками в бок в отместку, заставляя подпрыгнуть от щекотки. — Эй! Я же случайно! — Изуку по-детски надул губы, хотя в его сияющих глазах не было и тени обиды. — Я тоже. Бакуго попытался снова повторить свой трюк, занеся руку для нового выпада, но в этот раз Мидория, перехватив приборы поудобнее, успел заблокировать удар. Между ними завязалась шуточная дуэль — они скрестили палочки в воздухе, словно мечи, по ходу то и дело задевая пальцы друг друга, и едва не перевернули свои контейнеры с едой. Склад заполнился тихими смешками и вознёй. Изуку целиком сосредоточился на их маленькой битве, и даже начал побеждать, но Кацуки, очевидно, не желая принимать скорое поражение, решил изменить правила игры. Бросив палочки, он резко подался вперёд и накрыл чужие губы внезапным, абсолютно обезоруживающим поцелуем. Само собой, после такого у Мидории не осталось ни единого шанса на сопротивление. Он мгновенно сдался в этот сладкий плен, послушно приоткрывая рот и позволяя углубить поцелуй, когда на шею легли любимые руки. Горячий язык уверенно мазнул по губам и очертил нёбо, оставляя за собой едва уловимый острый след от перца, который так любит Бакуго. Поцелуй выходит тягучим, медленным, но довольно напористым из-за скопившегося внутри напряжения — оба изголодались по близости, на которую сейчас попросту перестало хватать времени и сил. Так что прерывать такой момент казалось преступлением. Бакуго отстраняется лишь спустя несколько долгих секунд, казавшихся недостаточной вечностью. На губах играет победная ухмылка, но его взгляд при этом остаётся удивительно мягким, целиком пронизанным не угасающей любовью. Он подцепляет из своего коробка кусочек мяса и тут же бесцеремонно запихивает его Изуку прямо в рот, не дав тому даже толком перевести дыхание. — Говорю же, остынет. Так что жуй давай. И Мидория послушно жуёт, не в силах при этом подавить свою счастливую улыбку, непроизвольно растекающуюся по лицу. Грудь сдавливает в спазме от переполняющих его чувств обожания и нежности, а щёки едва ли не горят, покрывшись румянцем поверх россыпи бледных веснушек. Но показаться глупым и смущённым ему совсем не страшно. Рядом с человеком, ради которого и весь свет обойти не жалко, стесняться своих эмоций — такая глупость. Смех постепенно затихает, растворяясь в уютной, обволакивающей всё вокруг тишине. На него вновь накатывает усталость, но ощущается она уже совершенно иначе — лёгкой, умиротворяющей дрёмой. Изуку тихо вздыхает и, поддавшись этой сонной атмосфере, мягко заваливается вбок, роняя голову на чужое крепкое плечо. Кацуки больше ничего не говорит, лишь собственнически приобнимает за талию, позволяя ему эту небольшую слабость. Он прекрасно знает, как Мидория вымотался за последние месяцы, так что просто притягивает его ещё ближе, делясь своим теплом и даря такой необходимый сейчас покой. Кто же знал, что разрушить его будет так легко…

♪ Smother — Daughter

(instrumental cover)

На улице снова моросило. Дождь, начавшийся ещё в четверг, практически не прекращался, беспощадно заливая районы жаркой Осаки. Небо круглые сутки было затянуто тяжёлыми серыми тучами, словно город накрыли старым пуховым одеялом, но для начала июля это не было чем-то удивительным. Дни Изуку теперь измерялись не долгими часами, а запахом канифоли, обожжённого пластика и бесконечными рядами вскрытых системников, перегоревших плат и чужих тостеров. Время не шло — оно сочилось сквозь пальцы, оставляя на подушечках въевшуюся серую гарь, мелкие порезы от оплётки проводов и глухую ноющую боль в шее. Он безвылазно торчал в мастерской с утра до вечера, изводя глаза под тусклым светом рабочей лампы, и выходил на улицу только на короткие перекуры. Но сегодня всё же решился сделать исключение. Он и сам толком не понимал, зачем. Ноги сами тащили его по мокрой дороге, хлюпая по лужам в старых кедах, пока не привели к неприметному переулку между круглосуточной аптекой и небольшим супермаркетом. Тяжёлая дубовая дверь поддалась с глухим скрипом, и уличный гул мгновенно отрезало, стоило ей закрыться за спиной. Лишь тихий звон колокольчика напоминал о том, что звуки в этом месте всё же существуют. Внутри пахло сухой бумагой, старым картоном и чернилами — разительный контраст с едким техническим дымом, к которому он привык в своей мастерской. Тишина здесь была густой, почти осязаемой, зажатой между бесконечными рядами высоких деревянных стеллажей, уходящих под самый потолок. Где-то в глубине этого книжного лабиринта, в полумраке, едва слышно поскрипывала перьевая ручка, методично царапая пожелтевшие листы. Мидория прислонился спиной к первому же шкафу у входа, поглубже пряча испачканные пальцы в карманы широкой толстовки. Плечи судорожно свело от резкой смены температуры. Ему просто нужен был перерыв. Пять минут не ковыряться в чужом хламе. Пять минут не слышать, как в собственной голове скребётся один и тот же навязчивый мотив. — Давно ты не заглядывал, — сухой голос из глубины зала оттолкнулся от стен глухим эхом. Изуку вздрогнул — едва заметно, проехавшись спиной по деревянной стенке стеллажа. — Работы было много, — отдалённо бросил он в темноту прохода, не собираясь вдаваться в лишние подробности. Горло с непривычки от долгого молчания отозвалось хрипом. В ответ донеслось лишь тихое, понимающее мычание. Интонация, которую Мидория знал слишком хорошо. Простояв ещё с минуту в этом давящем молчании, он всё же заставил себя оттолкнуться от книжного шкафа и сделать шаг вперёд. Под промокшей насквозь подошвой старых кед зашаркал паркет, на котором остались влажные, тёмные следы. В центре тесного читального зала под низким абажуром винтажной лампы сидел Шинсо. Между его пальцев лениво крутилась потёртая ручка, но стоило Изуку подойти ближе, как она сразу замерла. Перьевое остриё с тихим стуком легло на стол. Хитоши поднял голову, и его внимательный взгляд скользнул по скованной фигуре Мидории, бледному лицу, и остановился на блёклых зелёных глазах, под которыми залегли тяжёлые тени. — Выглядишь паршиво, — Шинсо не спрашивал, он констатировал, — Ты вообще спишь? — Странно слышать что-то подобное от тебя, — обкусанные губы дёрнулись в едва заметной усмешке, но веселья в Изуку не чувствовалось от слова совсем. Он тут же отвёл взгляд, уставившись на корешки старых книг, лишь бы не сталкиваться с этим сканирующим прищуром. Пальцы, всё так же спрятанные в глубоких карманах, болезненно впились ногтями в ладони. — Справедливое замечание, — Шинсо чуть приподнял уголки губ в ответ, но тут же снова стал серьёзным. Голос стал тише, но в этой замкнутой пустоте резанул по ушам не хуже заточенного ножа, — Но я серьёзно, Изуку. У тебя снова бессонница? — Нет, я просто… — Мидория чересчур резко дёрнул рукой, порываясь зарыться пальцами в волосы на затылке, но вовремя остановил этот жест, неестественно уронив ладонь обратно в карман. Воздуха в помещении резко стало меньше, — Работы правда много накопилось, приходится допоздна торчать в мастерской. Серые глаза подозрительно прищурились, впиваясь в его серое лицо с пугающей настойчивостью. Шинсо едва заметно подался вперёд. — У тебя всё в порядке? Ты всё ещё можешь приходить, если чувствуешь, что… — Всё нормально, — слишком резко отрезал Изуку. Слова вылетели прежде, чем он успел их обдумать. — Просто устал. Последние дни… выдались тяжелыми, — осознав, как это прозвучало в абсолютной тишине, уже спокойнее добавил он, пытаясь сгладить углы, — Я пойду. Перерыв скоро закончится. Хитоши не стал удерживать. Он лишь молча смотрел на него — тяжело, понимающе, словно видел насквозь всех тех тараканов, что Изуку так старательно прятал под собственной кожей. На его запястье незаметно мелькнул потёртый резиновый браслет с датой. — Главное помни, — негромко донеслось в спину, когда Мидория уже почти дошёл до выхода, — Каждый прожитый день — уже победа. Он замер у порога. Пальцы, вцепившиеся в дверную ручку, мелко подрагивали, и он сжал её ещё сильнее, пытаясь остановить это. — Знаю… Дверь открылась, впуская внутрь сырой запах дождя и промозглый ветер. Изуку шагнул на мокрый асфальт, и колокольчик за его спиной звякнул на прощание. Внутри было пугающе тихо. Словно предвещало скорую бурю…

♪ TryToFriend — FORTUNA812

Басы из дешёвой напольной колонки заставляли стёкла в оконных рамах мелко дребезжать. В тесной съёмной квартире было не протолкнуться от липкой летней жары, разбавленной сигаретным дымом и въедливым запахом сладкого яблочного сидра. На часах давно перевалило за полночь, но расходиться никто, естественно, не планировал. Кеми, со смехом перевесившись через спинку потрёпанного дивана, нарочито наигранно дула губы для селфи и пыталась поймать в объектив телефона невозмутимое лицо Шото, который, как ни в чём не бывало, продолжал меланхолично потягивать ром прямо из бутылки. На кухонном столе вовсю отплясывали две какие-то смелые девчонки под одобрительные выкрики и свист окружающих. Из коридора доносился пафосный, излишне громкий голос Мономы, спорившего с кем-то о качестве пива местного розлива. Кто-то зажимался по углам, вовсю обмениваясь слюнями, а кто-то сосался прямо в открытую, играя в бутылочку на полу. В общем, вечеринка только набирала обороты. Изуку сидел в самом эпицентре этого хаоса — за низким журнальным столиком, заваленным пустыми пластиковыми стаканами и какими-то обёртками. Смех друзей накатывал волнами, музыка била прямо в грудную клетку, заставляя сердце подстраиваться под бешенные, рваные басы. Уцушими, наигравшись с Шото, резко переключилась на него, бесцеремонно заваливаясь рядом и тыкая в лицо ярким экраном. Мидория послушно улыбнулся, позволяя вторгаться в своё личное пространство, и кривлялся на камеру вместе с ней, высовывая язык и демонстрируя в камеру неприличные жесты. Всё было правильно. Именно так, как и должно быть, когда тебе двадцать и жизнь ещё только начинается. Трек в колонке сменился. На секунду, в зазоре между плотными ударами лоу-файного бита, в комнате повисла относительная тишина, нарушаемая только пьяным говором. И именно в этот случайный промежуток Изуку вдруг вывалился наружу, оказавшись за чертой всеобщего веселья. Пространство вокруг него словно потеряло объём, став плоской, дешёвой картинкой. Яркий свет от экрана чужого телефона мазнул по глазам едкой, болезненной вспышкой. Громкий хохот, звяканье стеклянных бутылок, грохочущий топот от танцев — всё это внезапно превратилось в сплошной, оглушительный белый шум, который с размаху ударил по барабанным перепонкам. Воздух в моменте показался настолько вязким и раскалённым, что лёгкие просто отказались его принимать, а пальцы, сжимавшие край диванной подушки, побелели от резко накатившего напряжения. Внутри, где-то за рёбрами, шевельнулся глухой, леденящий ужас. Накатила противоестественная, дикая потребность прямо сейчас закрыть уши ладонями, сползти вниз и просто исчезнуть, лишь бы не слышать этого бесконечного, бьющего по нервам гула чужого веселья. К горлу подкатила тошнота. Каждая клеточка тела словно начала отторгать его, требуя тишины — глухой, абсолютной, как в вакууме. — Мидория, ты че залип, лови! — Шиндо со смехом хлопнул его по плечу, пихая в онемевшие пальцы холодный бокал, до краёв заполненный тёмной жидкостью, пахнущей жжёным сахаром. Морок лопнул так же стремительно, как и появился. Свернувшийся желудок отпустило, сердце снова застучало в грудной клетке, а мурашки на спине быстро сошли на нет. Звуки с грохотом вернулись на свои места, вновь затапливая сознание, словно ничего не произошло. Изуку судорожно моргнул, сгоняя с лица секундное оцепенение, и сразу же натянул привычную, широкую улыбку. Пальцы увереннее перехватили поданный бокал и он, не давая себе усомниться ни на секунду, тут же запрокинул голову, опустошая его в три огромных, жадных глотка. Дешёвый ром обжёг горло чистым спиртом, заставляя глаза прослезиться, а лёгкие — наконец сделать глубокий вдох. Мидория снова откинулся на спинку дивана, следом за стаканом принимая от Кеми ещё и подожжённый косяк. Глубокая затяжка, осевшая на языке сладко-травяным привкусом, выбила остатки паники окончательно. Голова стала лёгкой и пустой, и по телу растеклись уже приятные мурашки удовольствия. Он снова смеялся, выкрикивая что-то в ответ на нелепые шутки друзей. Всё снова было под контролем. Всё ведь было под контролем… да?

♪ No Surprises — Radiohead

A heart that`s full up like a landfill,

A job that slowly kills you,

Bruises that won`t heal.

You look so tired, unhappy.

В его квартире как обычно было тихо. Но эта тишина больше не защищала — она ощущалась чересчур стерильной, вязкой и тяжёлой, как застоявшийся воздух в морге. В ней нечем было дышать. Изуку уже битый час слонялся из одного угла в другой, ища грёбаную изоленту. Ему срочно, до скрипа в зубах требовалось обмотать старые, оголившиеся провода. Прямо сейчас, посреди ночи. Разум цеплялся за эту мелкую техническую задачу как за спасательный круг, раздувая её до масштабов катастрофы. Естественно, это не могло подождать до утра. Он перерыл уже все ящики в доме. Вывернул наизнанку рабочий стол, облазал все шкафы на кухне, заглянул под кровать и, окончательно теряя остатки самообладания, просто вывалил на пол содержимое коробки с инструментами. Разнообразные металлические приблуды со звоном покатились по паркету, но серой катушки среди них не оказалось. Та словно провалилась сквозь землю. Понемногу начиная сходить с ума от бессилия, Изуку поймал себя на том, что уже в третий раз открывает один и тот же шкафчик. Пальцы тупо дёргали пластиковую ручку, пока в голове вспыхивал глухой, пугающий провал: он не помнил, точно ли проверял его минуту назад. Голова шла кругом. Мозг, истощённый бесконечным потоком работы, которой Мидория заваливал себя все эти дни, соображал невероятно туго, едва ли не скрипел. По вискам ноющей болью расползалось напряжение, которое методично копилось в нём все эти дни. Реальность вокруг начала покачиваться и слегка смазалась, будто перед глазами появилось замутнённое стекло. Мидория замер посреди узкого коридора. Глубокий вдох. Затем выдох. Воздух казался слишком тяжёлым и плотным, он с трудом проталкивался в лёгкие. Пальцы пробила мелкая дрожь. Пожалуйста, только не снова. Не сейчас… Прошло почти две недели со дня той проклятой репетиции, и всё это время постепенно превращалось для него в один сплошной, затянувшийся кошмар без возможности вырваться. Физическая усталость, практически граничащая с полной измождённостью, почему-то не дарила желанного сна. Она сработала строго наоборот — выкрутила его оголённые нервы до предела, содрав с них всякую защиту. Весь накопленный стресс, страхи, удушающе липкое разочарование, оставшееся ядовитым послевкусием от того разговора с Кацуки — всё, что он так яростно загонял внутрь, теперь поднималось к горлу неконтролируемым, тошнотворным потоком. Изуку чувствовал себя перетянутой струной. Одно неловкое движение, один резкий звук — и она лопнет, разрывая плоть. С трудом проглотив этот вязкий ком, стоящий поперёк горла, он заставил себя пошевелиться. Нужно было вернуться к поискам. Делать вообще хоть что-то, лишь бы окончательно не свихнуться прямо сейчас. Взгляд, лихорадочно блуждающий по серым стенам, случайно зацепился за полку у входной двери, но даже не задержался на ней, словно соскользнув по масляной поверхности, и дёрнулся левее. Старая кладовка. Запертая наглухо дверь, за которой среди кучи бесполезного хлама всё ещё пылился чехол с его гитарой. На лице не дрогнул ни единый мускул. Зелёные глаза застыли, вперившись в тёмную щель под дверью кладовки с глухим, мёртвым равнодушием. Они смотрели туда минуту, две, три… Словно приворожённые, всё не могли оторваться. И только лёгкое жжение на ладонях от впившихся в кожу ногтей выдавало то, как сильно внутри всё скрутило в болезненном спазме. Мидория с трудом заставил себя отвернуться. Шаг, ещё один. На ватных ногах он добрёл до кухни, вслепую нащупывая на столе оставленные сигареты. В полумраке, разбавляемом лишь пустым сизым светом луны из окна, тихо чиркнуло колёсико зажигалки. Огонёк на секунду отразился в стеклянных зрачках, и горький, тяжёлый дым тут же отозвался в пересохшем горле давящим раздражением. Но Изуку даже не поморщился. Эта мерзкая, вязкая горечь сейчас была нужна ему как никогда. Вернувшись в спальню, он тяжело опустился на стул и потянулся к паяльнику. Работа всегда спасала. Его персональное плацебо от всех бед. Техническая точность, едкий запах канифоли и полная концентрация лишь на движении своей руки отлично отсекали лишний груз в голове. Изуку щёлкнул тумблером настольной лампы, ядовито-жёлтый круг света упал на стол, и он принялся за очередной заказ. Но работа всё никак не шла. Глаза то и дело замыливались, отказываясь фокусироваться, зелёные дорожки платы расплывались в сплошное месиво, а в голове всё нарастал монотонный, зудящий под кожей шум. Не прошло и получаса, прежде чем Мидория поймал себя на том, что уже очень долго просто сидит неподвижно, сгорбившись над столом, и гипнотизирует взглядом раскалённое жало инструмента. Пальцы продолжали трястись, как у заядлого алкоголика. Ещё секунда — и он бы точно ошпарил их паяльником по неосторожности. Притащив из кухни пепельницу, Мидория закурил прямо здесь же, в комнате. Даже окно открывать не стал — плевать. Ему хотелось физически закрыться от мира в этом плотном, сизом коконе из дыма. Что угодно, лишь бы этот гул в ушах прекратился, лишь бы его хоть немного, хоть на каплю отпустило… Ночь потеряла свои границы. Она всё неумолимо растягивалась, становилась бесконечной, липкой и душной. Следующие два часа провалились в какую-то серую зону. Время не имело смысла, превратившись в один замкнутый, бессмысленный цикл: работа — перекур, работа — перекур… Окурки в переполненной пепельнице уже начинали сыпаться прямо на стол и недопаянную плату, но Изуку этого даже не замечал. Он вообще перестал воспринимать что-либо, кроме этого шума, скребущегося внутри черепной коробки. Когда пальцы в очередной раз привычно потянулись за сигаретой, они наткнулись лишь на пустое дно помятой пачки. В этой слепой, лихорадочной горячке он сам не заметил, как выкурил всё, что у него оставалось. Мидория со злостью сжал плотный картон в кулаке, швырнул его куда-то в угол комнаты и в полной, сокрушительной безнадёге накрыл лицо ладонями. Он уже не знал, что делать. Как перемотать эту ночь, чтобы всё просто закончилось? Привычные, выстроенные годами ритуалы самоконтроля ломались один за другим, потому что контролировать было уже нечего — внутри всё давно выгорело, оставив только полный хаос. В какой-то момент к горлу подобралось дикое, истеричное желание просто начать биться головой о стену — сильно, до треска в черепе, чтобы эта острая физическая боль перебила ментальную пытку хотя бы ненадолго. Но у него не было сил даже на это. Усталость от долго недосыпа сделала тело свинцовым, неподъёмным, чужим. Кое-как, цепляясь руками за край стола, Изуку всё же заставил себя подняться. Сделал шаг и буквально рухнул на кровать прямо в одежде — последнее, на что его хватило. Отчаянная, глупая попытка сбежать от себя, спрятаться в другом мире. Он даже не дотянулся до выключателя лампы, так и оставшись лежать в этом раздражающем жёлтом свете. Просто уткнулся лицом в подушку, накрылся с головой одеялом и замер в мучительном ожидании отключки. Прошла минута. Затем вторая. Полчаса. Час. Время капало на мозг, продолжая свои бесконечные пытки. Мидория переворачивался, комкал под собой простынь, переползал на другую сторону кровати, но бессонница намертво повисла на шее тяжёлым грузом, всё никак не желая отпускать истощённый разум. Тяжёлая, зыбкая дрёма накрыла его только под утро, когда за плотными шторами уже начало светлеть небо. Сознание наконец начало медленно, неохотно затихать, утягивая его за собой в беспокойный сон.

♪ Hospital for Souls — Bring Me The Horizon

Изуку сидел на краю скрипучего стола в их старой, но уже отмытой и приглаженной «студии», неторопливо перебирая жёсткие струны свой гитары. Блёклый свет от новых, недавно вкрученных им самим лампочек, мягко очерчивал углы небольшого помещения, подсвечивая мелкие пылинки в воздухе. Рядом, заполняя собой всё пространство, слонялся Кацуки. Он был в своей обычной манере — слегка взъерошенный, дерзкий, он громко бренчал цепями на штанах и, как всегда, ворчал. Яростно доказывал что-то о ритм-секции, активно размахивая руками. Мидория на это лишь снисходительно улыбался, просто слушая и впитывая звучание его хриплого, живого голоса. Бакуго всегда искрил этой непонятной, но безумно затягивающей энергией — взрывной, яркой и громкой, от которой воздух вокруг начинал вибрировать. Это было счастье. Чистое, невозмутимое, без страха о будущем. Никаких обид, лжи, разочарования, лишь бесконечная, юная романтика среди облупившихся стен. — …ты понимаешь, Деку?! Нам нужен чистый дисторшн здесь, а не эта ванильная размазня, которую ты развёл! — Кацуки резко обернулся к нему. Его насыщенные, глубокие красные глаза горели таким невероятным азартом, что сердце каждый раз трепетно замирало в груди. Изуку рассмеялся — искренне, легко, чувствуя, как внутри разливается уютное тепло. Ему хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы эти дешёвые лампочки под потолком никогда не гасли, заменяя им солнце и делая всю жизнь такой же светлой и простой. — Конечно. Как скажешь, Каччан. Он снова потянулся к струнам, чтобы взять новый аккорд, но… пальцы вдруг наткнулись на пустоту и замерли в воздухе. Звук гитары оборвался, став неестественно тихим, глухим, будто в уши напихали ваты. Жёлтый свет от лампочек над головой побледнел, стремительно наливаясь мертвенно-белым, больничным оттенком. Даже пылинки в воздухе застыли, превратившись в неподвижные грязные точки. Время резко встало. Мидория смутился, выгибая брови в немом удивлении. По шее прошёлся странный холодок. Что происходит? Он уже собирался спросить об этом Кацуки, приподнимая голову, но горло свело судорогой — не получалось выдавить ни звука. — …каска… — Бакуго вдруг замер на полуслове, его фигура неестественно дёрнулась. Привычная ухмылка на его лице начала ломаться, деформируя губы в искривлённый, застывший оскал, — …каска… Звук в комнате пошёл трещинами, забиваясь жуткими, рваными радиопомехами. Голос Кацуки, который ещё мгновение назад ласкал слух, вдруг исказился до неузнаваемости. Зазвучал с тяжёлым, металлическим скрежетом, словно транслировался из глубокой, пустой могилы. — Ты… ска… — Бакуго сделал шаг к нему. Его яркие глаза куда-то испарились, провалились внутрь, оставив вместо себя лишь две угольно-чёрные, пустые глазницы. Лицо, когда-то знакомое и столь любимое, вдруг поплыло, черты размывались и текли вниз, как краска на старой, размокшей фотографии. — Каччан? — собственный голос едва сипел, превратившись в жалкий, хриплый свист. Паника ударила под дых. Изуку отчаянно попытался отпрянуть, сползти со стола, но тело словно намертво вросло в деревянную столешницу, не давая двинуться. Гитара начала стремительно рассыпаться, превращаясь в гнилой пепел и грязной, вязкой пылью оседая на ладонях. Руки стали словно каменными — тяжёлыми и неподвижными. Из груди вышибло весь воздух. — Ты сам всё сломал! — крик Кацуки, донёсшийся уже откуда-то из навалившейся со всех сторон темноты, далёкий, эхоподобный и полный ядовитого презрения, врезался в уши раскалённым сверлом, — Вот и тони теперь в этом дерьме, Деку! И в ту же секунду пол под ногами просто исчез. Белый свет с треском погас, и Изуку полетел вниз, в непроглядную, липкую чернь. Это не было мягким падением в пустоту — это было падение в вязкую, мокрую трясину, которая мгновенно, с противным бульканьем сомкнулась вокруг щиколоток. Густая чёрная жижа засасывала его с пугающей скоростью, поднимаясь к коленям, бёдрам, а затем подбираясь и к груди. Вокруг не было ничего, кроме этого хлынувшего со всех сторон дегтярного месива. Изуку барахтался, задыхаясь от разрывающего лёгкие ужаса, пытался ухватиться хоть за что-то, но пальцы ловили лишь скользкую пустоту. Болото тянуло вниз, силы уходили слишком быстро, тело с каждой секундой становилось всё тяжелее, неповоротливее. Жижа уже подобралась к горлу — ледяная, густая и безжалостная. Она хлынула в рот, забивая глотку горьким вкусом поражения. Он из последних сил тянул руку вверх, в глухую ночную мглу, туда, где когда-то был свет, в немой, дикой мольбе. Но над ним не было ничего. Никто не протянет ему руку. Он остался совсем один на самом дне этого грязного омута, и чернота окончательно сомкнулась над его головой. Изуку резко распахнул глаза, подрываясь на кровати. Из этого адского кошмара его вырвал собственный задушенный крик. В комнате было темно и всё так же мертвенно тихо. Полные безумного ужаса зрачки лихорадочно бегали по знакомым силуэтам мебели. Никакого болота. Никакого Кацуки. Только оглушительный, бешеный стук пульса в ушах и дикий, животный страх, парализующий лёгкие. По спине градом скатывался холодный пот, а дыхание со свистом срывалось на судорожные, рваные выдохи. Всего лишь сон… Обычный кошмар, собранный измученным рассудком из экстремального недосыпа, накопленной усталости и пограничного бреда. Но именно он стал последней каплей. Лобовым столкновением, которое окончательно разнесло его менталку в щепки. Предохранители, державшиеся все эти три года, не просто перегорели — они взорвались от перенапряжения прямо в черепушке, оставив в мыслях лишь острые, кровоточащие осколки. Мозг, буквально раздавленный ужасом и абсолютным бессилием, окончательно сдался, посылая к чёрту остатки логики. Остался только чистый, первобытный инстинкт: заглушить эту боль, сбежать от этого отвратного состояния любой ценой, пока оно не свело его с ума прямо здесь, в этой мерзкой, удушающей тишине собственной квартиры. И тогда, посреди этой оглушительной ментальной катастрофы, в сознании, ослепленном паникой, вспыхнула старая привычка. Чёткая, лазерная мысль мгновенно пробила дыру в бесконечном хаосе и вытеснила его, заполонив собой всё пространство. Он знал, где взять абсолютную, мёртвую тишину. Знал, как заставить этот кошмарный гул в голове наконец заткнуться. Разум окончательно сдался перед лицом тотального разгрома. Из-под контроля сорвался последний тормоз. Изуку больше не рассуждал. Действуя лишь на чистых рефлексах, он сорвался с кровати, ведомый только этим маниакальным голосом, звенящим в ушах. Он даже не подумал переодеться — как был в своей мятой футболке и свободных спортивках, так и пошёл к выходу, едва перебирая по холодному полу босыми ногами. Схватил с вешалки старую кофту на все случаи жизни, накинул прямо поверх домашнего, кое-как сунул ноги в стоптанные кеды, даже не пытаясь завязать шнурки, и с глухим стуком захлопнул за собой дверь. Город встретил его серым рассветом. Было около пяти утра, белёсое солнце только-только пробивалось сквозь пелену облаков на горизонте, и на безлюдных улицах стояла непривычная, гробовая тишина. Мидория шёл быстро, почти бежал рваным, размашистым шагом, втягивая голову в плечи и упрямо пряча дрожащие, ледяные ладони глубоко в карманы. Он точно знал маршрут. Ноги сами вели его вглубь спального района, мимо безликих многоэтажек, прямиком к двери, которую, как он думал, закрыл навсегда уже давно. Внутри всё горело от постыдного, дикого предвкушения. Внутренний голос победно ликовал, продолжая нашёптывать. Ещё немного. Всего пара кварталов и эта мясорубка из воспоминаний и усталости остановится. Снова будет тихо. Снова будет хорошо… Изуку судорожно сжал кулаки в карманах, огибая знакомый круглосуточный магазин с пёстрой, мигающей вывеской. Нужный дом был буквально за поворотом. Ещё какая-то пара сотен метров. Но в этот момент его пальцы в кармане кофты внезапно врезались во что-то маленькое, твёрдое и неожиданно тёплое. В его холодных руках вещица и вовсе казалась почти горячей, обжигающей. Подушечки осторожно нащупали жёсткий металлический контур, знакомые острые грани… Мидория замер прямо посреди безлюдной дороги, под мигающим жёлтым светом одинокого фонаря, словно наткнувшись на невидимую стену. Медленно, не веря самому себе, он вытащил руку из кармана и со скрипом разжал сведённые судорогой пальцы. На покрасневшей от холода ладони лежал старый потёртый брелок. Тот самый, что ещё не так давно безвольно болтался на зеркале заднего вида в его машине. Изуку сам толком не знал, зачем забрал его оттуда после того, как приехал домой с той проклятой репетиции. Зачем сунул в карман любимой кофты, которую таскал едва ли не каждый день. Зачем вообще хранил этот бесполезный хлам на протяжении всех этих лет, как безмолвный памятник прошлому… «Надеюсь, ты тоже теперь работаешь без сбоев…» Маленькая безделушка непривычно жгла руку. Изуку смотрел на неё застеклёнными, расфокусированными глазами, слегка сжимая металлический корпус, словно проверяя, не накрыл ли его очередной кошмар. Пелена, застелившая разум мгновение назад, стремительно покрылась трещинами и начала осыпаться на влажный асфальт невидимыми песчинками. Сердце болезненно врезалось в рёбра и внезапно застучало так громко, что отголоски лихорадочных ударов отдавались в висках. Мидория сомкнул ладонь обратно с такой силой, что острые металлические грани до боли впились в сухую кожу. Земля ушла из-под ног. Изломанный, дрожащий, он медленно опустился на корточки прямо посреди пустого перекрёстка, неловко сгибаясь в плотный комок, и до хруста в суставах прижал руку с брелоком к груди. К горлу удушливой волной подкатила тошнота от нахлынувших воспоминаний — грязных, страшных, мерзких, пахнущих подвальной сыростью и горьким разочарованием. Однажды он уже уничтожил свою жизнь, решив, что найдёт покой в той убогой квартире. Дьявол никогда не играет честно, и Изуку совершил огромную ошибку, доверившись его протянутой руке. По итогу, вместо обещанной тишины, продал душу за секундное удовольствие, потеряв абсолютно всё. Музыку, мечты, друзей… Кацуки. Он растоптал сам себя и до сих пор вынужден был расплачиваться за ту минутную слабость. «Каждый прожитый день — уже победа.» Воздух с хрипом вырвался из лёгких вместе с сухим кашлем, словно Мидория только что вынырнул с огромной глубины. Тело пробила крупная, болезненная дрожь. Его трясло от отвращения к самому себе и дикого, живого страха от того, насколько близко он подошёл к краю пропасти. Ещё шаг, и он снова мог оказаться на самом дне, из которого так долго карабкался… Он резко поднялся, словно его ударило током. Остервенело, до красноты растёр лицо ладонями, смывая остатки противного наваждения. Пальцы с силой вцепились в собственные спутавшиеся кудри, болезненно натягивая пряди — просто чтобы окончательно заземлиться в этой промозглой реальности утреннего города. Он не даст себя потопить. Только не снова. Не после того, через что ему пришлось пройти. Судорожно выдохнув, Изуку полез в другой карман, вытягивая оттуда запутавшийся провод старых наушников. Он воткнул их в уши поглубже, включил на телефоне первый попавшийся плейлист и выкрутил громкость на максимум — так, чтобы перепонки едва выдерживали этот звуковой натиск. Музыка хлынула в голову, затмевая своим мощным потоком противный дьявольский голос. Пальцы мёртвой хваткой сжали брелок в кулаке, и Мидория, развернувшись на пятках, быстрым, рваным шагом припустил совсем в другую сторону, прочь из этого грязного района. Неважно, куда. Просто бежать, пока лёгкие не запылают огнём, а ноги не откажут от усталости. Постепенно агрессивный бит в наушниках сменился, уступив место тихой, убаюкивающей мелодии. Громкость Изуку убавлять не стал — ему по-прежнему был необходим этот плотный звуковой барьер между ним и внешним миром, но пульс наконец начал замедляться, возвращаясь к привычному ритму. Он просто шёл. Без цели, без маршрута, бродил по пустым, только просыпающимся улицам, глубоко вдыхая запах утренней свежести. Ночной шторм внутри отступил, оставив после себя лишь выжженную, звенящую пустоту и ощущение полной измождённости. Город вокруг казался ненастоящим, смазанным, словно нарисованным акварелью на мокрой бумаге. Чтобы окончательно не потерять связь реальностью, Мидория цеплялся взглядом за любые бытовые мелочи, забивая голову незначительными образами. Вот мимо промчалась одинокая легковушка, обдав мокрый асфальт бледным светом фар. Вот на углу дома моргнул и со звоном погас неоновый указатель. Возле мусорных баков мелькнул облезлый чёрный хвост дворового кота. Изуку подолгу разглядывал витиеватые трещины на тротуаре, колышущиеся на ветру ветки проплывающих мимо деревьев, свои пыльные, подбитые носы разношенных кед. Губы сами собой, едва заметно, шевелились в такт музыке, беззвучно повторяя простые строчки песни. Это помогало удерживать разум на плаву, не давая ему снова сбиться с пути. Он шёл на автопилоте, полностью растворившись в меланхоличном ритме собственных шагов, и совершенно потерял счёт времени. Городские декорации менялись сами собой, пока солнце медленно поднималось выше. Мидория осознал, где находится, только когда музыка в наушниках на секунду прервалась короткой паузой между треками. В этой внезапно повисшей тишине до него долетел звенящий, раскатистый стук колёс электрички где-то неподалёку. Он резко замер как вкопанный и задрал голову, оглядывая возвышающиеся над ним панельки. Улица вокруг была слишком широкой, а дома — слишком старыми, с потемневшей кирпичной кладкой. Ноги сами, ведомые одной лишь мышечной памятью, привели его сюда. Изуку стоял прямо напротив пятиэтажки с облупившейся краской на балконах. Давно забытой, но всё еще до боли родной и привычной. Взгляд сам собой скользнул выше, по рядам тёмных окон, безошибочно выхватывая одно нужное, с самого краю, на четвёртом этаже. Серое, пустое. В груди резко кольнуло. Больше в той квартире никто не пишет песни по ночам. Мидория тут же отвернулся и остервенело тряхнул головой, обрывая наваждение. Резко развернулся, уже собираясь броситься прочь из этого двора, но, сделав всего шаг, наткнулся на противоположную сторону улицы. Там, чуть углубившись в полуподвальное помещение, тускло горела вывеска маленькой, богом забытой круглосуточной забегаловки. Она была единственным источником тёплого, золотистого света, и мгновенно приковывала внимание, выделяясь на фоне своей серой улицы. Изуку даже не успел ни о чем задуматься. Он знал, что не стоит. Знал, что прямо сейчас просто закапывает себя снова, но ничего не мог поделать. Ноги уже против воли тащили его через дорогу. В моменте он словно перестал принадлежать самому себе, превратившись в безвольного зрителя, не имеющего никакого влияния на решения главного героя. Рука неуверенно дёрнула на себя хлипкую ручку. Над головой тихо звякнул небольшой старый колокольчик. Внутри его мгновенно окутало мягкое, плотное ощущение почти домашнего уюта. В нос ударил запах жаренного лука, свежей, ещё горячей выпечки и крепкого чая. Здесь всегда было удивительно тихо и спокойно, будто это место существовало вне городской суеты. Молодая девушка за стойкой даже не удивилась столь раннему, взъерошенному гостю — лишь вежливо улыбнулась ему и тихо поприветствовала. Мидория прошёл в самый дальний угол и сел за угловатый столик у окна. И в этот момент его словно окончательно отпустило. Пропала эта серая, депрессивная пелена, размывающая мир вокруг него. Все тревоги и страхи остались где-то там, за дверью этого чудного места. Цвета внезапно стали ярче, свет — теплее, и его привычный тусклый мир заиграл совершенно новыми красками. Изуку стянул наушники, оставив их болтаться на шее, и просто позволил себе остаться здесь. Воспользоваться этой короткой передышкой и просто расслабиться, отпустить груз, давящий на плечи. Он не знал, зачем пришёл, зачем вообще заставил себя вдруг вспомнить об этом месте. Но внутри крепла уверенность, что он сделал это не зря. Перед ним уже стояла пышущая паром тарелка, на которой громоздилась небольшая стопка сочных блинчиков, политых глянцевым сиропом. Это не его любимое блюдо, но именно это знакомое название почему-то сорвалось с языка, когда к нему подошла официантка. Изуку неуверенно взял в руки вилку, но так и не решился притронуться к тарелке, бесцельно крутя прибор между пальцев. Есть не особо хотелось. Он просто сидел, подперев рукой щёку, и смотрел сквозь чистое стекло на пустую улицу. Там, за окном, снова разразился крупный ливень. Но у него в груди, вопреки всему, наоборот стало спокойно, впервые за эти две недели. Торнадо, сносящее всё на своём пути, наконец отступило. Осталось лишь странное, глухое ожидание. Словно вот-вот должно было случиться что-то. Мидория и сам не знал, о чём именно беззвучно умолял вселенную, но та всё равно его услышала. И ответила. Тишину заведения прервал резкий, пронзительный звон колокольчика. Вместе с шумом ворвавшегося сырого ветра в помещение хлынул запах свежей листвы и утренняя прохлада. Изуку замер, боясь даже вздохнуть. Сердце в груди тут же перевернулось, ударившись о рёбра с бешеной силой, а затем, кажется, остановилось. Этот тяжёлый, слегка шаркающий шаг он узнал бы из миллионов других. Воспоминание ожило. В дверях, тяжело дыша и встряхивая мокрые блондинистые волосы, с которых стекали капли дождя, стоял Бакуго. Он выглядел взъерошенным, злым и чертовски измотанным, словно несколько минут ранее бежал марафон. Кацуки резко поднял голову, оглядывая пустой зал, и его горящие красные глаза мгновенно, намертво пригвоздили Изуку к стулу. Их взгляды пересеклись. Время окончательно остановилось.