La contraddizione

Внутренности скручивало. Первое, что, кажется, почувствовал Санеми, некрасиво впечатавшись губами в чужие – сухие, покусанные до металлического привкуса – грубо, без разбора, как ему привычно. Томиока не отстранился. Даже после того, как мозолистые руки сдавили грудную клетку слишком сильно – так, что вдыхать приходилось часто-часто. Чувствовать, как горят лёгкие, как саднят губы, как на щеках от поцелуев остаются влажные следы – неправильно, грязно, неуместно – но до нельзя обыденно, нормально для них. Санеми в поцелуе кусается – с откровенной злостью, вцепившись грубыми ладонями в чужие плечи. Томиоке, похоже, больно – а Санеми продолжает тонуть в синеве радужки, мазнув влажным ртом по скуле. Санеми спускается ниже – к линии челюсти, жилистой шее, красиво выступающим ключицам. Томиока не останавливает. Даже когда дышит тяжело, с большим трудом, задыхаясь. Только больно цепляется за пепельную копну волос, заставляя Санеми цокнуть, как бы от досады – ублюдку всегда доставляло удовольствие перехватывать инициативу. Санеми лопатками чувствует холод татами, на который его уложили голой спиной. Томиока нависает сверху, водит бледной ладонью по рваным шрамам, кое-где ещё не зажившим, и смотрит. Так внимательно, словно хочет что-то в нём запомнить – или просто заглянуть в душу, чтобы наконец видеть насквозь. Санеми ещё не решил. И не особо хотел. Гию шипит сдавленно, прикусив язык, стоит Шиназугаве нетерпеливо толкнуться бёдрами вверх, выругавшись сквозь стиснутые до скрипа зубы: – Быстрее, мать твою. Гию только хмыкнул, дрожащими пальцами нащупав металлическую пряжку. Раздевал он его всегда неспешно, будто повелительный тон Шиназугавы для него ничего не стоил. Шиназугаву затрясло спустя жалкие полминуты, когда холодные пальцы коснулись возбуждённой плоти, обхватив ствол у головки. – Сука! Он сорвал с Гию китель слишком резко – пуговицы жалобно звякнули, посыпались. Рваная ткань отброшена куда-то за спину, в угол. Хакама ушли следом. – Помедленнее, – сорвалось у Гию прежде, чем он успел осмыслить, что просит. Губы растянулись в кривой усмешке. Их личная, дурная, ломаная комедия в самом расцвете своего проявления. Шиназугава подтягивает его за бёдра: ближе, удобнее – наверное, интуитивно комфортнее для них обоих. Хотя ему, свойственно жестокому и бесчувственному ублюдку, должно быть всё равно, чувствует Томиока хоть что-то помимо своего самолюбия. У Томиоки дрожат колени, когда чужая рука ложится на поясницу, когда фиалковые глаза сверкают чистым желанием. Томиока чуть мотает головой, нарушая зрительный контакт, привстаёт. Голос садится, но он выдаёт короткое, едва слышное: «Готовился». Томиока направляет его в себя, опускается мучительно медленно, дразнит. У Санеми воздух изо рта вылетает со свистом – от злости, от ощущений, от всего этого неправильного момента. У Томиоки, видимо, отсутствует само понятие страсти: он движется методично, ритмично, не делая ничего лишнего – только дышит рвано, будто задыхается. Изредка наклоняется, кусается – но наслаждения, как такового, Шиназугава не чувствует ни до, ни после, ни во время. Томиока казался непонятным куском плоти – ни рыба, ни мясо, просто Томиока. Шиназугава недовольно кривит губы, прежде чем перехватить инициативу. Томиока наконец оказывается снизу, и Санеми не отказывает себе в удовольствии бросить взгляд на то, как дрожат разведённые в ожидании бёдра, как на тонких губах блестит слюна. Кожа под пальцами горячая, влажная от пота. Санеми сжимает бедро так сильно, что на нём остаются следы. Томиока в отместку царапает по спине отросшим ногтем. Сука. Санеми, конечно, даже с лезвием у глотки не признается, что ему слишком нравится, когда Томиока ведёт себя так. Он не подчиняется: он требует, берёт, не спрашивая, не вымаливая – просто делает то, что вздумается. Целует до противного металла во рту; выводит на широкой спине уродливые красные полосы; подаётся навстречу движениям Санеми, стоит тому войти под правильным углом. Шиназугава доводит его до пика рукой, в такт быстрым толчкам. Гию бормочет что-то бессвязное, выгибается дугой, тянет за шею, начинает задыхаться, прижимаясь губами к чужим. Шиназугава отлипает от него прежде, чем его самого накрывает – и медленно, будто давая себе время передумать, выходит, эгоистично кончая на подтянутый живот. Гию смотрит на него из-под взмокшей чёлки, шевелит губами в попытке что-то сказать. Шиназугава всё равно не слушает. Фыркает, отворачивается, натягивает форму – Гию наблюдает, как перекатываются мышцы на исцарапанной спине. – Если хочешь что-то сказать – говори. Нечего пялиться, – буркнул Шиназугава, застёгивая ремень. Голос вышел засевшим в горле хрипом. Гию смотрел слишком долго, слишком вдумчиво, чтобы равнодушно пожать плечами и сказать: – Всё равно тебя не пойму. – Да пошёл ты!

***

– Шиназугава, – наконец расслышал Санеми голос Игуро перед тем, как он демонстративно замедлит шаг, в ожидании. Игуро не любил, когда его не слушали. Санеми всегда делал вид, что слушал. – Ты не отвечаешь, – послышалось далее. – Я редко когда отвечаю. – Зачем ты смотрел на Томиоку так, будто хотел либо убить, либо трахнуть? Я давно заметил твой взгляд. Санеми остановился. Медленно повернул голову, глянул исподлобья – всегда так делал, когда злился – фиалковые глаза блеснули в полумраке вечерней улицы. — Зачем ты пялишься на нас обоих? Обанай усмехнулся. Криво, по-своему – той усмешкой, которая не никогда предвещала ничего хорошего. Он прислонился плечом к стене грязного переулка, скрестил руки на груди, и смотрел теперь в ответ – спокойно, почти лениво, но с той въедливой пристальностью, от которой Санеми всегда хотелось заехать ему по скуле. Раздражало. — Я устал смотреть на вашу драму. Вы либо придурки, либо слишком переигрываете. Ты или на него злишься, а он молчит, или вытрахиваешь из него душу, пока он, я смотрю, совсем не против. Санеми дёрнул щекой. Хотелось послать Игуро куда подальше – привычно, легко, как делал всегда. Но почему-то в горле застряло. Слова не шли. Только перед глазами всплыло: Томиока на татами, дрожащие колени, разведённые бёдра, и этот взгляд – из-под чёлки, мокрый, липкий, слишком честный для того, кто никогда не говорит правду. — Твою мать. — О. И к какому выводу ты пришёл? — Пошёл ты нахрен.