Кто она?

      «Она слишком странная».       «Я слышал, как по ночам кто-то ходит и роняет книги».       «Ты можешь ей сказать пару слов ночью, а она утром и не вспомнит».       «Не шучу, она преодолела стену Самиэль и устроила забег по деревне Аару!»       «Бред», — равнодушно подмечает аль-Хайтам, перелистывая мятый пергамент, чтобы взглянуть на следующую жалобу.       Он не смог работать, оставаясь в блестящем от узоров полумраке собственного кабинета. Шепотками ему передали предложение прогуляться по лесу: взглянуть на истинную и ничем неприкрытую природу. Вечером по Сумеру редкими темными тучами прошел дождь, и теперь джунгли влажные; ароматы разноцветных цветов давят и душат, и видимость в сыром тумане не дальше пары деревьев. Хайтам смахивает свободной рукой со лба мокрую челку, во второй мнутся пергаменты со слухами: угловатые и вычурные почерки сливаются, символы кляксами расплываются на жёлтой бумаге.       Подобную макулатуру впору сжечь, но он ее держит — потом превратит в черновики вместо рабочего ежедневника.       Слухами Академия полнится быстро; студенты Ртавахиста лишь ладонью прикрывают смущенные, но восторженные лица. Как никак, всем здесь известно имя таинственной героини со свитков едва поступивших, но уже напуганных студентов.        За плотной дымкой он видит золото, изредка мерцающее вдали — или ближе, ему не разглядеть в плотном тумане. Кому еще, кроме него, пришла бы мысль отдохнуть от рутины где-то глубоко в джунглях? Но на толстых и крепких ветвях впереди, высоко над землей, раздвигает лианы ученица, стараясь рассмотреть небо. Аль-Хайтам прислушивается, взгляд от отчетов не отрывая.       — Как досадно, звезд не видно, — звучит девичий голос; разочарование не скрыть в тоне и вздохе, но звучат они так расслабленно и мягко, что сложно понять, действительно ли студентка расстроилась. — А сдавать карту так скоро. Кажется, ей придется поискать другое место для наблюдения. Что скажете, секретарь?       Он встречается с ней взглядом. Он знает ее — Лайла; но перед ним образ не тот, что в голове рисовался все эти годы. Утомившийся взгляд и лицо, спрятанное под узорчатым капюшоном, — он их не видит. Синие хвостики незнакомки блестят от капель росы, темные пряди теряются в листве и серебрятся под едва пробивающейся сквозь облака луной. Она не выглядит той таинственной посланницей, о которой пишут свои чудесатые сказки и жалобы академики.       — Я слышал, что из Пардис Дхяй неплохой вид.       — А еще лучше — с вершины Алькасар-сарая, — девушка ногу на ногу деловито перекидывает. — Но вряд ли великая негоциантка пустит ее на крышу.       — Кого — ее?       — Ее, — вторит странноватая девчушка, взглядом непугано ровным его изучая. Спросить, так в ее уставших глазах сливается секретарь с по-ночному бледной зеленью лесов. — Лайлу. Она так волнуется над своей работой, совсем не знает, с какой стороны подойти. А так зря, ведь у нее полностью готов план, остались лишь примеры. Надо, только чтобы погода улучшилась.       Она спрыгивает с ветки, на белую одежду попадают капли грязи с мокрой земли; не обращает на них внимания, с тряпки поднимая журналы, карты, перья и чернила. Хайтам усмехается про себя — не заметил, так зациклился на том, чтобы не потерять из виду виновницу его головной боли и впустую потраченного материала, который глупые ученые могли бы извести на свои научные изыскания. Девушка негромко хмыкает, лист бумаги скручивая.       — Может быть, взять те белые цветы и нарисовать по их узору карту? Каждый бутон — звезда, каждый стебель — черта, их соединяющая. Мне нравится думать, что созвездия так и придумали, секретарь.       Сейчас поздняя ночь, и отчего-то на диалог он не настроен. Эта «Лайла» говорит тихо, но вызывающе для таких мест; она нарушает гармоничную тишину, царящую в лесах. Даже птицы не срывают голоса, измученные долгими часами перелетов; на дороге, где они пересеклись, шлейф из смеси запахов цветов самых разных цветов и размеров, уже сорванных, увядших или опавших. Так почему они говорят, стоя тут, совсем ни о чем?       Лайла ему улыбается приветливо и беспечно, не пряча лица и блеска в глазах. Аль-Хайтам, несклонный к долгим речам, пальцем проводит по размытым под росой кляксам, что создают странную карту в тексте.       — Немногословны, секретарь, я вижу, — руки в замок за спиной девушка сцепляет, так и не дожидаясь ответа. Напоследок лишь через плечо бросает: — Мы с вами вряд ли еще встретимся, — уж точно не скоро, — но о ней и ее чувствах вы позаботьтесь. И слухи все эти сожгите, не про нее же.       «А про тебя», — утром уже думает Хайтам, проходя по белокаменным дорожкам, ведущим в сады Пардис Дхяй. Темень нескольких часов назад сменилась ярким солнцем, точно кто-то убедил природу не омрачать небо плохой погодой.       Мрамор отражает и слепит, стеклянные узорчатые витражи на беседке причудливо разноцветно преломляются, лучами падая на спящий на холодном столе девичий образ. Чуть съехала вниз ее накидка, но все так же блестят на ней украшения, все так же они обрамляют Лайлу ореолом непостижимости и дальности — и так контрастирует этот сказочный облик с бледной дремотой на ее утомленном лице.       Эта девушка — не та, с кем он встретился на своей странной и неуместной прогулке. Но вокруг нее все те же карты и чернила, что лежали под высоким деревом, откуда она пыталась увидеть звезды.       Хайтам вновь глазами бежит по рябящим символам на жалобе, дотошно выискивая детали. Ее лицо, ее голос, ее одежда, но все равно так и не понимает, когда ученица чуть поворачивает голову, прячась от солнца — действительно ли существовала чудачка со всех этих строк ночью.