Осенняя ловушка

Осень в этом году выдалась тягучей, как топленый мёд. За окном шелестел золотой листопад, но в комнате Чонгука было тепло и пахло древесным одеколоном, смешанным с чем-то родным — тем неуловимым запахом старшего брата, от которого у Чимина всегда перехватывало дыхание. Чимин сидел на кровати Чонгука уже десять минут, нервно сжимая в пальцах край своего свитера. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на широкую спину брата, склонившегося над ноутбуком. Чонгук что-то печатал, лениво потягивая остывший кофе. Он даже не оборачивается — с горечью подумал Чимин. Для Чонгука он всегда был просто младшим братом, вечно липнущим, вечно требующим внимания. Но Чимин уже давно не хотел внимания. Он хотел всего. Хотел его. Разница в восемь лет всегда была пропастью. Когда Чимину было двенадцать, он засматривался на двадцатилетнего Чонгука, не понимая, почему в животе так сладко ноет. В пятнадцать он осознал, что девушки его никогда не привлекали. А в восемнадцать — окончательно принял, что любит только одного человека. Одного-единственного парня на всей земле. И этот парень сейчас сидел к нему спиной, даже не подозревая о буре, зреющей за его спиной. Чимин бесшумно поднялся с кровати. Сердце пропустило удар, когда он сел на стул позади Чонгука и, не спрашивая разрешения, обвил его талию ногами, прижимаясь грудью к горячей спине. — Гукки, — выдохнул он, утыкаясь носом в плечо.  — Пожалуйста, поговори со мной. Чонгук вздрогнул от неожиданности, пальцы на секунду замерли над клавиатурой. В глазах мелькнул огонь. — Мин? — его голос был низким, чуть хрипловатым.  — Я занят. Давай немного позже… — Нет, Гукки, — Чимин наоборот прижался ещё крепче, обвивая руками шею брата. Его бёдра плотнее обхватили торс Чонгука. Сквозь тонкую домашнюю футболку он чувствовал жар чужого тела.  — Пожалуйста, сейчас. Чонгук тяжело вздохнул, сохраняя напряженную неподвижность. Чимин ощутил, как под его ногами напряглись мышцы брата. — Хорошо-хорошо, говори, — сдался тот, откидываясь на спинку стула — и тем самым прижимая Чимина еще сильнее.  — Только слезь с меня, ты тяжелый. — Не слезу, — тихо, почти мурлыкнул Чимин. Он знал, что ведет себя как капризный ребенок, но именно эта маска дольше всего позволяла ему прикасаться к Чонгуку без подозрений. Он начал с запинок, мямлить что-то про осень, про то, что давно не выбирались вдвоем, про то, что скоро у обоих дни рождения с разницей в сутки. — Мы почти с тобой ровесники по гороскопу, — шептал Чимин ему в ухо, цепляясь пальцами за ворот футболки.  — Это особенная связь, Гукки. Я хочу отпраздновать это по-особенному. Чонгук слушал вполуха, но когда Чимин, набравшись смелости, выпалил: — Я хочу поехать за город. Только вдвоем. Наедине, — в кабинете повисла тишина. — Наедине? — Чонгук повернул голову, и их лица оказались в опасной близости. Чимин видел каждую ресничку, каждый блик в карих глазах.  — Зачем? — Чтобы побыть вместе. Как в детстве, — соврал Чимин, глядя прямо перед собой. Он так хотел коснуться губ брата, что у него свело пальцы.  — Ты слишком много работаешь. А я… я скучаю по тебе. Чонгук некоторое время смотрел на него, хмурясь. Потом внезапно расслабился и усмехнулся — той теплой, снисходительной усмешкой, которая всегда сводила Чимина с ума. — Ладно, — кивнул он.  — В выходные. Я возьму машину. Чимин едва не задохнулся от внезапного счастья. Он спрятал лицо в плече брата, чтобы тот не увидел выражения его глаз — голодных, предвкушающих, почти безумных. Спасибо, Гук, что такой доверчивый, — подумал он.  — Прости меня заранее. --- Домик в пригороде оказался идеальным: деревянный, с камином и огромной кроватью в единственной спальне. Чонгук, заметив диван, сначала предложил спать раздельно, но Чимин так искренне расстроился, что тот махнул рукой: — Ладно, как в детстве. Только не брыкайся во сне. Чимин улыбнулся самой невинной улыбкой, на которую был способен. Началось все с мелочей. Когда они заносили вещи, Чимин «случайно» коснулся пальцев Чонгука, забирая пакет с продуктами. Когда Чонгук разжигал камин, Чимин подошел сзади и, встав на цыпочки, положил подбородок на его плечо. — Так тепло, — прошептал он, и его дыхание скользнуло по щеке брата. Чонгук чуть повел плечом, но не отстранился. — Иди, помоги мне на кухне. Чимин послушно пошел. На кухне он встал рядом, протирая стаканы, и специально наклонялся так, чтобы его тонкая футболка задиралась, открывая полоску голой спины. Он чувствовал на себе взгляд Чонгука — короткий, скользящий. И улыбался краем губ. К ужину Чимин открыл бутылку красного вина, потом вторую — уже виски. Себе он наливал символически, каждые пять минут подливая в свой стакан сок. Чонгуку же он наполнял бокал до краев. — За нас, — Чимин поднимал тост, касаясь своим бокалом бокала брата и задерживая контакт на пару лишних секунд.  — За нашу особенную связь. Чонгук пил легко, не замечая подвоха. Осенний холод разогрел тело, алкоголь расслабил мышцы. К десяти вечера он уже сидел на диване у камина, откинув голову на спинку, и смотрел на танцующее пламя мутноватым взглядом. — Гукки, — позвал Чимин, садясь рядом на корточки и кладя ладони ему на колени.  — Тебе не жарко? — Есть немного, — выдохнул Чонгук. Чимин немедленно стянул с себя свитер, оставшись в одной тонкой майке, которая почти ничего не скрывала. Он специально купил эту майку — на размер меньше, чтобы она облепляла каждый изгиб. — Мне тоже жарко, — сказал он, отбрасывая свитер в сторону. Чонгук посмотрел на его голые плечи, на ключицы, высветленные пламенем камина, и отвел взгляд. Слишком быстро. Словно ему было больно смотреть. — Мин, иди, надень что-нибудь, — голос брата стал ниже, словно он пытался придать ему твердости.  — Простудишься. — Я не мерзну, — Чимин подарил ему долгий взгляд из-под ресниц.  — Гук, можно я тебя обниму? Чонгук хотел возразить, но Чимин уже не ждал разрешения. Он придвинулся вплотную, прижимаясь всем телом к боку брата, и обвил его талию руками. Его бедро коснулось чужого бедра, грудь прижалась к ребрам. — Ты какой-то… — Чонгук запнулся, сглатывая.  — Ласковый сегодня. — А я всегда ласковый, — прошептал Чимин, начиная водить кончиками пальцев по руке брата, от локтя до запястья, медленно, едва касаясь.  — Просто ты не замечал. Под его пальцами кожа Чонгука покрывалась мурашками. Чимин видел это, чувствовал, и от этого внутри разгорался огонь. Еще немного. Еще чуть-чуть. — Гукки, — позвал он тихо, поднимая лицо.  — Можно я поцелую тебя в щеку? Просто по-братски. Чонгук, полуприкрыв глаза, кивнул. Возможно, он уже плохо соображал. А возможно, ему самому не хотелось сейчас ни в чем отказывать этому теплому, пахнущему корицей и молоком телу, прижавшемуся к нему. Чимин коснулся губами щеки. Задержался. Чуть сместился к уголку губ. И отстранился, чувствуя, как у самого перехватило дыхание от близости. — Хороший, — прошептал он, поглаживая Чонгука по волосам.  — Ты очень хороший, Гук. Чонгук что-то невнятно пробормотал и окончательно откинул голову назад, закрывая глаза. Его дыхание стало ровным, глубоким — он был на грани сна и яви, пьяный до полусознания. И тогда Чимин понял: момент настал. Он мягко высвободился из объятий, встал. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая длинные тени. Чимин бесшумно снял майку, оставшись в одних узких джинсах. Кожа его горела, соски затвердели от воздуха — или от возбуждения, разрывающего грудную клетку. Он осторожно забрался на диван, нависая над бесчувственным телом брата. Раздвинул бедра и сел прямо на его пах, чувствуя даже сквозь джинсы тепло чужого тела. Чонгук зашевелился, нахмурился во сне. Его руки бессознательно легли на талию Чимина — не отталкивая, просто ощупывая, словно дивясь. — Прости меня, прости меня, — зашептал Чимин, наклоняясь к его шее. Губы скользнули по пульсирующей жилке. — Я люблю тебя. Я так тебя люблю, Гук… я не могу больше. Ты не представляешь, как я тебя хочу. Каждую ночь. Каждую минуту. Он прильнул к шее — сперва просто губами, целуя, впитывая солоноватый вкус пота. Потом провел языком, от основания до мочки уха. Чонгук под ним застонал — низко, протяжно, бессознательно, и этот звук ударил Чимину прямо в пах. — Да, — выдохнул Чимин, чувствуя, как член под ним дернулся и начал твердеть.  — Да, вот так, Гук. Ты же хочешь меня. Ты просто не знаешь об этом. Я тебе покажу. Он укусил шею — не больно, но ощутимо, оставляя влажный след. Чонгук резко открыл глаза. В них не было ясности — только муть и желание, с которым он сам не мог справиться. Его ладони сами стиснули талию Чимина — сильно, почти до синяков. — Мин… — голос сел, превратился в хрип.  — Мин, стой… что ты… мы же… Он попытался приподняться, но Чимин навалился всем телом, прижимая его обратно к дивану. Их груди соприкоснулись, животы встретились. Чимин начал двигаться — медленно, ритмично, потираясь промежностью о твердеющий член брата. — Не останавливай меня, — умоляюще прошептал Чимин, глядя ему в глаза. В его взгляде плескалась такая бездна отчаяния и любви, что Чонгук замер. — Не надо, Гук. Если ты меня сейчас остановишь — я умру. Я правда умру. Дай мне тебя. Пожалуйста. — Но мы… братья, — выдохнул Чонгук, но его руки на талии больше не отталкивали. Они гладили, сжимали, тянули на себя. Его бедра сами приподнялись навстречу движению. — Никакие мы не братья, — Чимин наклонился и поцеловал его в губы — в первый раз в жизни. Коротко, жадно, ломано. — Я никогда не был тебе братом. С двенадцати лет я хотел только одного — чтобы ты трахнул меня так, чтобы я ногами не перебирал. Гук, Гук, — он целовал его лицо, скулы, веки, — ты мой самый первый и единственный. Девушки меня никогда не интересовали. Только ты. Всегда только ты. Чонгук замер, переваривая эту информацию. В голове его мутилось, тело горело, а член стоял так, что было больно. И этот мальчишка — его мальчишка — сидел сверху, такой теплый, такой отчаянный, и пах так, что хотелось вгрызться ему в плечо. — Ты пьяный, — последняя попытка отступить, голосом, лишенным всякой веры в собственные слова. — Это ты пьяный, — Чимин улыбнулся, грустно и нежно.  — И я тебя напоил специально. Потому что трезвый ты никогда бы не согласился. Он взял ладонь Чонгука и медленно провел ею по своей груди, по животу, заставляя чувствовать каждую нервную клетку своего тела. — Мне двадцать, Гук. Я взрослый. И я хочу этого больше всего на свете. Если ты сейчас скажешь «нет» — я остановлюсь. Клянусь. Но если скажешь «да» — я никуда не уйду. Тишину нарушало только потрескивание дров и их тяжелое дыхание. Пламя камина бросало красные блики на лица. Чонгук смотрел на Чимина — на его раскрасневшиеся щеки, на припухшие губы, на глаза, полные слез и надежды. И сдался. — Ты… — он провел ладонью по спине Чимина, скользнул ниже, сжимая ягодицу.  — Убью тебя, когда протрезвею. Чимин всхлипнул — от облегчения, от счастья — и впился в его губы по-настоящему. Глубоко, мокро, языком. Чонгук застонал в ответ и перехватил инициативу: его рот был жадным, неумелым от алкоголя, но таким горячим. Он целовал Чимина так, словно тот был воздухом. — Лежи, — приказал Чимин, отрываясь от губ. — Ничего не делай. Я сам. Я все сделаю сам. Он торопливо расстегнул джинсы Чонгука, стянул их вместе с боксерами. Член выскочил наружу — твердый, влажный на головке, пульсирующий. Чимин замер, глядя на него с каким-то благоговением. — Красивый, — выдохнул он.  — Твой член такой красивый, Гукки. Чонгук хотел что-то сказать, но Чимин наклонился и взял головку в рот, и все слова застряли в горле. Он застонал — громко, с хрипом, выгибаясь на диване. Рука сама легла на затылок Чимина — не толкая, просто ощущая. Чимин сосал жадно, с чавканьем, насаживаясь ртом так глубоко, как мог. Из уголков глаз текли слезы, но он не останавливался. Он ждал этого годами. Он хотел попробовать вкус брата, запомнить его навсегда. — Мин, — Чонгук потянул его за волосы, задыхаясь.  — Мин, прекрати, я сейчас… я кончу… Чимин послушно отстранился, вытирая мокрые губы тыльной стороной ладони. Он торопливо снял свои джинсы, оставшись совершенно голым, и потянулся к спинке дивана, где в кармане куртки лежала заранее купленная смазка. — Ты подготовился, — хрипло констатировал Чонгук, глядя на тюбик. Глаза его уже не были мутными — в них горел дикий, звериный интерес. — Я готовился к этому три года, — ответил Чимин, выдавливая гель на пальцы. — Приподними бедра. Чонгук послушался. Чимин завел руку назад, нащупывая свое отверстие, и начал растягиваться — быстро, почти грубо. Он торопился. Он слишком долго ждал. — Помоги мне, — попросил он, беря руку Чонгука и направляя его пальцы к себе.  — Гук, пожалуйста, я не хочу больше ждать ни секунды. Чонгук посмотрел на него — снизу вверх, — и в его взгляде вдруг проступило что-то нежное, почти испуганное. — Ты уверен? — Боже, да, — Чимин наклонился и поцеловал его в лоб.  — Я никогда в жизни не был ни в чем так уверен. Два пальца вошли одновременно — Чонгук двигал ими осторожно, несмотря на опьянение. Он поворачивал, раздвигал, гладил изнутри, пока Чимин не застонал сквозь зубы, утыкаясь лбом в его плечо. — Хватит, — выдохнул он.  — Вводи уже. Чонгук убрал пальцы и, взяв себя в руку, направил член к влажному, размягченному входу. Головка уперлась, Чимин на секунду замер, втягивая воздух от резкой боли. — Тш-ш, — прошептал Чонгук — и погладил его по спине, совершенно непроизвольно, на чистом инстинкте.  — Терпи, малыш. Чимин медленно опустился, насаживаясь. Внутри жгло, распирало, было тесно до ломоты в костях. Он закусил губу до крови, но не остановился, пока бедра не коснулись бедер Чонгука. Теперь член брата был внутри него. Полностью. Глубоко. Невероятно. — Господи, — выдохнул Чимин, чувствуя, как слезы бегут по щекам.  — Господи, наконец-то. Он начал двигаться — медленно, пробуя, привыкая. Каждое движение отзывалось электричеством в позвоночнике. Чонгук под ним задышал часто, его руки сжали бедра Чимина, направляя, помогая. — Быстрее, — попросил он. Голос звучал глухо, словно издалека. Чимин ускорился. Он скакал на члене брата, откинув голову назад, позволяя камину освещать свое тело — гибкое, молодое, покрытое испариной. Его собственный член терся о живот Чонгука, оставляя мокрые дорожки. — Хорошо, — выдохнул он, переходя на громкий, не стесняющийся стон.  — Так хорошо, Гукки, блядь, ты чувствуешь, как я тебя люблю? Чонгук резко сел, обхватил его за талию и перевернул, прижимая спиной к дивану. Теперь он нависал сверху, тяжелый, горячий. Их пахи столкнулись, член вышел на секунду и снова вошел — так глубоко, что Чимин вскрикнул. — Я чувствую, — прорычал Чонгук, начиная вбиваться жестко, ритмично, почти жестоко. — Я чувствую, как ты сжимаешь меня изнутри. Какая же ты… какой ты сладкий, Мин. Каждое его слово сопровождалось ударом бедер. Чимин извивался под ним, царапая спину, кусая плечи, оставляя на теле брата кровавые отметины. — Кончить, — простонал Чимин, выгибаясь.  — Я сейчас кончу, Гук, не останавливайся. — Кончай, — разрешил Чонгук, и его голос сорвался на стон, когда Чимин сжался вокруг него, достигая пика. Белая густая жидкость залила их животы, смешиваясь с потом. Чимин кричал — громко, не стесняясь, позволяя лесу за окном слушать его освобождение. Чонгук продержался еще несколько толчков. Потом его тело свела судорога, и с глухим рыком он кончил внутрь — горячо, обильно, заливая Чимина изнутри своим семенем. Он упал на него сверху, тяжело дыша, и они лежали так, сплетенные, влажные и липкие. Камин догорал, бросая последние багровые отсветы на их тела. Чимин гладил Чонгука по волосам, чувствуя, как член брата медленно выскальзывает из него, оставляя чувство пустоты. — Я тебя люблю, — прошептал он, целуя липкий от пота висок.  — Знаю, что утром ты ничего не вспомнишь. Что скажешь, что это была ошибка. Но мне плевать. Потому что сейчас ты мой. Чонгук не ответил. Он уже спал, уткнувшись лицом в ямку между шеей и плечом Чимина. Его дыхание было ровным, сердце билось спокойно. Чимин обнял его крепче и улыбнулся в темноту. Завтра он скажет все снова. И послезавтра. И каждый день, пока Чонгук не поверит. Утро пришло серым и мокрым — за окном моросил осенний дождь, и капли барабанили по крыше деревянного домика. Свет едва пробивался сквозь задернутые шторы, и в камине уже давно догорели последние угли, оставив после себя горьковатый запах дыма. Чонгук проснулся первым. И сразу пожалел об этом. Голова раскалывалась так, словно внутри нее работал отбойный молоток. Во рту было сухо и противно, а тело ломило так, будто он всю ночь таскал мешки с цементом. Он приоткрыл глаза, поморщился от серого света и попытался пошевелиться — и тут же замер. Под ним, под боком, под всей правой половиной его тела было что-то теплое, гладкое и очень живое. Чонгук медленно опустил взгляд. Чимин спал, свернувшись калачиком в изгибе его тела. Голый. Совершенно голый, если не считать плед, накинутый поверх них обоих. Его волосы разметались по подушке, губы были припухшими и яркими, а на шее — чуть ниже уха — красовался отчетливый засос. Темно-бордовый, со следами зубов. Чонгук перевел взгляд на его плечи — на них тоже были отметины. Следы пальцев. Синяки. Он резко откинул плед. Их тела были сплетены: ноги Чимина переплетены с его ногами, рука Чимина лежала у него на груди, а его собственная рука — господи, его рука лежала на голой ягодице брата, пальцы бессознательно сжимали мягкую плоть. Чонгука накрыло волной воспоминаний. Не всего. Отрывками. Камином. Горячим вином. Тем, как Чимин сел на него сверху… Его член дернулся в остатках сна, и Чонгук с ужасом осознал, что его тело помнит больше, чем мозг. И тело было согласно. — Нет, — прошептал он, садясь так резко, что простыни слетели на пол.  — Нет-нет-нет. Чимин заворочался, издал сонный, недовольный звук и потянулся за теплом, которое внезапно исчезло. Его рука шарила по простыне, пока не наткнулась на бедро Чонгука. — Гукки, — пробормотал он, не открывая глаз. — Холодно. Иди сюда. — Чимин, — Чонгук отодвинулся, прижимаясь спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле.  — Чимин, проснись. Что мы… что мы наделали? Ты помнишь? Чимин открыл глаза. Медленно, как кошка, потянулся, выгибая спину и демонстрируя длинную линию позвоночника, выступающие ребра, ямочки на пояснице. Он не выглядел напуганным или виноватым. Он выглядел… счастливым. Довольным. И очень, очень голодным взглядом, которым он уставился на Чонгука. — Помню, — сказал он просто. И улыбнулся.  — Всё до последнего слова. До последнего стона. До того, как ты кончил в меня, Гук. Этого я точно не забуду. Лицо Чонгука залилось краской — от шеи до корней волос. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Его выдавали глаза — растерянные, испуганные, но при этом бегающие по обнаженному телу Чимина с такой жадностью, что это было невозможно не заметить. — Ты был… ты был пьян, — запнулся Чонгук.  — Я был пьян. Мы оба были пьяны. Это неправильно. Я твой старший брат, я должен был… я не должен был… Чимин сел, не пытаясь прикрыться. Плед сполз с его груди, и Чонгук увидел засосы на сосках — свои собственные засосы, оставленные его же ртом где-то между вторым и третьим часом ночи. У Чимина была ссадина на плече. И на внутренней стороне бедра — алый отпечаток губ. — Ты не должен был ничего, — перебил Чимин спокойно.  — Ты был пьян, потому что я тебя напоил. Специально. Я сам сел на тебя сверху, сам расстегнул твои джинсы, сам взял твой член в рот. Если кого и винить — то меня. Чонгук смотрел на него во все глаза, и паника в его взгляде постепенно сменялась чем-то другим. Непониманием. Неверием. — Зачем? — выдохнул он хрипло.  — Зачем ты это сделал? Мы же… — Братья? — закончил за него Чимин. Он подполз на коленях ближе, не обращая внимания на свою наготу, и взял лицо Чонгука в ладони. Те Чонгука были холодными, а у Чимина — горячими.  — Мы не братья, Гук. Я никогда не чувствовал себя твоим братом. С двенадцати лет я хотел только одного — чтобы ты посмотрел на меня как на мужчину, а не как на сопляка, который вечно к тебе липнет. Я ждал семь лет, Гук. Семь лет я спал с твоей футболкой, потому что на ней пахнет тобой. Семь лет я не мог смотреть, как ты приводишь в дом девушек, потому что хотел быть на их месте. Я люблю тебя. Не как брата. Как мужчина любит мужчину. Слезы текли по его щекам, но голос не дрожал. Чимин говорил так, словно читал признание, которое прокручивал в голове тысячу раз. — Вчера я понял, что больше не могу. Либо я скажу тебе, либо умру. Но трезвый ты бы меня не слушал — ты бы отшутился, сказал «да брось, Мин», и сделал вид, что ничего не было. Поэтому я решил сделать так, чтобы ты меня услышал. И я знаю, — он облизнул губы, — я знаю, что ты хочешь меня, Гук. Не только вчера. Я видел, как ты смотрел на меня, когда я выходил из душа. Как ты отводил глаза, когда я обнимал тебя. Как твой голос становился ниже, когда я садился к тебе на колени. Ты хочешь меня. Просто боишься. Чонгук сидел неподвижно, как статуя. Его дыхание сбилось, глаза покраснели — то ли от похмелья, то ли от слов Чимина. Он смотрел в эти заплаканные, отчаянные глаза и чувствовал, как рушатся все стены, которые он возводил годами. Потому что Чимин был прав. Был прав во всем. — Ты… — голос Чонгука сел. Он прочистил горло, но легче не стало.  — Ты не представляешь, как я хотел тебя, Мин. Как я ненавидел себя за эти мысли. Каждое утро я просыпался с твоим именем на губах. Каждый раз, когда ты выходил из ванной в одном полотенце, я убегал на кухню, потому что боялся, что не сдержусь. Ты мой брат. Мой маленький брат. Я хотел тебя с того дня, как тебе исполнилось восемнадцать, и каждый день после этого был пыткой. Чимин всхлипнул — на этот раз от облегчения. Он рухнул на грудь Чонгуку, обвивая его шею руками, и зарыдал в его плечо — громко, взахлеб, сотрясаясь всем телом. — Дурак, — прошептал он между всхлипами. — Тоже мне старший брат. Надо было раньше признаваться. Три года мучился бы меньше. Чонгук не выдержал. Его руки сами обхватили Чимина, прижимая к себе так крепко, что захрустели кости. Губы сами прижались к макушке, к влажным от слез волосам, к виску, к щеке, ловя соленые дорожки. — Прости, — выдохнул он. — Прости, что заставил тебя ждать. Прости, что ты решился на это один. Я не хотел… я боялся, что испорчу тебе жизнь. Что ты найдешь нормального парня, ровесника, и будешь счастлив. А я просто буду смотреть со стороны. — Не нужен мне никакой нормальный парень, — Чимин поднял мокрое лицо.  — Мне нужен ты. Старый, ворчливый, с похмельем и дурацкой привычкой пить кофе в три ночи. Ты — вся моя жизнь, Гук. Вся, до последней клеточки. Он поцеловал его первым на этот раз — без спешки, без отчаяния прошлой ночи. Медленно, пробуя на вкус, вжимаясь всем телом в горячую кожу Чонгука. И Чонгук ответил. Нежно, осторожно, как если бы боялся разбить. Его ладони скользнули по голой спине Чимина — вверх и вниз, поглаживая, успокаивая, и одновременно заводя. — Мы можем попробовать? — спросил Чимин, отрываясь от губ. В его глазах плясали чертики.  — Прямо сейчас? Только трезвыми? Чонгук хрипло рассмеялся — первый раз за это утро. — У меня голова раскалывается, Мин. Я не уверен, что смогу… — А ты не думай головой, — перебил Чимин, сползая вниз по его телу.  — Ты вообще забудь про голову. Думай другим местом. Он устроился между раздвинутых ног Чонгука, глядя на его вялый, но быстро наливающийся кровью член с таким выражением, с каким смотрят на последний кусок торта в холодильнике. — Что ты делаешь? — выдохнул Чонгук, откидываясь на подушки. Его голос уже потерял всякое сопротивление. — Завтракаю, — Чимин облизнулся и взял его в рот, не дожидаясь разрешения. Чонгук вцепился в простыни, выгибаясь дугой. Это было совсем не похоже на вчерашнее — нетерпеливое, пьяное, отчаянное. Сейчас Чимин действовал медленно, со знанием дела, вылизывая каждую складочку, задерживаясь на головке, дразня языком уздечку. — Ты… ты когда научился так делать? — простонал Чонгук, вжимаясь затылком в подушку. — Губами дрочить — это врожденное, — пробормотал Чимин, не выпуская члена изо рта. Вибрация от его голоса прошла по всему телу Чонгука, и тот застонал громче.  — А все остальное — я много смотрел порно в ожидании, когда ты наконец заметишь, что я вырос. Чонгук хотел сказать что-то остроумное, но Чимин решил взять глубже, и все мысли вылетели из головы. Он кончил быстрее, чем планировал — через несколько минут, сдавленно матерясь сквозь зубы, заливая горло Чимина густой солоноватой жидкостью. Чимин проглотил, не моргнув глазом, и только потом отстранился, облизывая губы с неприличным удовлетворением. — У тебя вкус лучше, чем я представлял, — сообщил он, садясь на пятки. Чонгук лежал, раскинув руки, и пытался восстановить дыхание. Голова все еще болела, но теперь к этой боли примешивалось такое блаженство, что он был готов терпеть еще десять похмелий. — Иди сюда, — позвал он, раскрывая объятия. — Ты закончил? Теперь моя очередь. Чимин подполз, свежий и довольный, пахнущий утром и семенем старшего брата. Чонгук перехватил его, укладывая рядом, и провел ладонью по его животу, ниже, к уже твердому члену Чимина, который требовал внимания. — Я вчера так и не потрогал тебя как следует, — признался Чонгук, сжимая пульсирующую плоть.  — Ты сам кончил, пока я был внутри. Но я хочу… я хочу увидеть, как ты кончаешь от моих пальцев. Чимин закинул ногу ему на бедро, открываясь. Он тяжело дышал, следя за рукой Чонгука, которая спустилась ниже, к его входу — влажному, все еще размягченному от вчерашнего. — Гук, — простонал он, когда палец вошел внутрь без сопротивления.  — Гукки, да… Чонгук добавил второй палец, двигая ими медленно, находя ту точку, от которой Чимин вскрикивал и выгибался. Он видел, как его маленький брат — нет, не брат, его мальчик — рассыпается на части от простого прикосновения. И это пьянило сильнее любого алкоголя. — Нравится? — спросил он, нажимая на простату. Чимин закричал — резко, звонко. Его член дернулся, и струя спермы ударила Чонгуку на грудь, на подбородок, на губы. Чимин кончал долго, судорожно, сжимаясь вокруг его пальцев, и Чонгук не отводил взгляда от его лица — раскрасневшегося, мокрого от слез, красивого до невозможности. — Боже, — выдохнул Чонгук, когда Чимин обмяк.  — Ты самый красивый, когда кончаешь. Я хочу видеть это каждый день. Чимин слабо улыбнулся и провел пальцем по его губе, слизывая свою собственную сперму. — Будешь, — пообещал он.  — Теперь мы никуда друг от друга не денемся. Осенний дождь за окном постепенно стихал. В домике было тепло, пахло сексом и камином, а в углу на полу валялся плед, который больше никогда не понадобится. Они пролежали так еще час — сплетенные, мокрые, счастливые. Чонгук перебирал волосы Чимина, а Чимин чертил пальцем узоры на его груди. — Гук, — нарушил тишину Чимин.  — А ты и правда ничего не забудешь на этот раз? Чонгук усмехнулся. — Я теперь никогда ничего не забуду, Мин. Ты впаялся мне в память намертво. И не только в память, — он сжал ягодицу Чимина, что вызвало приглушенный смех. — Хорошо. — Чимин приподнялся на локте и посмотрел ему в глаза.  — Потому что мы только начали. У нас еще куча выходных. И дома. И в душе. И на кухонном столе. Я много лет мечтал о кухонном столе, кстати. — Ты невыносим, — простонал Чонгук, зарываясь лицом в его волосы. — Но ты же меня любишь. Чонгук замолчал на секунду. Потом глубоко вздохнул и прошептал в макушку: — Люблю. Больше жизни. На что Чимин, улыбнувшись самой своей сияющей улыбкой, ответил: — А я тебя больше А за окном, дождь уже перестал лить, как из ведра.