Ведьма и экзорцист.

В подвальном баре «У Лиса» было тесно от тел, дыма и гомона. Осенний дождь барабанил в заколоченное досками окошко под самым потолком, но внутри на это никто не обращал внимания. Горячий эль лился рекой, кости в углу грохотали по столу – стражники Мэтт и Дэн резались в азартную игру с парой торговцев, громко споря из-за каждого броска. Бард Ники Хеммик, взгромоздившись на бочку, терзал лютню и горланил что-то непристойное о рыцаре и дочке мельника, его никто не слушал, но всем было весело в этот вечер. Ваймак, хозяин, стоял за дубовой стойкой, старой, как сам город, и привычно протирал кружку, которая, казалось, служила ему верой и правдой с тех пор, как он оставил наёмничество и открыл этот трактир. Его перебитая в давней драке нога ныла к непогоде, но он не подавал виду. Рядом хлопотала Эбби, разносила горячее вино со специями, умудряясь не пролить ни капли даже в самой толпе людей. У очага, от которого волнами расходилось влажное тепло, расположилась разношёрстная компания завсегдатаев. Элисон Рейнольдс, аристократка, почему-то предпочитавшая это заведение собственному особняку с его шёлковыми простынями и вышколенной прислугой, лениво цедила вино из серебряного кубка. Его она приносила с собой, пить из глины ей не позволяло происхождение. Сет Гордон, её вечный спутник, мрачный стражник, представлявший в городе интересы епископа Рико Мореро, сидел напротив и смотрел в кружку так, словно та его лично оскорбила. Он не любил это место. Но Элисон оно пришлось по душе, а он ходил за ней хвостиком, у него не было права выбора в этом вопросе. Рядом, за отдельным столом, сидели двое рыцарей из южных земель – Жан Моро и Джереми Нокс – они негромко беседовали о чём-то своём. Жан, с иссиня-чёрными волосами, бледный до синевы, носил на шее амулет-оберег собственной работы и то и дело касался его пальцами, привычка, въевшаяся за годы. Он был лучшим артефактором, какого знал Орден, и самым молчаливым человеком, какого знал Джереми. Сам Джереми, его вечный спутник, улыбался легко и открыто, не обращая внимания на мрачность друга. Он подливал Жану эля, рассказывал какие-то пустяки и, кажется, был единственным в этом зале, кому было по-настоящему хорошо. Чуть дальше, почти в тени, сидела Рене – монахиня из монастыря Святого Отца. Её руки, сложенные на коленях, привычно перебирали чётки, но взгляд был устремлён на огонь. Она пришла сюда не проповедовать и не исповедовать. Иногда, сказала она как-то Ваймаку, душе нужно побыть среди живых, чтобы не разучиться чувствовать. Ваймак не спорил. Он вообще редко спорил с теми, кто платил серебром, а не обещаниями. Таких в трактире уважали. Аарон Миньярд, лекарь Ордена Экзорцистов, сидел за столом у стены и крошил хлеб на мелкие кусочки, пальцы двигались нервно, дёргано. Он то и дело бросал короткие взгляды на барную стойку, где сидел его брат, тот не отвечал на эти взгляды, не обращал внимание. Он вообще ни на кого не смотрел. Просто сидел, облокотившись спиной о стойку, и буравил глазами пространство перед собой. Его светлые, почти пепельные волосы были стянуты в короткий хвост на затылке, а на груди, поверх чёрной кожаной куртки, тускло блестел знак Ордена Экзорцистов – серебряная роза, пронзённая мечом. Он ничего не пил, ничего не ел. И видимо ждал кого-то важного. В это время Кевин Дэй, архивариус Ордена, устроился тут же, за барной стойкой, с неизменным дневником в потёртом кожаном переплёте. Его перо скрипело по бумаге, он записывал что-то, время от времени поднимая голову и оглядывая зал. Кевин всегда все записывал, сам по себе он был хранителем истории, и прекрасно знал: иногда самые важные вещи случаются неожиданно. Дверь отворилась. Сырой ветер ворвался в зал, заставив пламя свечей дрогнуть, но никто не обернулся. В «У Лиса» всегда кто-то входил и выходил, хлопанье двери было таким же привычным звуком, как звон кружек или бренчание лютни. Вошедший был закутан в длинный плащ из грубой шерсти, насквозь промокший под дождём. Капюшон скрывал лицо. Походка – лёгкая, пружинистая, почти звериная – была походкой человека, привыкшего передвигаться бесшумно и не привлекать внимания. Он прошёл через зал, лавируя между столами и не задев ни одного локтя, ни одного плеча. Сел в самом тёмном углу, спиной к стене – так, чтобы видеть вход. Незнакомец откинул капюшон. Рыжие волосы, мокрые от дождя, тускло загорелись в свете очага – осенний пожар, вспыхнувший на мгновение и тут же угасший. Лицо было острым, худым, с резкими скулами и упрямым подбородком. По левой щеке и шее, уходя под воротник грубой туники, змеились старые, застарелые ожоги – следы чьей-то жестокой и расчётливой руки. Глаза – пронзительно-голубые, ледяные, почти неестественного оттенка – смотрели на мир с выражением спокойного, фаталистичного принятия. Так смотрит человек, который уже умер столько раз, что перестал бояться смерти. Нил Джостен. Ведьма. Еретик. Беглый сын Мясника из Балтимора, которого Церковь разыскивала уже много лет, хотя на самом деле – много веков, просто не всем дано это знать. Впрочем, самого парня не знал почти никто. Для инквизиторов он был «Лисом» или «Шрамом» – опасным колдуном, чью голову оценили в триста золотых монет. Обычный человек мог прожить на такую всю свою жизнь ни в чем себе не отказывая, и детям бы тоже досталось. Он положил на стол два предмета. Первый – тяжёлый фолиант в переплёте из потемневшей свиной кожи, с металлическими застёжками, которые никогда не открывались при посторонних. Гримуар. Второй – хрустальный флакон с пробкой, внутри которого колыхалась прозрачная жидкость. Святая вода, освящённая в том самом монастыре Святого Отца, где сейчас работала Рене. Это было приглашение. Нил не прятался. Он выложил эти вещи так, словно они были самой обычной поклажей, как кружка эля или краюха хлеба. И никто не заметил. Никто не обернулся. Никто не вскрикнул и не выхватил меч. Почти никто. Где-то у барной стойки, в другом конце зала, Эндрю Миньярд медленно поднял взгляд. Он не шевельнулся. Не изменился в лице. Но что-то в воздухе дрогнуло, едва уловимо, как струна, которую тронули не пальцем, а дыханием. Их глаза встретились. По залу пробежала искра. В буквальном смысле, свечи на мгновение мигнули все разом, хотя сквозняка не было. Никто не обратил на это внимания. Никто, кроме Кевина, который поднял голову от дневника и замер с пером в руке и Рене, чьи пальцы на чётках остановились на мгновение, прежде чем продолжить движение. Для них двоих – для ведьмы и экзорциста – время остановилось. Это случалось не каждый год. Даже не каждое десятилетие. Иногда проходило пятьдесят лет, иногда семьдесят, иногда сто, прежде чем они снова встречались – в этом городе, в этом трактире, в этих телах, которые умирали и воскресали снова и снова. Иногда один из них не добирался до этой встречи. Иногда другой погибал раньше, от руки ли инквизиторов, от когтей ли демонов, от простой ли случайности, которой полна жизнь. Но сегодня – сегодня они оба были здесь. Сегодня цикл сделал очередной виток и привёл их в одну точку пространства и времени. И сегодня, как всегда в такие ночи, они не будут убивать друг друга. Таков был негласный уговор. Не правило, не клятва – просто ритм, которому они следовали веками. В ту ночь, когда они встречались здесь, они откладывали свои роли. Откладывали ненависть. Откладывали войну. На одну ночь, всего на одну, они становились не врагами, а... кем-то другим. Нил чуть заметно усмехнулся – уголком губ, почти неуловимо. Эндрю не изменился в лице, но его пальцы, до этого неподвижно лежавшие на стойке, чуть сжались. Единственный признак того, что он тоже заметил. Тоже узнал. Тоже ждал. Они не сказали ни слова. Им это было не нужно. Нил поднялся из-за стола первым. Эндрю соскользнул с высокого табурета одновременно с ним, их движения совпали с точностью до мгновения, словно были частью одного механизма. Они двинулись сквозь толпу, не глядя по сторонам, не прокладывая путь, люди расступались перед ними, не замечая этого. Кто-то отходил за очередной кружкой, кто-то наклонялся поднять упавшую кость, кто-то просто качался в такт музыке Ники и смещался ровно настолько, чтобы дать им пройти. Это не было магией – во всяком случае, не той магией, которую признавала Церковь. Это было что-то более древнее. Что-то вроде привычки мира уступать им дорогу, когда они наконец сходятся в этом безумном месте. Они встретились в центре зала. Между ними оставалось расстояние вытянутой руки. Нил стоял, чуть склонив голову набок, и в его ледяных глазах плясали отблески очага, а может быть, что-то другое. Эндрю стоял напротив, прямой, неподвижный, и его лицо было всё той же мраморной маской, что и всегда. Но что-то в нём изменилось. Что-то в самой глубине золотисто-ореховых глаз, что-то, что заметил бы только тот, кто знал его так же долго, как Нил. И начался танец. Это не было похоже на обычный танец. Ни на вальс, ни на менуэт, ни на деревенскую пляску. Скорее, на странный, ломаный ритуал, движения резкие, точные, полные скрытого смысла. Со стороны могло показаться, что они просто переступают с ноги на ногу, странно взмахивают руками, кружат вокруг друг друга без всякой системы. Но это и не была система. Это была история. Нил сделал шаг влево, Эндрю шаг вправо. Ведьма качнулся назад, экзорцист подался вперёд. Они двигались медленно, почти лениво, и каждый жест был словом. Каждый поворот – фразой. Каждое движение – воспоминанием. Вот Нил вскинул руку, и ладонь его на мгновение зависла у горла Эндрю, не касаясь. Это было воспоминание о первом яде, о стакане с отравленным вином, который он когда-то, много веков назад, поднёс экзорцисту. Тогда Эндрю не выпил, он никогда не пил то, что предлагал ведьмак. Но он запомнил этот жест, и теперь, в танце, он узнавал его. Эндрю перехватил запястье Нила – не грубо, но крепко – и заломил его за спину ведьмака ровно настолько, чтобы напомнить: когда-то, в другом веке, он выбил ему плечо этим самым движением. Тогда была драка. Настоящая. С кровью, с криками, с освящённым мечом и тёмными проклятиями. Сейчас это была игра. Сейчас это был флирт. - И на тебя насылал я проклятья, – прошептал Нил, когда они снова сошлись лицом к лицу. Его губы почти касались уха Эндрю, дыхание было горячим, как пламя, которое всегда тлело где-то у него под кожей, наследство от папаши. – Шрамы, что ты мне оставил, горят. - И пока я растворяюсь в объятьях, – ответил Эндрю ровным, ничего не выражающим голосом, но его пальцы скользнули по скуле Нила, там, где кожа была обезображена ожогами, – в стакане твоём растворяется яд. Нил коротко, лающе рассмеялся. Это был странный смех – смех человека, который забыл, как смеяться по-настоящему, но всё ещё помнил, зачем это нужно. - Ты предсказуем, ведьма. - произнёс Эндрю с оттенком давней, почти интимной насмешки. - А ты – нет. И это меня бесит. - Знаю. Они разошлись на шаг – и снова сошлись, словно в вальсе, которому не нужна музыка. Музыкой им был скрип половиц, гул голосов и далёкий перебор лютни, на которой Ники самозабвенно выводил новую мелодию. Никто не обращал на них внимания. Ваймак наливал эль очередному посетителю, прищурившись глядя на струю и следя, чтобы пена не перелилась через край. Эбби, проходя мимо с подносом, машинально обогнула танцующих, она даже не заметила, как сделала это движение, это вышло само собой. Мэтт и Дэн продолжали играть в кости. Парень как раз выбросил удачную комбинацию и радостно завопил, его пара же стукнула его по плечу, обзывая шулером, хотя они оба прекрасно знали, что ни один из них не стал бы жульничать против другого. Торговцы за их столом что-то возмущённо доказывали, но их уже никто не слушал. Элисон, покручивая в пальцах серебряный кубок, рассказывала Сету последние сплетни из Совета Лордов. Тот хмурился и кивал, но, кажется, думал о чём-то своём, его взгляд на мгновение задержался на танцующих – но лишь на мгновение. Мало ли кто танцует в «У Лисе» после полуночи. Жан Моро, впрочем, заметил. Его рука, лежавшая на столе, дрогнула. Он поднял голову, и его тёмные глаза – почти чёрные в полумраке таверны – остановились на ведьме и экзорцисте. Амулет на его шее слабо пульсировал – реагировал на магию, разлитую в воздухе. Джереми, сидевший рядом, проследил за его взглядом и тихо присвистнул. - Это те самые? – шёпотом спросил он. - Да, – так же тихо ответил Жан. Его голос, как всегда, был глуховатым и лишённым эмоций, но пальцы, касавшиеся амулета, чуть подрагивали. - Я думал, это легенда. - Тогда тебе нужно меньше думать. Джереми уже хотел спросить что-то ещё, но Жан покачал головой, и он замолчал. Они просто смотрели. Как и Кевин, чьё перо замерло над страницей. Он знал. Он знал эту историю лучше всех, он был её хранителем, он перечитывал хроники про них десятки раз, – но увидеть это своими глазами оказалось совсем другим. Впервые он не записывал, а просто смотрел. Рене подняла взгляд от чёток. Её ясные, спокойные глаза остановились на Ниле. Она помнила его мальчишкой – затравленным, загнанным, с переломанной душой. Она пыталась помочь ему тогда. Ей это почти удалось. Почти. Теперь он был здесь, и она видела, как он двигается в этом странном танце, и что-то в его лице, то, чего она никогда не видела при свете дня, – заставило её улыбнуться. Она ничего не сказала, просто вернулась к молитве. Но молитва теперь была другой. Аарон смотрел иначе. Он сидел, вцепившись в край стола побелевшими пальцами, и лицо его было смесью злости, непонимания и страха. Он знал, кто такой Нил Джостен. Знал, что по всем законам Ордена его брат должен был выхватить меч и убить эту тварь на месте. Но Эндрю не выхватывал меч. Эндрю танцевал. И это было неправильно. Это было безумно. Это было в духе Эндрю – делать то, что никто не ожидает, – но всё равно неправильно. Аарон сжал кулаки, но не двинулся с места. Что-то удерживало его. Может быть, страх перед братом. Может быть, любопытство. Может быть, то самое древнее правило, которое запрещало вмешиваться в танец. А танец продолжался. Движения становились всё быстрее, всё резче. Нил кружился вокруг Эндрю, и его плащ взметался крыльями, открывая худую, жилистую фигуру. Эндрю двигался экономно, почти скупо, но каждое его движение было наполнено силой. Они не касались друг друга – почти не касались. Иногда пальцы Эндрю проходили в волоске от лица Нила. Иногда ладонь Нила замирала в дюйме от груди Эндрю, там, где под кожаной курткой билось сердце. Они играли в убийство. Они флиртовали смертью. - Твои шрамы всё ещё болят? – спросил Эндрю, когда Нил, кружась, снова оказался спиной к его груди. Его ладонь легла на затылок рыжего ведьмака, пальцы запутались в мокрых от дождя волосах. - Постоянно, – Нил откинул голову назад, подставляя горло – жест, который от любого другого был бы знаком доверия. - Твои тоже? Вместо ответа Эндрю провёл большим пальцем по его шее – там, где когда-то, в тринадцатом веке, освящённый клинок рассёк кожу и мышцы до самого позвоночника. Нил тогда умер и воскрес через три дня. Как всегда. Шрам же остался – тонкая белая линия, почти незаметная среди ожогов, но Эндрю знал, где она. Он всегда знал. Нил вздрогнул. Не от боли. От памяти. - Тысячи лет мы с тобой, дорогая, – пробормотал он, глядя в потолок, но обращаясь к тому, кто стоял за его спиной. – Кружимся в танце взаимных убийств. - Будто бы вальс между адом и раем, – закончил Эндрю. Его голос был тихим, почти интимным. Они снова разошлись. И снова сошлись. Танец ускорялся, и вместе с ним ускорялись их воспоминания. Вот Нил упал на одно колено – и Эндрю занёс над ним невидимый меч. Это было в двенадцатом веке. Первая встреча. Первое убийство. Тогда Эндрю, молодой и яростный, верил в правоту Ордена. Он пронзил ведьму освящённым клинком и смотрел, как рыжие волосы окрашиваются кровью. А потом ведьма воскрес. И Эндрю понял, что этой войне не закончится никогда. Это будет их вечное противостояние. Вот Эндрю пошатнулся, схватившись за сердце и Нил, не касаясь, метнул в него сгусток тьмы. Это было в пятнадцатом веке, тогда Нил, загнанный и злой, сжёг экзорциста заживо. Он стоял и смотрел на пламя, и что-то в его груди – то, что он считал давно умершим, – сжалось от боли. Он не понял тогда, что это было. Теперь, спустя века, он знал. Они проживали свои смерти в танце, и на их лицах не было ни боли, ни ужаса. Только усталость. И что-то ещё – что-то, что посторонний мог бы принять за нежность, если бы нежность вообще была возможна между теми, кто убивал друг друга веками. - Моя дорогая, я всё ещё помню, – произнёс Эндрю, когда они снова оказались лицом к лицу. Его золотисто-ореховые глаза смотрели прямо в ледяные глаза Нила. – Хотя за сто лет, правда, можно забыть. - Если ты смотришь в глаза мне так томно, – усмехнулся Нил, и в его взгляде блеснуло опасное веселье, – значит, что здесь ничего нельзя пить. - Ты опять отравил моё вино? - Ты всё равно не пьёшь. - Не пью. Их лица оказались близко. Слишком близко. Нил чувствовал дыхание Эндрю – холодное, спокойное, как всё в этом человеке. Эндрю чувствовал жар, исходящий от Нила, – тот самый жар, который всегда тлел под кожей ведьмака, даже когда тот не колдовал. Это было пламя, которое никогда не гасло. Это было проклятие. Или дар. Смотря с какой стороны посмотреть. - Может, однажды попробовать снова, – прошептал Нил, глядя в глаза цвета тусклого золота. – Нам... чуть подольше потанцевать. - Это опасное предложение. - Ты боишься опасности, экзорцист? - Я ничего не боюсь. Я просто помню, чем это заканчивается в прошлый раз. - А что, если в этот раз будет иначе? Эндрю не ответил, он просто смотрел. А Нил медленно, очень медленно – так, чтобы Эндрю мог отстраниться в любой момент, – поднял руку и коснулся его лица. Кончики пальцев прошлись по скуле, по линии челюсти, по уголку губ. Кожа Эндрю была холодной, но он не отстранился. Он стоял неподвижно, позволяя ведьмаку касаться себя, и для него это было больше, чем любой договор. Больше, чем любое перемирие. Это было доверие – то самое, которого между ними не могло быть по определению. - Ведь мы оба знаем волшебное слово, – сказал Нил, понижая голос почти до шёпота. – Но захотим ли мы его сказать? Волшебное слово. То самое, которое могло разорвать круг. «Останься». Оно было записано на последней странице гримуара. Оно было выгравировано на внутренней стороне амулета, который Эндрю носил на груди, – работы Жана Моро, лучшего артефактора в этих землях. Они оба знали это слово. Знали уже много веков. И ни один из них никогда его не произносил. Потому что сказать «останься» означало признать, что ты хочешь, чтобы другой был рядом. А это было страшнее любых проклятий. Страшнее любых мечей. Страшнее самой смерти. - Не сегодня, – сказал Эндрю. - Не сегодня, – согласился Нил. И тогда Эндрю наклонился и поцеловал его. Это было коротко. Жёстко. Почти грубо. Их зубы столкнулись - оба не умели целоваться нежно, у обоих за плечами были века войны, а не любви, и эта неуклюжесть была правильной, была настоящей, как всё между ними, что не требовало притворства. Губы Эндрю были холодными, как осенний дождь за окном, как мраморное спокойствие его лица, как всё, что он позволял миру увидеть. Губы Нила - горячими, с привкусом гари, которая никогда не гасла у него под кожей. Это сочетание льда и пламени было болезненным, отрезвляющим и одновременно пьянящим сильнее любого вина, которое Эбби когда-либо варила в этом трактире. Вкус был солёным от дождя, всё ещё каплями стекавшего с волос Нила, и горьковатым от святого ладана, которым, казалось, насквозь пропиталась кожаная куртка Эндрю - вечный спутник экзорциста, благословлённая и проклятая одновременно. К этому примешивалось что-то ещё, что-то тёмное, едва уловимое: дыхание тёмной магии, которая всегда жила в Ниле, но в этот она момент не жгла, а просто была - как напоминание о том, что им не стоит забывать кто они друг другу. Нил вцепился пальцами в плечи Эндрю, сжимая чёрную кожу куртки так, словно это был единственный якорь в мире, где всё остальное давно потеряло смысл. Под пальцами чувствовалась жёсткая, вываренная в соли и воске кожа, тёплая от тела, но всё равно чужая, защитная - как и всё в Эндрю. Тот в ответ запустил руку в его рыжие, мокрые волосы и сжал их в кулак, не больно, но властно, так, как держат что-то ценное, что боишься выпустить. Нил почувствовал это давление на затылке и не стал вырываться, наоборот, чуть подался вперёд, углубляя поцелуй, позволяя себе на одно короткое мгновение забыть, что завтра они снова станут врагами. И где-то на краю сознания, в том уголке, который ещё не разучился удивляться, Нил подумал, что это самое лучшее, что случалось с ним за последние триста лет. Не убийство, не воскрешение, не очередная победа в бесконечной войне. А этот поцелуй - неловкий, жёсткий, солёный от дождя и пахнущий ладаном. Они отстранились. В зале всё так же гремели кружки и голоса. Ники всё так же бренчал на лютне, Мэтт и Дэн всё так же спорили из-за костей, Элисон всё так же смеялась над какой-то колкостью Сета. Никто не обернулся. Никто не ахнул. Никто не замер. Только Кевин на мгновение прикрыл глаза, словно запоминая этот момент для своих хроник, Жан коснулся амулета на шее, чувствуя, как тот пульсирует в такт чему-то огромному и древнему, Рене улыбнулась, не поднимая головы, а Аарон до боли сжал челюсти. Эндрю и Нил стояли в центре зала, глядя друг на друга. Их танец закончился. Но ночь ещё только начиналась. - Ты всё ещё предсказуем, – сказал Эндрю, и его губы чуть дрогнули – почти улыбка. - А ты всё ещё невыносим, – ответил Нил, и его глаза смеялись. - Взаимно. Они сели за стол в том самом тёмном углу, откуда Нил начал свой путь. Гримуар и святая вода так и лежали на столе – нетронутые, ненужные. Ваймак, проходя мимо со своим вечным полотенцем, поставил перед ними две кружки – горячее вино со специями, фирменный рецепт Эбби, и ушёл, ничего не сказав. Нил взял кружку, поднёс к губам, сделал глоток. Эндрю не двинулся. - Не отравлено, – сказал Нил. – Сегодня – нет. - Знаю, – ответил Эндрю, но всё равно не притронулся к вину. - Ты вообще когда-нибудь пробовал? - Пробовал что? - Её вино. Эбби варит его уже много лет. Оно хорошее. - Я не пью. - Да, ты говорил. Сто лет назад. И двести. И триста. - И ещё сто раз до этого. Ты на удивление плохо запоминаешь информацию для бессмертной ведьмы. - А ты на удивление последователен для бессмертного экзорциста. Эндрю фыркнул – это был звук, похожий на смех, но не совсем. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Нила долгим, изучающим взглядом. Другой ответил тем же, в глубине его голубых глаз, в которых Эндрю иногда хотел утонуть бесповоротно, плясали самые настоящие чертята. Они сидели так несколько минут – просто глядя друг на друга, – и это молчание стоило больше, чем любые слова. - Ты останешься? – спросил наконец Эндрю. И тон его был таким же ровным, как всегда, но вопрос прозвучал иначе. Это был не тот вопрос. Не волшебное слово. Просто вопрос на одну ночь. - До рассвета, – кивнул Нил. – А потом? - А потом, – Эндрю пожал плечами, – как обычно. - Убивать друг друга? - Убивать друг друга. Нил вздохнул и подпёр голову рукой. Он выглядел усталым. По-настоящему усталым – той усталостью, которая копится не днями и не годами, а веками. Эндрю тоже выглядел усталым, хоть и не показывал этого, его лицо оставалось всё той же мраморной маской, но под глазами залегли тени, а плечи, обычно расправленные, чуть опустились. - Может, в следующий раз, – сказал Нил. – Когда встретимся снова. Может, попробуем?.. - Ты веришь, что это возможно? - Я верю, что мы оба устали. И ты не меньше моего. Эндрю долго смотрел на него. Очень долго. Так долго, что свеча на столе успела оплыть на полдюйма. Потом он взял со стола хрустальный флакон со святой водой – тот самый, который Нил выложил, когда пришёл, – повертел его в пальцах и поставил обратно. - В следующий раз, – сказал он. – Может быть. - Может быть, – согласился Нил. И это «может быть» прозвучало почти как обещание. Таверна постепенно пустела. Мэтт и Дэн, закончив игру и обменявшись последними шутками, накинули плащи и вышли в дождливую ночь. Дэн на прощание кивнула Ваймаку, Мэтт хлопнул по стойке ладонью – мол, до завтра. Торговцы, проигравшие в кости, удалились ещё раньше, ворча и пересчитывая оставшуюся мелочь. Элисон допила вино, поставила серебряный кубок в сумку (она не доверяла мытьё посуды никому, даже Эбби) и поднялась. Сет встал следом, мрачный, как туча. Они поднялись наверх, у Элисон была постоянная комната, лучшая в «У Лисе», с настоящей кроватью и окном, выходящим не на помойку, а во внутренний двор. Жан и Джереми задержались дольше. Светловолосый рыцарь, кажется, хотел подойти и заговорить – его разбирало любопытство, он всегда был общительным и открытым, не в пример своему спутнику. Но Жан удержал его за рукав и покачал головой. Не сегодня. Не сейчас. Они тоже поднялись наверх. Рене ушла последней из их компании. Она прошла мимо стола, за которым сидели Нил и Эндрю, и на мгновение остановилась, её рука легко коснулась плеча Нила, благословляющий жест, почти незаметный. - Будь осторожен, – сказала она тихо. - Я всегда осторожен, – ответил Нил, не поворачивая головы. - Нет. Но сегодня постарайся. Она ушла. Её тёмная ряса мелькнула у двери и исчезла в ночи. Ники, который к тому времени уже охрип и устал бренчать на лютне, свернулся калачиком на лавке у очага. Его лютня лежала рядом, и он обнимал её во сне, как любимого человека. Ваймак, проходя мимо, набросил на племянника старое одеяло и пробормотал что-то неразборчивое – то ли ругательство, то ли благословение. Кевин остался, он сидел за барной стойкой, низко склонившись над дневником, и быстро писал. Его перо летало по странице, оставляя ровные строчки на латыни – языке, на котором велись все хроники Ордена. Он знал, что этого никто не прочтёт – по крайней мере, не в ближайшие сто лет. Но он должен был записать. Он был хранителем. Это была его работа. Аарон тоже не ушёл, хотя несколько раз порывался сделать это. Он сидел в своём углу, мрачный и злой, и смотрел на брата. Эндрю не обращал на него внимания. Он вообще редко обращал на Аарона внимание, если тот не лез под руку. Близнец в конце концов встал, резко отодвинув стул, и вышел, хлопнув дверью. В зале остались только Ваймак за стойкой, Эбби, убиравшая посуду, спящий Ники, строчащий Кевин – и двое в углу, Ведьма и экзорцист. - Закрываемся, – объявил Ваймак, хотя в зале почти никого не было. – Эбби, оставь посуду до утра. Эти двое пусть идут наверх, комната в конце коридора свободна. - Я заплачу, – заметил Нил. - Ты платишь тем, что не сжигаешь мой трактир, – парировал Ваймак. – И не убиваешь экзорцистов на моём пороге. Это достаточная плата. Идите спать. Эндрю поднялся без слов и направился к лестнице. Нил, чуть помедлив, взял со стола гримуар и флакон – привычка, от которой он не мог избавиться даже в эту ночь, – и пошёл следом. Комната была маленькой, под самой крышей. Скошенный потолок нависал над кроватью так низко, что встать в полный рост можно было только у двери. Оконце выходило на восток – Ваймак знал, какую комнату давать. За окном шумел дождь, но здесь, под крышей, было сухо и почти уютно. На кровати лежало грубое, чистое одеяло – Эбби постаралась. На столе горела одинокая свеча. Нил сел на кровать и стянул мокрый плащ. Эндрю остался стоять, прислонившись спиной к дверному косяку. Между ними снова повисло молчание, но теперь оно было другим. Более мягким. Почти мирным. - Ты не будешь спать? – спросил Нил. - Я сплю только тогда, когда уверен, что меня не убьют. - Сегодня ты в безопасности. - Я никогда не в безопасности. Даже с тобой. Особенно с тобой. Нил хмыкнул и лёг, закинув руки за голову. Его рыжие волосы разметались по подушке, и в свете свечи они действительно были похожи на пламя – живое, дышащее, но послушное. - Я не убью тебя до рассвета, – сказал он. – Я же обещал. - Ты много чего обещал за эти годы. - И многое выполнял. С этим Эндрю не стал спорить. Он отошёл от двери и сел на пол, прислонившись спиной к кровати так, чтобы видеть и дверь, и окно. Привычка, выученная на собственном опыте. - Холодно, – заметил Нил через некоторое время. - Ты ведьма. Согрейся. - Я и так горячий. Это тебе холодно. Действительно, от Эндрю всегда исходил холод. Не физический – физически он был таким же человеком, как все, – но что-то в нём было ледяное. Нил чувствовал это кожей. Он чувствовал это всегда, с их самой первой встречи. - Иди сюда, – сказал он, не поворачивая головы. Эндрю не шевельнулся. - Я не кусаюсь. Сегодня – нет. - Ты всегда кусаешься. Буквально. - Это было один раз. - Три раза. Я считал. Нил тихо рассмеялся – тем самым лающим смехом, который был единственным, что у него осталось от способности смеяться. Сегодня в этом смехе было меньше горечи. Меньше яда. Эндрю помедлил ещё минуту. Потом поднялся с пола и лёг на кровать – с краю, на спине, глядя в потолок. Между ними осталось расстояние в ладонь, ровно столько, чтобы не касаться, но чувствовать тепло друг друга. - Ты знаешь, что это безумие? – спросил Эндрю. - Знаю. - Ты знаешь, что завтра мы снова будем врагами? - Знаю. - И ты всё равно здесь. - Как и ты, – Нил повернул голову и посмотрел на профиль Эндрю – острый, бледный, совершенный в своей мраморной неподвижности. – Ты тоже здесь, экзорцист. Лежишь в одной постели с ведьмой. Что сказал бы твой Орден? - Мой Орден может идти в ад. - О, они бы точно не одобрили такую лексику. - Мне плевать. Нил улыбнулся. Почти по-настоящему. Он снова повернулся к потолку и закрыл глаза. - Ты ведь придёшь снова? – спросил он тихо. – Когда-нибудь. Через десять лет. Через пятьдесят. Через сто. Когда цикл сделает ещё один круг. Молчание. - Эндрю. - Ты задаёшь слишком много вопросов, ведьма. - Это не ответ. Ещё более долгое молчание. Такое долгое, что Нил уже подумал, что Эндрю заснул или просто решил проигнорировать вопрос. Но потом раздался голос, тихий, ровный, почти без интонаций: - Приду. Куда я денусь, - он помолчал и добавил чуть тише, с тенью улыбки: - Ведьма. И впервые за тысячи лет Нил Джостен, Вечный Лис, улыбнулся по-настоящему, не криво, не саркастично, а открыто и спокойно, как человек, который получил то, чего не ждал, но что было ему отчаянно нужно. - Хорошо, – сказал он. – Я тоже приду. Свеча догорела, за окном шумел дождь, внизу, в пустом зале, Ваймак запер дверь на засов и погасил последнюю лампу. Ники похрапывал на лавке, обнимая лютню, Кевин наконец отложил перо и закрыл дневник. А Аарон, мокрый и злой, шагал по улицам к казармам Ордена. В маленькой комнате под крышей Ведьма и Экзорцист спали рядом, плечом к плечу, не касаясь, но чувствуя присутствие друг друга. Они не давали обещаний. Они не говорили волшебного слова. Они просто были здесь, в эту ночь, в этом теле, в этом времени. И этого было достаточно. Рассвет застал их врасплох. Серый, дождливый, просачивающийся сквозь мутное стекло оконца. Нил проснулся первым, привычка, выработанная годами беготни от инквизиторов. Он сел на кровати и посмотрел на Эндрю. Тот лежал всё в той же позе, на спине, руки по швам, лицо неподвижное. Но глаза были открыты. - Давно не спишь? – спросил Нил. - Давно. - Почему не разбудил? - Тебе нужно было отдохнуть. Нил моргнул. От Эндрю Миньярда, экзорциста, человека, который убивал его снова и снова на протяжении веков, это прозвучало... странно. Почти заботливо. Но Нил знал, что не стоит это комментировать, они редко говорили друг другу такие фразы. Вместо этого он встал, накинул плащ и взял со стола гримуар, флакон со святой водой он оставил в качестве жеста, или сувенира, или просто потому, что тот был ему не нужен. - До следующего раза? – спросил он, стоя у двери. - До следующего раза, – ответил Эндрю, не вставая с кровати. - Постарайся не умереть до него. - Это ты постарайся. Ты умираешь чаще. - Это потому что я интереснее живу. Эндрю фыркнул. Нил улыбнулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Он спустился вниз. В зале уже хлопотала Эбби, разжигая очаг, Ваймак стоял за стойкой и наливал кому-то эль, было ещё раннее утро, а в «У Лисе» уже находились желающие выпить. - Уходишь? – спросил Ваймак, не поднимая головы. - Да. - Надолго? - Как получится. Может, на десять лет. Может, на пятьдесят. Ваймак кивнул. Он знал. Он всегда знал. - Иди, – сказал он. – И возвращайся. Трактир без тебя скучный. Нил усмехнулся, накинул капюшон и вышел в серое, дождливое утро. За его спиной осталась таверна «У Лиса», прокуренная стойка, спящий Ники, Кевин со своими хрониками, Аарон со своей злостью, и двое южных рыцарей, которые видели то, что считали легендой. И где-то наверху, в маленькой комнате под крышей, лежал экзорцист, который смотрел в потолок и думал о том, что, возможно – только возможно, – когда-нибудь они попробуют снова. Чуть подольше потанцевать. А пока танец продолжался. И будет продолжаться, пока ведьма и экзорцист кружат в своём бесконечном вальсе между адом и раем. Убивая друг друга. Встречаясь снова. И снова. И снова. Тысячи лет.