Эйфория

Кабинет мистера Джека встречал Се Ляня той же безысходной серостью, что и каждую неделю на протяжении года. Стены, выкрашенные в цвет мокрого асфальта, давили сдержанным спокойствием больничной палаты. Тяжелые портьеры цвета высохшей крови были задернуты так плотно, что ни один луч не смел нарушить искусственный полумрак единственной настольной лампы с абажуром цвета топленого молока. В углу увядал фикус в потрескавшемся горшке — его коричневые листья опадали на старый персидский ковер с вытертым до нитей узором. Письменный стол из темного дуба лоснился от времени, храня на себе невидимые следы чужих слез, а кожаное кресло скрипело при каждом движении, словно старые кости. Запах здесь был особый — смесь дешевого кофе, пыли и антисептика, которым мистер Джек методично протирал ручки дверей каждое утро. Се Лянь сидел на продавленном диване цвета хаки, поджав под себя ноги, и смотрел в одну точку на противоположной стене, где чья-то детская рука выцарапала слово «помоги» — едва заметное, но не стертое до конца. Он ходил сюда не потому, что хотел. Лучший друг — Ши Цинсюань, вечно взъерошенный, с вечно звенящей в кармане мелочью и вечно горящими глазами праведника — заставил его, вытащил, буквально волоком, из того дерьма, в которое жизнь окунула Се Ляня с головой. Ши Цинсюань знал всё. Слишком много, слишком страшно, слишком подробно. Он знал, как в школьные годы Се Лянь, вернувшись домой после футбольной тренировки, нашел их — родителей. Они висели в гостиной на старой люстре, которую мать так любила. Ему было пятнадцать. Тела еще качались. Отец в помятом костюме, мать в любимом шелковом халате — их лица были спокойными, почти умиротворенными, словно они наконец-то уснули. Се Лянь тогда не закричал. Не заплакал. Просто стоял на пороге, пока соседи не вызвали полицию. После этого мир стал пресным, бесцветным, как кипяченая вода. Дальше были годы, которые хотелось выжечь из памяти каленым железом. Он познакомился с плохой компанией — люди с пустыми глазами и золотыми цепями на шеях, они пахли перегаром и фальшивой заботой. Его подсадили на тяжелые наркотики сначала как на «лекарство от тоски», потом как на единственный способ чувствовать что-то кроме пустоты. Ему нужна была работа — нищенская стипендия в колледже, который он посещал механически, не запоминая ни лиц, ни имен, не выдерживала даже минимальных счетов. И его устроили. Куда? В какой-то подпольный бар, о котором нормальные люди говорили только шепотом, а лучше — никогда. Там не было окон, только красный свет и запах чужой крови. Се Ляня качали наркотой до состояния тряпичной куклы, а потом делали то, что нормальные люди не делают даже с животными. Издевались. Насиловали. Швыряли деньги в лицо — грязные купюры, которые падали на грязный пол, а Се Лянь не мог их подобрать, потому что тело не слушалось. Он подписал договор — не помнил когда, не помнил как, помнил только буквы, пляшущие перед глазами, и чужой смех. Контракт был кабальным, долги росли как снежный ком, уйти не получалось — охрана выбивала ребра за каждую попытку. А потом появился Ши Цинсюань. Два года назад совершенно случайно — в аптеке, где Се Лянь дрожащими руками отсчитывал мелочь на очередную дозу, понимая, что уже не остановится. Ши Цинсюань узнал его. Когда-то они учились в одной школе — яркий, звонкий, вечно в центре внимания. Теперь Се Лянь смотрел сквозь него, и взгляд был стеклянным, как у разбитой куклы. Ши Цинсюань выкупил его. Не навсегда — выкуп был огромен, Се Лянь всем нравился, он был красивым той болезненной, гибельной красотой, за которую мужчины готовы платить любые деньги. Черные волосы, когда-то блестящие, а теперь тусклые и спутанные, падали на бледное лицо с острыми скулами и синими тенями под глазами. Глаза — цвета темного янтаря, глубокие, как колодцы, бездонные, в них когда-то жил смех, а теперь — только усталость. Тонкие запястья, на которых легко прощупывались все кости, губы с бледно-розовым оттенком, стиснутые в вечной немой мольбе. Фигура — высокая, стройная, с удивительно изящной линией шеи и длинными пальцами аристократа, которые теперь постоянно дрожали. Даже сломленный, грязный, с синяками на теле, он оставался нечеловечески прекрасным — как умирающий ангел на гравюре старого мастера. Ши Цинсюань вытащил его из того ада, оплатил первые этапы реабилитации, дал крышу над головой — маленькую квартиру на окраине, где пахло старыми книгами и остатками свободы. Казалось, жизнь начала налаживаться. Но зависимость не прекращалась. Се Лянь срывался снова и снова. Секс под наркотиками вызывал ту нереальную, искусственную эйфорию, которая возвращала его в единственное безопасное место, которое он знал, — в прошлое. В те времена, когда родители были живы. Мать пекла яблочный пирог по воскресеньям. Отец учил его завязывать галстук перед школьной линейкой. В школьные годы, с их аккуратно подстриженными газонами, свежими булочками в столовой и предательски чистым небом над головой. Особенно — один мальчик. Он был невероятно красив. Се Лянь запомнил его навсегда — в тот день, когда солнечный луч пробился сквозь пыльные окна старого спортзала и упал на его лицо. Саньлан. Саньлан, чьи глаза были чудом природы — гетерохромия, один глаз абсолютно черный, как безлунная ночь, холодный, непроницаемый, а второй — светло-карий, почти золотистый, как топленый мед на солнце. Волосы черные, как смоль, падали на плечи гладкими прядями, иногда — собранные в небрежный хвост, из которого вечно выбивались непослушные локоны. Его улыбка была редкой, но когда она появлялась — на свет появлялась вся вселенная. Он носил черную кожаную куртку, из-под которой виднелась белая футболка, и всегда пахло от него озоном перед грозой — свежестью и чем-то диким, необузданным. Как-то на школьном дворе Саньлан защитил Се Ляня от старшеклассников, а потом просто молча протянул ему леденец — клубничный, в красной обертке. Се Лянь хранил эту обертку три года, пока ее не выстирала мать. Но действие препарата заканчивалось — и сказка рассыпалась. Серый свет кабинета мистера Джека возвращался с утроенной силой. Саньлан исчезал, как утренний туман. Родители оставались мертвы. Тело болело, требовало, ломало изнутри. И Се Лянь сидел сейчас, поджав ноги, на продавленном диване, а мистер Джек — лысеющий мужчина с очками в толстой оправе и бесконечным блокнотом — что-то спрашивал своим ровным, убаюкивающим голосом. — Как вы себя чувствуете на этой неделе, Се Лянь Он открыл рот, чтобы ответить привычное «нормально», но посмотрел на фикус — у фикуса упал еще один лист. На ковер. На вытертый до нитей узор, который напоминал ему глаза Саньлана — такие же нечитаемые, такие же непонятные. «Ничего не изменилось», — подумал Се Лянь. Вслух же он сказал: — Я хочу домой. Он не уточнил, куда именно. В ту маленькую квартиру с книгами и запахом свободы. Или в детство, в тот солнечный день, когда Саньлан дал ему клубничный леденец. Мистер Джек, конечно, решил, что речь о квартире. Он всегда решал не то. Мистер Джек отложил ручку — та с глухим стуком коснулась промокашки, оставив маленькую чернильную кляксу, похожую на сжатый кулак. Он долго смотрел на Се Ляня поверх очков, а потом спросил тем самым ровным, почти гипнотическим голосом, который должен был внушать спокойствие, но почему-то внушал только тошноту: — Се Лянь, как вы боретесь с зависимостью на этой неделе? Вопрос повис в воздухе — тяжелый, липкий, как старая паутина. Се Лянь моргнул. Дважды. Трижды. В уголке глаза дернулся крошечный нерв — он всегда дергался, когда тема заходила слишком далеко. Как он борется? Никак. Он перестал бороться где-то полгода назад. Может, семь месяцев. Может, целую вечность. Просто перестал. Как перестают ждать автобус, который никогда не приедет. Он открыл рот, собираясь сказать что-то привычное, дежурное, но во рту пересохло, язык показался куском наждачной бумаги. Единственное, что еще заставляло его дышать — это Ши Цинсюань, который был рядом всегда. Громкий, нелепый, вечно путающий носки и забывающий выключить чайник. Ши Цинсюань, который каждое утро врывался в квартиру с криком «Подъем, соня!» и пакетом теплых пончиков, присыпанных сахарной пудрой. Ши Цинсюань, который периодически делал что-то настолько идиотское — например, надевал свитер наизнанку или пытался рассказать анекдот, забывая панчлайн, — что Се Лянь невольно, против воли, против всей тяжести мира, начинал улыбаться. Сначала уголки губ дрожали, потом распрямлялись, и на бескровном лице появлялось нечто, отдаленно напоминающее человеческую радость. Эти улыбки были короткими, как вспышки фотоаппарата, но Ши Цинсюань коллекционировал их, как драгоценности. «Видел-видел! Ты улыбнулся! Я засчитал!» — кричал он, подпрыгивая, и от его энтузиазма хотелось улыбнуться снова. Но сегодня мистеру Джеку не стоило об этом знать. Се Лянь молчал так долго, что тишина стала осязаемой — её можно было резать ножом, можно было намазывать на хлеб. Наконец он выдавил: — Нормально. Мистер Джек покачал головой — медленно, почти траурно. Он видел, что сегодня Се Лянь мрачнее обычного. Тени под глазами стали глубже, будто кто-то прошелся по лицу угольным карандашом. Пальцы — нервно теребящие край свитера, бесконечно, навязчиво. И запах — едва уловимый, но от него у Джека зачесалось в носу: смесь пота, несвежего постельного белья и чего-то кислого, химического. Он не стал давить. — Хорошо, Се Лянь. Мы закончим на сегодня. Приходите в среду. Се Лянь кивнул, поднялся, взял пальто — тонкое, весеннее, хотя на улице еще дули холодные ветры. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Лифт не работал, как обычно, и он спустился по лестнице пешком — ступенька за ступенькой, считая их, механически, как робот. Город встретил его апрельским маревом. Весна в этом году выдалась ранней — деревья уже покрылись липкой зеленью, в скверах распустились крокусы, фиолетовые и желтые, похожие на маленькие бокальчики. Мимо пробежала девочка с мороженым — рожок с голубым шариком, она смеялась, запрокинув голову. На скамейке целовалась парочка — парень заправлял девушке прядь за ухо, и она щурилась от солнца, счастливая, беззаботная. В воздухе пахло талым снегом, мокрой корой и чем-то сладким — наверное, с лотка продавали вафли. Воробьи купались в луже, оставшейся после недавнего дождя, поднимая фонтанчики брызг. Се Лянь смотрел на это всё стеклянными глазами, но не чувствовал ничего. Картинка была чужой — как фильм на иностранном языке без субтитров. Он видел движение, слышал звуки, но смысл ускользал. Вместо радости — пустота. Вместо нежности — бетонная плита на груди. Весна цвела вокруг, но для него она оставалась такой же серой, как кабинет мистера Джека. Он бездумно бродил по улицам — мимо витрин с манекенами в пастельных пальто, мимо уличных музыкантов, играющих что-то джазовое, мимо старушки, которая кормила голубей — крошки разлетались по ветру, как маленькие снежинки. Ноги несли его сами, без карты, без цели. К ночи, когда небо затянуло синевой, а фонари зажглись тусклым оранжевым светом, Се Лянь вернулся в свою маленькую квартиру. В прихожей пахло тишиной. Он прошел на кухню, открыл верхний шкафчик — там, за банкой с рисом, лежал небольшой целлофановый пакетик. Белый порошок был мелким, как мука высшего сорта. Се Лянь действовал механически, на автомате: достал ложку, нагрел, добавил воды, втянул в шприц. Процесс был таким же привычным, как почистить зубы. Жгут на плечо, вена — тонкая, синяя, уже вся в следах. Укол. Теплая волна разлилась по телу, как горячее молоко. Он замер на несколько секунд, закрыв глаза, позволяя веществу сделать свою работу — стереть реальность, заменить её чем-то сладким и нереальным. Потом он оделся — в любимую черную рубашку с длинными рукавами, чтобы скрыть следы, и джинсы, облегающие бедра. Вышел на улицу, почти не чувствуя ног. Ноги были ватными, но это даже приятно — словно идешь по облакам. В ближайшем квартале горела вывеска «Эдем» — неоновая, фиолетовая, с алым ободком. Се Лянь толкнул тяжелую дверь, и его накрыло. Бар оказался не убитым. Совсем наоборот — внутри было красиво, даже роскошно, той самой порочной роскошью, от которой кружится голова. Мраморные полы блестели, как зеркало, отражая сотни маленьких лампочек, развешанных на потолке — они мерцали звездным дождем. Стены были обиты темно-синим бархатом, в котором тонули звуки. Барная стойка из черного оникса тянулась вдоль всего зала — за ней выстроились рядами бутылки с жидкостями всех оттенков: янтарные, рубиновые, изумрудные. В углу стояла клетка с живыми попугаями — яркие птицы перекрикивали музыку, и от этого казалось, что ты попал в тропический сон. Музыка была громкой, глубокой — басы вибрировали в грудной клетке, как второе сердце. В воздухе пахло дорогим парфюмом, табачным дымом и карамелью — у дальней стены кто-то дегустировал ликеры с десертами. Се Лянь сел за стойку — высокий стул из красного дерева был мягким и удобным. Бармен оказался молодым парнем с татуировкой в виде змеи на шее — та выползала из-за воротника рубашки, касаясь языком мочки уха. Он улыбнулся профессиональной улыбкой, блеснув пирсингом в языке. — Что будете? — Виски. Бутылку. Бармен на мгновение замер, но кивнул — клиент здесь король, даже если заказывает бутылку на одного. Он поставил перед Се Лянем тяжелое стекло с янтарной жидкостью, плеснув немного в стакан — для приличия, для ритуала. Лед звякнул о стенки хрусталя, как маленький колокольчик. Бармен начал было рассказывать что-то — о новом сорте, о скидках по вторникам, о погоде за окном, — но Се Лянь поднял прозрачный взгляд, и в этом взгляде было столько ледяной вежливости, что бармен осекся на полуслове. — Заткнись, пожалуйста, — тихо сказал Се Лянь, взял стакан и сделал первый глоток. Виски обжег горло, прокатился вниз горячей волной, соединяясь с тем, что уже пульсировало в крови. Алкоголь и наркотики встретились в его теле, как старые любовники — узнали друг друга, обнялись, начали свой опасный танец. Комната слегка поплыла — краски стали ярче, музыка — глубже, ощущения — острее. Се Лянь прикрыл глаза, и в темноте за веками расцвели воспоминания: школьный двор, запах скошенной травы, и Саньлан — невероятный, с разными глазами, протягивающий клубничный леденец. Губы Се Ляня тронула призрачная улыбка — не для этого мира, а для того, другого, где он был счастлив. Он не заметил, кто подсел к нему. А может, заметил, но ему было всё равно. Чья-то рука легла на талию — широкая, горячая ладонь, пальцы, сжимающие ткань рубашки. Кто-то дышал ему в ухо — кисло-сладкий запах дорогого виски, хриплый шепот, слова, которые не имели значения. Се Лянь не сопротивлялся. Зачем? Сопротивление требует сил, а у него не было даже на то, чтобы открыть глаза. Он позволил вести себя — куда-то в сторону, прочь от стойки, мимо танцпола, где мелькали цветные пятна тел. Кто-то целовал его в шею — быстро, жадно, оставляя мокрые следы. В углу, возле колонны, его прижали к стене — холодная поверхность проникла сквозь рубашку, заставив спину выгнуться. Губы нашли его губы — грубые, настойчивые, и Се Лянь отвечал — не потому что хотел, а потому что тело помнило алгоритм, помнило, что делать, когда тебя целуют. Язык, зубы, прикусы нижней губы до крови. Руки скользили по его бедрам, сжимали ягодицы, тянули джинсы вниз. — Идем, — прошептал кто-то. — Со мной. Там будет лучше. Се Лянь кивнул. Ему было всё равно, где «там». Телефон остался в кармане пальто, брошенного на стуле у стойки. Сначала пришло сообщение — Ши Цинсюань писал: «Ты где? Есть пончики с вишней, твои любимые». Потом еще одно: «Серьезно, Лянь, ответь». Потом звонок. Пропущенный. Еще один. Пять. Десять. Экран засветился десятками уведомлений, но вибрация тонула в музыке — жалкий комариный писк в океане басов. Се Ляня куда-то тащили — коридор, обтянутый кожей, еще один поворот, лифт, кнопка с цифрой «7». В лифте его снова поцеловали — уже более нагло, зажимая к стене зеркал. В зеркале он видел свое отражение — бледное, с распухшими губами, глаза полузакрыты, волосы растрепаны. И чужое лицо у плеча — мужское, волевое, с короткой стрижкой и тяжелой челюстью. Не Саньлан. Конечно, не Саньлан. Никогда больше не Саньлан. Дверь захлопнулась с глухим щелчком — автоматический замок встал на место, отрезая путь назад. Се Лянь огляделся: номер был большим, с мягким ковром, на котором вязались узоры меандров, с огромной кроватью под белым балдахином — легкая ткань колыхалась от сквозняка, как призрачный парус. В углу горел торшер, отбрасывая янтарный свет на стены, обитые шелком цвета слоновой кости. На тумбочке стояла ваза с живыми розами — алыми, словно капли крови на снегу. Пахло лавандой и нагретым воском от свечей, которых никто не зажигал. Он упал на кровать — матрас прогнулся под его весом, мягкий, как облако. Кто-то навис сверху — темный силуэт, тяжелое дыхание. Губы снова нашли его — на этот раз шею, ключицу, плечо. Руки расстегивали пуговицы рубашки — одну за другой, торопливо, пуговицы отлетали на пол и звонко скакали по паркету. Рубашку стянули, бросили в сторону. Се Лянь лежал с закрытыми глазами, позволяя делать с собой всё что угодно — его целовали в грудь, в живот, в то место, где бедра переходят в пах. Чьи-то губы обхватили сосок — влажные, горячие, с легким прикусом. Пальцы гладили по внутренней стороне бедра — голой коже было и холодно, и жарко одновременно. И в этот момент эйфория накрыла его с головой — но не от прикосновений, не от этого незнакомца, а от того, что творилось внутри. Алкоголь и наркотики сплелись в один тугой узел, который вдруг разорвался фейерверком. Се Лянь куда-то провалился — в те годы, когда он был в безопасности, когда родители жили, когда Саньлан смотрел на него своими разноцветными глазами и улыбался своей редкой улыбкой. Он видел школьный двор, слышал смех одноклассников, чувствовал запах свежего хлеба из столовой. В этой грезе он был чистым. В этой грезе его никто не трогал. В этой грезе он был счастлив. Он не заметил, как незнакомец сунул ему в рот что-то маленькое и круглое. Таблетка. Она растворилась на языке, горькая, с химическим привкусом. Се Лянь проглотил, не думая — сейчас он был не здесь, не в этом номере, не в этом теле. Через пару минут всё изменилось. Сначала он почувствовал, как немеют кончики пальцев — словно в них залили жидкий азот. Потом онемение поползло выше — по ладоням, запястьям, предплечьям. Голова закружилась так резко, что мир перевернулся: потолок стал полом, пол — потолком, кровать закачалась, как палуба корабля в шторм. Эйфория уходила — вытекала из него, как вода из прорванного мешка, оставляя после себя только тошноту, холод и страх. Тошнота подступила к горлу — кислая, горячая, он сглотнул, но легче не стало. Тело налилось свинцом — он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Даже открыть глаза стало непосильной задачей. Он слышал, как где-то далеко-далеко кто-то говорит — голос был приглушенным, словно через толщу воды. — Ты чего? Эй, ты в порядке? Се Лянь не мог ответить. Язык не слушался. Он проваливался куда-то — в черную, вязкую бездну, где не было ни красок, ни звуков, ни Саньлана. Только пустота. Бесконечная, холодная, как космос. А потом дверь выбили. Сначала был грохот — такой, что стены задрожали. Потом — крик. Се Лянь узнал этот голос, хотя сознание уже отключалось, работая рывками, как старый проектор с перегоревшей лампой. — Се Лянь! Твою мать, нет! Ши Цинсюань. Только он мог орать так, что плавились лампочки. Сквозь пелену Се Лянь чувствовал, как его поднимают — осторожно, но быстро, как хрупкую фарфоровую куклу. Чьи-то руки обнимали его, прижимали к чьей-то груди, пахнущей потом и паникой. Кто-то натягивал на него одежду — трясущимися пальцами, срывая молнии, путая рукава. — Дыши, Лянь, дыши, слышишь? Не смей закрывать глаза! — Ши Цинсюань был рядом — его голос то приближался, то удалялся, как эхо в горах. Се Лянь слышал и другие голоса — низкие, быстрые. Кто-то командовал, кто-то вызывал скорую, кто-то спорил с тем, кто лежал на кровати — с тем, кто его сюда привел. Се Лянь не разбирал слов. Его подкорка, еще цепляющаяся за реальность, зафиксировала: Ши Цинсюань был не один. С ним были двое. Но кто — мужчины, женщины, врачи, полицейские, — Се Лянь не знал. И знать не хотел. Он просто позволил нести себя — сквозь коридор, сквозь лифт, сквозь ночной город, где фонари размазывались в цветные полосы, как на неудачной фотографии. А потом была темнота. Глубокая, теплая, без снов. И только где-то на самом дне этой темноты билась одна-единственная мысль — крошечная, как искра: «Ши Цинсюань пришел. Снова пришел. Всегда приходит». И этого было почти достаточно, чтобы не умереть.