Эйфория

Машина Хуа Чэна пахла кожей и чем-то сладковато-древесным — дорогим парфюмом, который, казалось, впитался в обивку сидений навсегда. Двигатель работал бесшумно, только шины мягко шуршали по мокрому асфальту — за ночь прошел небольшой дождь, и город блестел, как полированный камень. Солнце пробивалось сквозь редкие облака, отбрасывая на приборную панель золотистые блики, похожие на расплавленный мед. Се Лянь сидел на пассажирском сиденье, вжавшись спиной в мягкую кожу, и смотрел в окно. Он украдкой бросил взгляд на Хуа Чэна — тот вел машину сосредоточенно и легко, одной рукой держась за руль, другая лежала на подлокотнике, длинные пальцы с аккуратными ногтями чуть постукивали по коже в такт какой-то внутренней мелодии. Профиль у него был совершенным — прямой нос, четкая линия подбородка, темные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. Черные волосы, собранные в хвост, блестели в свете утреннего солнца, и одна непослушная прядь упала на лоб, чуть прикрывая глаз. Гетерохромный взгляд был устремлен на дорогу — черный и золотистый, невозможный, нереальный. «Это не может быть Саньлан», — подумал Се Лянь, отворачиваясь к окну. Он сжал пальцы на коленях, чувствуя, как под ногтями пульсирует слабая боль — нервная привычка, от которой не мог избавиться годами. Саньлан, тот самый мальчик из школьных снов, наверное, уехал за границу. Он всегда хотел этого — говорил о Лондоне, о широких улицах и старых университетах, о том, что хочет видеть мир. Возможно, у него теперь есть семья: красивая жена в белом платье, дети с такими же необычными глазами, престижная работа в высоком стеклянном здании, где подают кофе в белых чашках с золотым ободком. Он, наверное, счастлив. И правильно. Се Лянь и сам бы хотел для него счастья. А Хуа Чэн — просто похожий человек. Очень похожий. До боли в груди, до дрожи в пальцах. Или его больной, измученный наркотиками мозг снова подсовывает Саньлана везде — в каждом незнакомце, в каждом взгляде, в каждом темном силуэте на другой стороне улицы. Такое уже было. И не раз. Хуа Чэн был красив. Определенно, определенно его типаж — высокая фигура, чувственные губы, аристократическая бледность, оттененная алой рубашкой, выглядывающей из-под расстегнутого ворота пальто. Таких мужчин обычно рисуют на обложках романов или снимают в дорогих рекламных кампаниях. Но такого, как Хуа Чэн, Се Лянь никогда не встречал в своей жизни. Потому что Се Лянь — никто. У него ничего нет. Ни работы, ни семьи, ни будущего. Он — наркоман, который не может преодолеть себя, чтобы избавиться от зависимости. Он срывается раз за разом, причиняя боль единственному человеку, который всё еще верит в него. Он — пустое место, обтянутое красивой кожей, и внутри — только серая, липкая тьма. Они ехали в тишине. Даже радио не играло — Хуа Чэн, кажется, не любил лишнего шума. Только звук поворотников, только тихое дыхание, только редкий скрип кожаных сидений. Се Лянь смотрел в окно на весенний город, но видел всё тот же серый мир. Бледно-зеленые почки на деревьях казались бесцветными, неоновые вывески магазинов — тусклыми, прохожие — тенями, скользящими по тротуару. Где-то вдалеке блеснула лужа — отразила облако, но даже отражение выглядело выцветшим, как старая фотография. Хуа Чэн нарушил молчание — голос низкий, мягкий, как бархат. — Скоро приедем. По пути есть продуктовый магазин. Тебе что-нибудь нужно? Еда? Вода? Се Лянь не ответил. Губы сами собой сжались в тонкую линию. Он просто кивнул — один раз, коротко, не глядя на водителя. Хуа Чэн, кажется, принял это к сведению, потому что кивнул в ответ, хотя сам Се Лянь этого не видел. Через пару минут машина плавно остановилась возле супермаркета. Стеклянные двери разъехались в стороны с тихим шипением, выпуская наружу запах свежей выпечки и дезинфицирующих средств. Се Лянь вышел из машины — ноги были ватными, но держали. Он не обернулся, не посмотрел на Хуа Чэна, просто пошел вперед, втягиваясь в поток покупателей. Супермаркет был огромным, светлым, с высоченными потолками, с которых свисали длинные лампы, заливавшие всё ровным, почти стерильным светом. Полы из белого кафеля блестели так, что в них отражались колесики тележек и тени спешащих людей. В воздухе пахло смесью всего на свете: арбузами из отдела фруктов, курицей-гриль с горячего прилавка, свежесваренным кофе из автомата у входа и чем-то химически-сладким из отдела бытовой химии. Где-то играла тихая музыка — какой-то поп-стандарт, безликий, как и всё вокруг. Се Лянь долго бродил между прилавками. Прошел мимо стеллажей с яркими упаковками чипсов — не захотел. Мимо витрины с пирожными — не захотел. Мимо холодильников с йогуртами и творожками — не захотел. Желудок молчал, словно забыл о своем существовании. Взял только бутылку воды — прозрачную, с голубой этикеткой. Затем пачку чая — черного, без добавок, в картонной коробке с позолоченным тиснением. И сахар — обычный, песок, белый как снег. Ему казалось, что это минимум, необходимый для выживания. Он расплатился на кассе — молоденькая девушка с ярко-розовыми волосами и пирсингом в брови пробила товары механически, даже не взглянув на него. «Спасибо за покупку», — сказал автомат голосом без интонаций. Се Лянь вышел из магазина с легким пакетом в руке. Парковка была почти пустой — несколько машин, пара велосипедов у стойки, одинокая чайка на фонарном столбе. Он уже направился к черному автомобилю Хуа Чэна, когда буквально врезался в группу мужчин. Их было четверо. Один — рыхлый, в клетчатой рубашке, с золотой цепью на шее, поблескивающей в лучах солнца. Второй — тощий, лысый, с татуировкой дракона на черепе. Третий — молодой, накачанный, в обтягивающей футболке, жевал жвачку с отвратительным хрустом. И четвертый — тот, который шел впереди, с тяжелой челюстью и масляными глазками, похожими на изюм в тесте. — Простите, — автоматически сказал Се Лянь, делая шаг в сторону. Но не успел. Чья-то рука — тяжелая, грубая — схватила его за запястье. Пальцы сжались, как стальные тиски, впиваясь в кожу, оставляя синяки. Се Лянь поднял глаза и встретился взглядом с четвертым — тем, с масляными глазками. Мужчина улыбнулся — хищно, масляно, обнажив желтоватые зубы с золотой коронкой. — Какая встреча, — протянул он, и голос был похож на скрежет ржавых петель. — Се Лянь, дорогой. А мы скучали. Сердце пропустило удар. Потом еще один. И забилось где-то в горле — тяжело, больно, как загнанная птица. Се Лянь узнал этот голос. Узнал эту улыбку. Узнал эти пальцы на своем запястье — столько раз они сжимали его в том проклятом месте. В том баре без окон, где красный свет был единственным источником иллюзии. — Когда ты вернешься на работу? — спросил мужчина, не отпуская руки. — Нас всех очень интересует этот вопрос. Ты же знаешь, мы скучаем по тебе. Се Лянь вырвал руку — резко, с такой силой, на которую сам не рассчитывал. Кожа горела, на запястье остались красные полосы, которые скоро станут фиолетовыми. — Не прикасайтесь ко мне, — сказал он тихо, но твердо. Голос почти не дрожал. Мужчины переглянулись. Засмеялись — грубо, гортанно, как стая гиен, учуявшая добычу. Они окружили его — плотным кольцом, сдвигаясь ближе, пахнущие потом, старым табаком и дешевым алкоголем. Кто-то — тощий, с драконом на черепе — провел ладонью по его спине, спустился ниже, сжал ягодицу. Кто-то другой — накачанный — наклонился к уху и зашептал, дыша перегаром: — Можем прямо здесь. В машине. Никто не увидит. Ты же любишь, помнишь? Как тогда… Ты так сладко стонал… Се Лянь замер. Мир сжался до маленькой точки. Где-то внутри, глубоко-глубоко, шевельнулось то самое — привычное, знакомое, почти уютное. Сопротивляться? Зачем? Он всё равно испорченный, грязный, использованный. От этого не убежать, это всегда будет частью его. Может, проще согласиться? Лечь, закрыть глаза, отключиться, позволить им делать что угодно — тело помнит, тело умеет. Это не больно. Это просто… привычно. Он почти кивнул. — Отпустите его. Голос был спокойным. Низким. Без единой ноты гнева — но в нем было что-то такое, отчего у мужиков перехватило дыхание. Се Лянь поднял голову. Хуа Чэн стоял в пяти шагах, заложив руки в карманы пальто. Его поза была расслабленной — даже слишком, почти ленивой. Одна бровь чуть приподнята. На губах застыло полуулыбка. Но глаза… глаза говорили другое. Черный глаз был как бездна, холодная и бесконечная. Светло-карий сверкал янтарем, в котором плясали искры — не огня, а чего-то пострашнее. Это была не просьба. Это было обещание. Тем, кто не послушается, очень, очень не поздоровится. Мужчины расступились. Как-то сами собой сделали шаг назад, потом другой, разорвали кольцо, выпуская Се Ляня на свободу. Накачанный попятился первым, часто заморгав, словно ослепленный. Тощий с драконом сплюнул на асфальт и отвернулся. Рыхлый в клетчатой рубашке вообще куда-то исчез — просто растворился, как дым. Только четвертый — с масляными глазками — еще пытался сохранить лицо, но даже его уверенность дала трещину. Он оскалился, блеснув золотой коронкой, и бросил в спину уходящему Се Ляню: — Шлюха себе богатого дядю нашла. Долго он тебя терпеть будет, как думаешь? Неделю? Две? Когда узнает, какая ты грязная… И захохотал. Остальные подхватили — нервно, сбивчиво, как по команде. Се Лянь шел к Хуа Чэну, не оборачиваясь. Каждый шаг давался с трудом — словно ноги увязали в раскаленном песке. Он крепче сжал ручки пакета — пластик противно заскрипел. Губы сжались в тонкую нитку, и он чувствовал, как дрожит подбородок — едва заметно, но дрожит. Он не смотрел на Хуа Чэна. Не мог. Стыд жег горло кислотой, поднимался к глазам, но он не дал себе заплакать. Ни за что. Остановившись в двух шагах от черной машины, Се Лянь выдохнул — медленно, чтобы голос не сорвался. — Простите, — сказал он. Тихим, больным голосом. — За эту сцену. И спасибо… что забрали из больницы. Он поднял наконец глаза — но не на лицо, куда-то в район плеча, не выше. Взгляд скользнул по алой рубашке, по черному пальто, задержался на пуговице — идеально блестящей, как капля чернил. — Я пойду сам. Пешком. Хуа Чэн шагнул к нему — быстро, но не резко. Его лицо было встревоженным — по-настоящему, без притворства. Он протянул руку, словно хотел коснуться плеча, остановить. — Се Лянь, не надо. Садись. Я довезу. — Нет. Слово вырвалось тверже, чем ожидалось. Се Лянь мотнул головой — волосы упали на лицо, спрятав его, как занавес. — Пожалуйста. Просто… оставьте меня. Я дойду. Он развернулся и пошел. Быстро, почти бегом, не оглядываясь. Пальто хлопало по ногам, пакет с водой и чаем больно бил по бедру. Шаги гулко отдавались в ушах вместе с ударами сердца: тук-тук-тук-тук. Он свернул за угол, потом еще раз, потом перешел через дорогу, не глядя на светофор — повезло, что машин не было. Только когда серая многоэтажка скрыла за собой черный силуэт Хуа Чэна, Се Лянь позволил себе выдохнуть. Выдохнуть — и почти задохнуться от подступивших слез. Он шел почти по пустынным улицам. Ближе к обеду город вымер — люди сидели по офисам и квартирам, на асфальте валялись окурки и прошлогодние листья, которые дворники пропустили. Солнце скрылось за тучами, и весна вдруг стала осенью — серой, промозглой, злой. Где-то в подворотне выла собака — тоскливо, протяжно, на одной ноте. Ветер гнал по тротуару мелкий мусор: фантики, салфетки, обрывки газет. Се Лянь шел и думал о своей жизни. О том, что, возможно, было бы лучше, если бы он умер от того передоза. Всё закончилось бы быстро — сначала туннель, потом свет, потом ничего. Темнота во время комы была почти уютной — никакой боли, никакого стыда, никаких рук, которые лапают, и слов, которые режут. Но Ши Цинсюань… Ши Цинсюань страдал бы. Он уже страдал. Каждый раз, когда Се Лянь срывался, каждая бессонная ночь у больничной койки, каждый пропущенный звонок — всё это отпечатывалось на лице друга новыми морщинами, новой сединой. Се Лянь убивал его медленно, по капле, своим существованием. Но если бы он умер — умер по-настоящему — то убил бы сразу. Что хуже? Он не знал. Вероятно, оба варианта были одинаково чудовищны. Он не помнил, как добрался до квартиры. Ноги несли его на автомате — знакомый маршрут, знакомые повороты, знакомые подъезды. Старая девятиэтажка из серого кирпича, облупившаяся краска на дверях, лифт, который работает через раз. Сегодня не работал. Се Лянь поднялся пешком — ступенька за ступенькой, держась за перила, на которых чья-то злая рука нацарапала неприличное слово. Ключ долго не попадал в замочную скважину — пальцы дрожали, и он злился на себя за эту дрожь. Наконец замок щелкнул, дверь открылась, и квартира встретила его темнотой и одиночеством. Он не включал свет. Прошёл внутрь, скинул обувь в прихожей — ботинки упали на пол с глухим стуком, один укатился под вешалку. Поставил пакет на кухонный стол — пластик зашуршал в тишине, и этот звук показался оглушительным. В комнате была всё та же обстановка: старый диван, на котором он спал, заваленный пледами; полки с книгами, которых он никогда не читал; окно, выходящее во двор, где вечно сушили белье и ругались соседи. Сейчас за окном было темно — настолько, что стекло превратилось в черное зеркало, отражавшее его собственное бледное лицо и пустую комнату за спиной. Се Лянь сел на диван, не раздеваясь. Пальто всё еще было на нем — холодное, с чужого плеча. Он долго сидел, глядя в одну точку на стене, где обои отошли от стены, пузырились некрасивым волдырем. Тишина давила. Одиночество обтекало его, как холодная вода. Где-то в груди заворочалось привычное — тянущее, желающее, — но он не пошевелился. Просто сидел, слушая, как тикают на кухне часы, которые Ши Цинсюань купил ему в прошлую годовщину их знакомства. — Я жив, — сказал Се Лянь пустой комнате. Голос прозвучал чужим, тонким, как у ребенка. — Я жив, и я не знаю, радоваться этому или нет. Темнота не ответила. Только шторы колыхнулись от сквозняка, и где-то вдалеке проехала машина, осветив на секунду потолок мутным желтым светом фар.