ǟʟʍǟɢɛֆȶ/альмагест

      Дамблдор, казалось, знал дорогу.       Гарри брёл следом — совершенно изнурённый, сдавшийся на волю судьбе, — пока они пробирались сквозь лощины и перелески. Они вброд переходили мелкие ручьи; джинсы Гарри намокли и тянули его вниз с каждым шагом. Кроссовки было точно не спасти. Он снял их, связал грязными шнурками и повесил на шею. Только быстрый шаг, который задавал Дамблдор, не давал ногам окончательно окоченеть в грызущем кости зимнем холоде.       Лес молчал; лишь изредка Гарри нарушал гробовую хрусткую тишину, задев ветку. Дамблдор же скользил по лесной подстилке с какой-то сверхъестественной чуткостью, ни разу не споткнувшись. Гарри даже позавидовал ему, но длились его иллюзии не долго: достаточно было взглянуть на истрёпанный подол мантии, на стёртые подошвы ботинок, прислушаться к прерывистому, тяжелому дыханию, заметить, как согнулась его спина, — и стало ясно: это испытание не давалось легко ни одному из них.       Лес тянулся бесконечно. Небо давно скрылось из виду под чернильными облаками и угольными снежными кронами; ночь казалась бездонной. Единственным ориентиром ему служило мерцание мантии Дамблдора — золотое вблизи, истаивающее до серебра на расстоянии.       Гарри споткнулся о камень, и неловко упал, подвернув лодыжку. Он болезненно зашипел.       — Нам скоро придётся сделать привал, профессор! — крикнул он, с трудом поднимаясь и осторожно перенося вес на другую ногу. На показное геройство не осталось никаких сил.       Он думал о Джинни. Гарри лишь надеялся, что авроры не тронули Уизли. Они не были угрозой. Как и он сам. Зачем тогда Дамблдор схватил его и бросился бежать?       Дамблдор ничем не показал, что услышал его слова.       Они были в опасности — Гарри это понимал. Дамблдор не стал бы рисковать и ставить на кон всё, что имел, не будь Гарри в истинной беде. Гарри вспомнил стрелку часов, застывшую на «Судьбе». И потому просто заставил себя переставлять ноги, волочась за Дамблдором, сбиваясь с шага, черпая силы в одной лишь мысли: ночь должна когда-нибудь кончиться.       Сквозь листву начали пробиваться бледно-розовые отблески зари, и Гарри — дрожащий, выжатый до предела — облегчённо выдохнул, когда они вышли к берегу бурно грохочущей реки.       — Нам придётся перейти выше по течению, — сказал Дамблдор. Он, было видно невооружённым взглядом, глубоко погрузился в собственные мысли. От обычного добродушия на его лице не осталось и следа.       — А мы могли бы…       — Когда перейдём, отдохнём, — смилостивился Дамблдор.       Голос его звучал слабо. Он был куда старше Гарри и точно не привык к таким испытаниям. У Гарри на языке расплылся горький привкус вины при мысли о том, что директор терпит всё это ради него.       — Ты хорошо держишься, — тихо сказал Дамблдор.       — Вы тоже, — ответил Гарри и почувствовал себя немного менее жалким, заметив в глазах Дамблдора едва уловимое удивление.       Переправились они тяжело. Гарри плохо держался на ногах; он никогда не был хорошим пловцом. Безмятежные воды озера в Хогвартсе приняли его с большим милосердием. Теперь же подводные течения раз за разом сбивали его с пути, и то и норовили закрутить, снести с ног. Дамблдор поднял мантию до пояса, чтобы двигаться свободнее, и если бы он не поддерживал крепкой рукой Гарри, направляя каждый шаг, тот, пожалуй, не выбрался бы. Зубы у Гарри стучали от ледяной воды. Даже самые сильные согревающие чары Дамблдора не могли унять эту дрожь.       — Давай-ка я разведу огонь, — вздохнул Дамблдор, поднимаясь на ноги, и оставил Гарри стоять, бессильно опершись на большой валун.       Было ли опасно колдовать до переправы? Что Дамблдор сделал с его палочкой? Гарри ни разу не решился применять магию после их побега. Слова Билла о ретроактивных чарах, которые собирались наложить на все палочки Олливандера, так и не отпустили его. Он терзался мыслью: а что же предпринял Волдеморт? Его палочка тоже была от Олливандера. Есть ли у него запасная? Вот у Рона запасные палочки работали из рук вон плохо. Гарри представил, как Волдеморт выплевывает слизней, и почти улыбнулся.       Словно призванный его фантазиями, Дамблдор вернулся, а следом за ним молча тянулась процессия лягушек. Он сел, сноровисто развёл огонь и затем взмахнул палочкой. Лягушки одна за другой попрыгали в пламя, и он безмятежно наблюдал за тем, как они жарятся на раскаленных углях.       — Я поставил Заглушающее, — заверил он Гарри, который невольно сел прямо на землю, испуганный и потрясённый этим странным зрелищем.       — Профессор…       — Тебе нужно поесть, — сказал Дамблдор тоном, не терпящим возражений.       На вкус лягушки напоминали курицу.       Ему снились лягушки, что весело плясали вокруг костров, пока старик в очках-полумесяцах не явился с лопатой, и не забросил их в огонь. Старик был в детском нагруднике и сверкал безмятежной улыбкой.       Затем сновидение резко переменилось: лихорадочные грёзы об амфибиях растворились, уступив место человеку, застывшему на краю скалистого утёса. Тот, прижав к глазам телескоп, смотрел в чистое зимнее небо. Глаза его устали, а в боку покалывало после неуклюжего изнурительного подъёма на пустынную скалу. Внизу расстилалось тихое озеро, отражая небо в своей ледяной глади. Одинокая цапля бродила по берегу, решив дождаться рассвета, прежде чем нарушить пост.       Гарри спустился вместе с ним — осторожно, по осыпям и мёртвым колючим кустам, держась за колющий бок, и соскользнул в долину в тот самый миг, когда солнце поднялось и начало припекать затылок.       Руки его хранили следы пути, испещрённые порезами и ссадинами. Опустившись у воды умыться, он спугнул цаплю. В потревоженной озерной глади его лицо явилось искажённой луной, мрачно высеченное из краденого света.       — Она, капризное дитя ночи, украла свет у других небесных тел, но сама затмевала ярчайшие из истинных и неподвижных звёзд. Эндимион увидел и последовал за нею, пока она взмывала на севере и падала на юге, как сама затмевала и затмевали её, как пила остатки солнца и холодно мерцала рядом у Полярной звезды. Он наблюдал её, он познал её — и её безумие стало и его уделом.       Человек вздохнул и взмахнул рукой. Из пустоты возникли полупрозрачные сферы, что медленно окружили и принялись вращаться вокруг зелёной Земли. Он лёгкими движениями сдвигал сферы, наклоняя плоскости их орбит, и почти небрежно вытащил самую маленькую — луну своей земли — и окрасил её в тот же белый цвет, каким были запятнаны и его руки, в тот же белый, каким сияли и крылья цапли.       «Почему мне снятся лягушки?» — рассеянно подумал он, опускаясь рядом со своим творением и принимаясь снова стирать уравнения.       Лихорадка отступила мягко, и Гарри протёр глаза.       — А, вот и ты! — тепло поприветствовал его Дамблдор. После отдыха он выглядел бодрее. Он помог Гарри сесть и протянул странно пахнущий калабаш с бульоном.       Лучше не спрашивать, решил Гарри, и выпил всё без лишних слов.       Из-за подлеска, за бурной рекой, доносились шорохи и глухие звуки.       — Можно мне пользоваться палочкой?       — Лучше этого избегать, Гарри, — приятным тоном сказал Дамблдор, словно они обсуждали поход в Хогсмид. — У Корнелиуса появились новые друзья, что проявили живой интерес к нескольким палочкам — в том числе к твоей.       — Палочка Волдеморта тоже сделана Олливандером, — мрачно заметил Гарри, и мимолетно позавидовал тому, как Дамблдор одним взмахом очистил калабаш. — Разве они не захотят выследить его первым?       — У Тома пока достаточно благоразумия, чтобы продолжать ускользать от них, — ответил Дамблдор, с привычным любопытством разглядывая шрам на лбу Гарри. — Сны?       — Нет, — пробормотал Гарри. Ложь далась легко: мысль избавить Дамблдора хотя бы от необходимости тревожиться о своих странных снах о звёздной одержимости Волдеморта мук совести у него не вызвала. — Только лягушки.       — Маринованные лягушачьи лапки — признанное мировыми критиками блюдо высокой кухни, мой дорогой мальчик, — сообщил Дамблдор с лёгкой печалью. Он, должно быть, сожалел о том, что Петунья не привила Гарри своевременно вкус к изысканной пище.       — Поверю вам на слово, сэр, — заверил его Гарри, не желая больше говорить о лягушках и их месте в кулинарии. Он отдал бы всё за чашку чая.       Шорохи и гул переросли в громкие голоса, щедро расточающие сглазы и проклятия.       — Мы в безопасности, правда? — спросил Гарри. Он мгновенно возненавидел дрожь, просочившуюся в голос. И пусть Дамблдор вылечил его лодыжку, пока он спал, это не значило, что Гарри хотелось испытать судьбу и проверить, кто быстрее бегает — вымуштрованные министерские авроры или они с директором.       — Я и не знал, что тебя так живо интересуют созвездия, — сказал Дамблдор, мыслями витая где-то далеко — в таком месте, о котором Гарри не хотелось даже думать.       — Ну… — Гарри глубоко вдохнул. — Гермиона…       Дамблдор наградил его острым, пронзительным взглядом. Гарри показалось, что он его видит насквозь. Он тихо произнес:       — Том тоже любил звезды. Я часто находил его в Астрономической башне, под покровом глухой, убаюкивающей тишины ночи. Он устраивался на перилах, опасно свесив ноги по обе стороны, и смотрел на звёзды и луну до самого рассвета.       — Вы снимали с него баллы? — прохрипел Гарри, ненавидя себя за то, что он никудышный лжец, ненавидя собственное неуместное любопытство, ненавидя ледяное спокойствие в голосе Дамблдора.       — Тогда он казался мне ребенком иного мира. Руки он воздевал к небу в мольбе, пылкий, как Эндимион. Я решил не наказывать его за одно из тех немногих занятий, которое не причиняло вреда ни ему, ни другим.       Гарри рассеянно наблюдал за тем, как Дамблдор аккуратно заплетает косички в бороде. На солнце тот, в изорванной, но ярко переливающейся мантии, с древней палочкой, впитавшей в себя победы давних битв, выглядел воином другой эпохи.       Он сражался с Гриндевальдом, когда Том Реддл ещё ходил в школу. Астрономическая башня. Одержимость Волдеморта звёздами пронизывала всю его жизнь.       — Почему семь?       Волдеморт не казался испуганным ни в одну из их встреч. Он был трусом — это Гарри знал точно, — и всё же всю жизнь с высоко поднятой головой шёл навстречу смертельным опасностям.       Дамблдор промолчал.       — Куда мы идём?       Гарри не рассчитывал получить ответ, но должен был спросить.       Ему следовало вернуться к Джинни. Он чувствовал вину за то облегчение, которое, против воли, всякий раз накатывало при мысли о расстоянии, разделяющим их теперь. Он скучал по друзьям, но в Норе ему становилось с каждым днём всё теснее. Когда исчезла школа, что была темой всех их прежних разговоров, мыслей и чувств, различия между его и их жизнями проступали всё отчетливее. Тревога сковывала его, когда он слышал, как Рон и Гермиона говорят о свадьбах и карьерных планах, — ему же светило лишь пророчество.       — Что ты знаешь о рунах, Гарри?       Это была стихия Гермионы.       Дамблдор, кажется, и сам понял это, и заговорил тихо:       — Руны можно использовать для предсказаний, как в Прорицании. Для защиты, как в Защитных чарах. Для воздействия, как в атакующих и разрушительных заклинаниях. Рунная магия, направленная на внешний мир, изучена плохо. Без канала привести руны в действие невозможно. Одни используют кровь или краску на вырезанных жезлах и камнях. Другие прибегают к живым жертвам. В зависимости от охвата воздействия требуются якоря, соразмерные силе и радиусу. — Дамблдор глубоко вздохнул. — Чтобы сломить силу, нужна сила.       Радиус и сила. Гарри вспомнил скалистый утёс, на котором стоял Волдеморт, избитый, надрывно дышащий. Вспомнил бурную реку, которую Дамблдор перешёл, чтобы укрыть их от преследователей.       — Откуда были наложены руны? — спросил он, стараясь выиграть время.       — На Килиманджаро. Это сильное место — высокая вершина, касающаяся неба, с корнями, уходящими в самое сердце земли, находящаяся прямо на экваторе. Они начали накладывать чары в день равноденствия, вырезая руны на склоне горы кровью и чернилами, а небо над ними пылало красным.       — В день равноденствия? — переспросил Гарри, и его вдруг пронзила догадка: человек, бегущий на юг, и другой, смотрящий в небо на небесные сферы.       Он вспомнил схему, которую нарисовал Волдеморт, — линию от центра земли к сердцу солнца.       — В день равноденствия солнце стоит прямо над экватором, — объяснил Дамблдор. — Это очень мощная магия. Маги инков клялись равноденствиями. Я не знаток поэзии, но даже маггловские поэты — например, Катулл из Рима — знали об этой силе. «Iam caeli furor aequinoctialis» — «равноденственных небес буйство», — пел он, описывая друидов, что плясали вокруг рунных тотемов в древней Галлии, чтобы отразить атаку римлян.       — Откуда вы это знаете? — удивился Гарри. Гермиона не читала поэзию. Тут он заметил странную перемену в лице Дамблдора — то же выражение, что возникло и тогда, когда тот рассказывал о крестражах в круглой комнате много лет назад.       — Волдеморт…       Гарри сделал глубокий вдох и взглянул на Дамблдора с вызовом, вцепившись в ту слабую вину, которую даже великий директор не сумел скрыть. Волдеморт не стал бы слушать, не стал бы даже воздухом одним дышать с Дамблдором, если бы не Гарри.       — Вы хотите разрушить защиту из места более сильного, чем Килиманджаро. На земле такого нет. — Гарри произнёс это тихо, как факт, а не вопрос.       — Нет. Однако возможность наложения сложных защитных чар с Луны давно занимает умы волшебников, — сказал Дамблдор, поднимаясь на ноги. — Нам пора, Гарри. В ближайшие дни нам предстоит пройти большие расстояния.       — До Луны пешком не дойти, — возразил Гарри, ожидая, что Дамблдор наконец объяснится — признается в своём плане, признается, что Гарри лишь средство спасения остальных, приманка для Волдеморта.       Он должен был отдать должное хитрости Дамблдора. Что может быть лучшей ставкой, чем Гарри?       — Ты будешь в безопасности, Гарри, — пообещал Дамблдор. — Там оставаться было опасно.       Гарри задумался: правда ли это? Если бы и Волдеморт, и Дамблдор лишились ресурсов и союзников, возможно, в Британии ему ничего бы не грозило. Он никогда этого не узнает.       — Позвольте спросить… — Гарри встал и встретился с печальным взглядом Дамблдора, стараясь держаться храбро. — Я смогу вернуться?       — Боюсь, что нет, — с сожалением произнёс Дамблдор, ступая в тёмную лесную чащу. — Хотя они милосердны и сострадательны, я не стану рисковать твоей жизнью, пока у меня есть силы тебя защищать. Я не позволю ничему дурному случиться с тобой, мой дорогой Гарри.       — Вы сами верите в то, что говорите, — медленно произнёс Гарри. Дамблдор кормил его лягушками, вылечил лодыжку, вытащил из сильного течения и выходил во время лихорадки.       — Он знает, что делать? — спросил Гарри, идя следом и стараясь не отставать.       — Он достаточно долго одержим этими идеями, — сухо ответил Дамблдор. — Мы оба знаем, что его одержимости имеют вполне реальные последствия. — Затем он вздохнул. — Но мне любопытно…       — Что?       — Я рад, что ты со мной, Гарри, — внезапно сказал Дамблдор, обернувшись к нему. Его глаза засветились — впервые за долгое время — надеждой и радостью. Гарри был обезоружен искренностью этих слов. Он не знал, что ответить. Когда-то он боготворил директора. Доверял ему безусловно. Оставил свою жизнь и дом, чтобы последовать за ним в неизвестность.       — Спасибо, — пробормотал он.       Когда они остановились, чтобы наловить рыбы и приготовить еду, Дамблдор принялся терпеливо учить Гарри тому, как забрасывать леску, насаживать наживку и подтягивать улов. Его руки лежали поверх рук Гарри — полные уверенности, почти по-отцовски нежные, — когда он показывал, как потрошить и чистить рыбу, и как жарить её на открытом огне.       — Где вы этому научились? — спросил Гарри, чувствуя себя, вопреки всему, счастливым.       Терпение и жизнелюбие Дамблдора были заразительны. Гарри на время оставил прошлое в мыслях, наслаждаясь в полной мере одним тем, что в этот миг отделял нежные куски карпа и ел руками, не думая ни о каких приличиях.       — Моя мать часто болела, — вспомнил Дамблдор. — Мы с братом на каникулах ловили рыбу в небольшом ручье у дома. Сестра любила карпа. — В его голосе звучали и боль, и щемящая нежность. Гарри не решился расспрашивать дальше.       Дамблдор велел ему немного поспать, когда пришли сумерки: ночью идти лучше, а отдыхать дольше нескольких часов они не могут себе позволить.       Пальцы Гарри были все перепачканы мягким мясом — он снимал с костей поджаренную плоть. Куропатка. Слюнки потекли, когда он увидел, как Волдеморт быстро натирает мясо розмарином и тимьяном и подносит ко рту. Острые, решительные зубы принялись рвать плоть.       Волдеморт был поглощен своими мыслями, глядя в небо, наблюдая созвездие своей матери и рассеянно напевая что-то себе под нос. Он торопливо поел, а потом залил костер водой. Собрал остатки еды и закопал их глубоко в землю, чтобы не учуяли гиены и лисы; чтобы не оставить следа для оборотней.       Вытер жирные руки о мантию и обратился к своим книгам и записям. Пальцы всё ещё лоснились и оставляли следы на желтом пергаменте.       Это была карта земли. Килиманджаро возвышался на африканском континенте у экватора. Гарри с любопытством проследил взглядом касательные линии от Луны, которые Волдеморт провёл к краям земли, и уравнения рядом: слова, которых Гарри не понимал, о том, почему экватор является большой окружностью земной сферы, и что-то об равноденственных системах координат.       А ниже, аккуратным почерком, Волдеморт начал рисовать орбиты и наносить на них руны. Работая при слабом свете луны, он пел, и Гарри узнал слова, о которых говорил Дамблдор.       Катулл. «…То равноденственных небес буйство. Уже рвётся душа и жаждет странствий, Уж торопятся ноги в путь весёлый. Вы, попутчики милые, прощайте!»       Какой же душой ему было стремиться к звёздам? — подумал Гарри. Волдеморт был где-то в холоде и одиночестве. Гарри, бросивший свою жизнь позади, тоже был где-то в холоде, и Дамблдор радовался его присутствию.       Гарри осторожно вынырнул из сна. Дамблдор сидел на пне и пристально смотрел на него, словно поражённый, словно Гарри чем-то его впечатлил, словно Гарри был величайшим из чудес. Птицы молчали. Они молчали с тех пор, как они ушли. Где-то далеко глухо гудела буря. Кожа у Гарри была холодной и потрескавшейся, очки перекосились на переносице. И даже изоленты не найти было, чтобы их починить.       — Вам стоит отдохнуть. Я посторожу, — предложил Гарри. Заметив колебание Дамблдора, он спешно выпалил: — Я не напортачу, обещаю!       — Я тебе доверяю, — просто сказал Дамблдор, прислонился к пню, закрыл глаза и почти мгновенно уснул.       Гарри ему поверил.