Parasitic

Очередной слой пожелтевшего, пропитанного холодным потом бинта судорожно разрывается под напором побледневших пальцев, покрытых тёмными корочками, — под ногтями скопились ошмётки собственной запёкшейся крови и содранного эпидермиса. Потрёпанные края когда-то девственно белой марли щекочут и без того раздражённую кожу предплечий, пока Дазай сдирает с себя слои, царапая кожу отросшими ногтями и обламывая их, даже не чувствуя боли. Ему лишь нужно избавиться, отмыться, выжечь мерзкое ощущение внутримышечного разложения с мясом, снять с себя кожный покров, выскоблить до скрипа и только после натянуть обратно. Или не натянуть, попросту скончавшись на этом полу, как грязный, гнилой до самых костей кусок стухшего мяса, ранее обтянутый кожей — удобной оболочкой, которую полагалось сохранять девственно чистой, и которую Дазай безбожно уничтожал. Дазай хрипло дышит, неудобно согнув шею, наклоняя голову и впиваясь зубами в краешек бинта. Надорвав ткань с противным скрипящим звуком, Осаму дёрганными движениями стянул её с себя, будто каждая секунда, которую марля проводит вплотную к его коже, причиняет нестерпимую боль. Он чувствует, как там, под кожей, вдоль прожилок голубоватых вен и сухожилий, копошатся они. Осаму физически ощущает, как мерзкие белесые личинки методично выедают каналы в плоти, выгрызают узкие тоннели, поглощая мышечную и потожировую ткань, с тихим чавкающим звуком извиваясь, перемещаясь среди его внутренностей. Чувствовал, как его тело становится пропитанием для опарышей, подобно гниющему где-то под землёй трупу, которым Дазай уже давно себя ощущал. Полуживым контейнером для существования чего-то иного, не поддающегося контролю и клинически чистому уничтожению. Всё внутри него старательно гнило, казалось, с самого рождения, когда слабый недоношенный младенец по имени Осаму Дазай впервые глотнул воздуха, огласив больничную палату (родился ли он в больнице?) самым первым плачем. Даже сейчас, в свои семнадцать, Дазай ощущал себя всё тем же младенцем, выкидышем, который по какой-то причине ещё дышит, пока внутренности разлагаются, принося нестерпимые мучения и убивая в нём остатки человечности вкупе с желанием продолжать жить. Но между ним и новорожденным ребёнком была лишь одна разница: пока слёзы младенца стремятся унять, укачивая и обнимая, ему, бесконечно умирающему и одинокому юноше, не даётся права на слёзы. Плач — прерогатива лишь слабых или свободных, а Дазай никогда не был ни тем, ни другим. Из груди Осаму вырывается сиплый полустон, когда, оставив на коже кровоподтёки в попытках разодрать её ногтями, он не увенчался успехом. Лишь оставил вдоль запястий красноватые, наливающиеся кровью — и, казалось, пульсирующие в такт сердцебиению — линии со скатавшимся содранным тонким слоем кожного покрова. Осаму глухо, коротко завывает и психует, неистово царапая себя — руки, плечи, бёдра сквозь ткань потрёпанных выцветших джинсов, обламывает ещё пару ногтей, чувствуя, как на истерзанных пальцах вновь выступает кровь. Жжение у корней ногтевой пластины на секунду перебивает отвратительное чувство съедания заживо, но лишь на секунду. Осаму крутит головой, метаясь взглядом по ванной, на полу которой сидел, — цепляется взглядом за тупую одноразовую бритву в голубом пластиковом корпусе. Непрактичный предмет личной гигиены можно было выбросить ещё пару недель назад, но Осаму тогда было категорически наплевать на соблюдение порядка в собственном доме — он даже своё тело сохранить в чистоте и неприкосновенности не сумел. Дазай подорвался с пола, поскальзываясь на кафеле и грозясь размозжить себе голову об край раковины, и дрожащими руками хватает с её бортика бритву, без капли брезгливости запуская её в рот. Зубами надкусив корпус головки, не желая тратить время на муторную разборку, которая сейчас отнимет титаническое количество усилий и потребует сосредоточенности, Дазай чувствует, как царапает лезвием язык. Металлический привкус крови на пересохшем от обезвоживания языке нисколько не отрезвляет, лишь вызывает сухой всхлип, царапающий горло, и распаляет градус панических метаний Осаму. Укус, второй. Дазай чувствует на языке покалывание застрявших между лезвиями волосков когда-то сбритой щетины — плевать, сейчас ему всё равно. Когда головка бритвы наконец поддалась и хрустнула, ломаясь, Дазай выплюнул погрызенный пластик на кафель, выковыривая из обломков бритвы нижнее лезвие — оно должно быть чуточку острее, несмотря на то, что эта бритва уже давно пришла в негодность. Вместе с густой слюной сплюнув кровь прямо на пол, Дазай заводит пальцы с лезвием над предплечьем и, не давая себе времени на раздумья, резко проводит. Слои кожи поддались туго, со скрипом, разрываясь один за другим и оставляя по всей длине неприятные неровности — ввиду тупости лезвие запиналось и вместо ровного, как по линейке, пореза оставляло рваные края, на манер листа бумаги и затупившихся ножниц. Первый порез лишь обнажил белую, такую обманчиво нетронутую отчётливым гниением дерму, и Осаму на секунду замирает в звенящей тишине, не слыша даже собственное дыхание, хрипящее горло, не чувствуя собственный стучащий в висках пульс. На секунду он будто распадается на атомы, глядя на эту спасительную чистоту, перестаёт ощущать вкус крови, запах пота и страха, копошение среди своей мышечной ткани. Он просто сидит на коленях и смотрит, как кровь — ярко-алая, пугающе горячая — медленно, но неумолимо заполняет порез, скрывая белый и ложно нетронутый слой. Когда кровь тонкой струйкой скользнула по руке, щекоча кожу и капая на кафель, Дазай ощутил глухой удар по барабанным перепонкам, и пульс с новой силой заколотился, сердце неистово забилось об рёбра, отбивая бешеный ритм вразнобой со срывающимся дыханием. Полосуя и без того шрамированную руку одним порезом за другим, Дазай надеялся перебить противное чувство, разъедающее нутро во всех возможных смыслах и накрывающее с головой с тех самых пор, когда он в первый — и, казалось, последний — раз позволил себе ненадолго опустить оборону, скинуть оболочки и отдаться в чужие руки и, кажется, оставить на себе несмываемое, перманентное клеймо. Дазай — оболочка, и своё тело он уже давно перестал ассоциировать с собой. Возможно, это случилось, когда он впервые увидел, как облезлая кошка в подворотне доедает гниющий труп крысы. Возможно, когда чужая кровь впервые брызнула ему на лицо, стекая по контуру сухих обкусанных губ. Он тогда слизнул горячую каплю кончиком языка, ощутил тяжёлый привкус смерти. А может, границы «я» он потерял, когда его рука впервые поднялась, чтобы напасть, а не защититься. Когда пули его новенького, блестящего RETAY S2022, подаренного боссом как символ причастности к теперешней запятнанной порохом жизни, впервые пробили чужие рёбра. А может, он и сам уже давно мёртв, и части его растерзанного тела дрейфуют в мнимом подпространстве, где несуществующие чёрные стены без окон и дверей поглощают лучи света, одновременно сдавливая и разрывая на части. Вот голова, отделённая от тела — у обрубка забальзамированной застывшим временем шеи тянутся струйки так и не капнувшей крови, с шарообразными сгустками на концах. Вот грудная клетка: рёбра грубо вывернуты наружу, вонзены в бледную кожу, из-под рваных краёв которой взгляду открываются испещрённые кровеносными сосудами внутренности. Сердце не бьётся, застыв между лёгких бесполезным комом тканей, — казалось, даже в неподвижном состоянии изнывающих болезненной пульсацией. Вот руки: пальцы бесцеремонно выломаны, выгнуты под неестественным углом, как у карикатурной фигуры Смерти. Не хватает лишь острых когтей на кончиках. Со всех возможных сторон мёртвые барабанные перепонки когда-то функционирующей оболочки Осаму Дазая разрывает нестерпимый гул. Сотни голосов выкрикивают его имя, издают предсмертные хрипы, что Осаму слышал срывающимися с губ своих жертв. Одни за другим люди умирали, проклиная его тело и душу, обещая бессчётное множество тысячелетий, которые он, Дазай, проведёт в аду, сгорая заживо и получая мучительную кару за всю кровь, когда-либо оросившую его руки. Всё тленно. Невозможно сохранить оболочку души, когда душа давно мертва — как после смерти труп разлагается, так и тело деформируется, преобразуя внутреннюю гниль в бесконечное саморазрушение. Самопознание через саморазрушение.