Сдувая пыль

За окном дул не очень приятный весенний ветерок, будоража шторы и впуская в душное помещение прохладный воздух. Майк поежился от смены температуры и закусил ручку. Несколько суток подряд он сидел над излюбленным и одновременно ненавистным романом, не в силах подобрать верные слова, дабы правильно, в его представлении, выразить чувства персонажей. Но все никак не подходило, казалось нездоровым, в голове складывалась совершенно другая картинка. Не та. Не то, что он хочет видеть в своем произведении. Он порядком устал от этого. За время перечитывания одной и той же главы собственный слог стал казаться бессмыслицей и скукотой, которую даже Уилл не прочитает. Уилл. Только Майк подумал о нем, как дверь в уже менее душное, но все такое же пыльное помещение распахнулась. Показалась чихающая макушка Байерса. Вспомнишь лучик, вот и солнышко, как говорится. Уилер уверен, что эта фраза создана специально для этого парня. Ибо, ну... как бы красноречив ни был Майк в своих книгах, при одном взгляде на Уилла он терял дар речи и забывал абсолютно все слащавые и даже самые нелепые кокетства. Обычно они вылетали на автомате в самые неожиданные даже для него самого моменты. Ему это нравилось. Уилл поморщился, чихнув еще раз. Прелесть. Это ему тоже очень-очень нравилось. – Боже правый, что стало с комнатой? – Уилл кинул рюкзак на пол и подошел к окну. Поняв, что то уже открыто, парень вновь сморщился. – Дышать нечем, Майк. Ты чем тут занимался всю эту неделю? Конечно, Уилл знал, что его безнадежный (коим считал себя Майк) парень практически не отходил от рабочего стола, забил на еду, сон и вообще жизнь. Потому что без Уилла он не видит в ней смысла. Эта мысль, которую Майк будто подкинул ему телепатически, заставила Байерса поджать губы и потупить взгляд. Где-то под сердцем тревожно екнуло. – Ты сам как? – он старался не пялиться на стопки пыльных бумаг, непрочитанных писем, экземпляров обложек будущих книг, портретов персонажей, несколько грязных кружек и упаковок от лапши быстрого приготовления. Лишь их совместная фотография в рамке осторожно стояла посредине стола, будто трофей. Единственная вещь, с которой Майк пылинки сдувал. Только она имела значение. – Нормально, – Майк заметил разочарование в голосе своего парня, чувствуя, как затылок холодеет. – Как поездка к родителям? – О, – Уилл выглядел так, словно забыл, где он и кто. – Здорово. Мама очень скучала. Да и Хоппер тоже. Про тебя спрашивали. Майк улыбнулся мысли, что родители (с Хоппером Майк кое-как нашел общий язык) Уилла спрашивают о нем. Еще не забыли. Потому что он уже забыл о себе. Казалось, его личности уже не существует. Бесчетное количество времени он ощущает себя пустой оболочкой. Без души, без разума. Все ощущается удушающе никаким. Тусклым, серым, безжизненным. Старые хобби и даже писанина не приносят былого счастья. Он просто пишет. Механически, отработанными руками. Словно робот. Майк посмотрел своему парню в глаза. Уилл здесь. Все еще хорошо. Он приехал от родителей и, наверняка, соскучился по Майку. Ведь так? Воспринимает ли он все еще Уиллера как своего парня? Или просто как обузу? Ведь Майк уверен в том, что он – безднадежная обуза для окружающих. Для мамы, которая звонит ему пятничным вечерами, спросить, как продвигаются его дела с издательством, что он ел на завтрак, обед и ужин, погладил ли футболку или пошел в мятой, не обижает ли Уилла. Для Джейн с ее словами: «Ты говоришь о себе хуже, чем целуешься». Для Лукаса и Дастина, которым точно уже надоело слушать одно и то же «Все в порядке, куда я от вас денусь-то?». Для Макс, которой уже жаль давать Уилеру подзатыльник: «Кажется, тупее некуда, но ты продолжаешь нести чушь про свою жизнь. Ты не такой, Майк». Устал расстраивать Холли и будить материнский инстинкт в Нэнси своими пустыми безжизненными глазами. И, к сожалению, устал видеть слепую надежду в глазах Уилла. Надежду на то, что Майк заправит кровать и наконец помоет свою кофейную кружку. Надежду на то, что Майк наведет порядок хоть в какой-нибудь части дома, выйдет на улицу не только за хлебом, искренне улыбнется и рассмеется что есть сил, как в старые добрые, вспылит из-за пустяка в своей привычной манере, предложит посмотреть очередной сериал, поиграть в приставку, начнет есть и заботиться о себе не только из чувства вины перед своим партнером. Надежду однажды вновь увидеть блеск в этих темных глазах. Надежду на то, что Майк оживет. – Майк, все тебя безумно любят. Ты – наше сердце. Мое сердце, – Уилл с грустным, практически хрустальным взглядом подходит к Уилеру. Ему просто хотелось верить, что Майк все еще борется. Что его Майк вернется. – Ты столько всего удивительного пишешь о чувствах других людей, – в глазах Уилла еле шевелились искорки восхищения и надежды. Глаза Майка оставались такими же пустыми. Даже былая любовь к похвале, одобрению, признанию иссякла. – Но своих не чувствую. Я ничего не чувствую, понимаешь? И не хочу. Не жить, не умирать. Весенний ветерок вдруг стих. Будто погода задержала дыхание. Уилл моргнул. – Майк? – с долей надежды позвал он замолчавшего парня. Голос дрогнул, став шепотом. Майк лишь опустил взгляд на свои дрожащие бледные руки. Обратил внимание на сухую кутикулу, заусенцы и следы от ожогов. Смотрел на них, как на совершенно чужую вещь. Словно не этими руками он писал свои первые сочинения, осознавал, как любит прописывать взаимодействия персонажей. Не ими держал мамину руку и лямку первого школьного рюкзака. Не ими помогал искать Уиллу нужный цвет для картины. Не ими расставлял фишки для очередной партии. Не ими обнимал своего родного, всегда замерзающего Уилла, чтобы согреть. Теперь и его руки покрылись ледяным холодом. Словно он уже в какой-то степени труп. Ручка выпала, издав характерный раздражающий звук. Майк поймал себя на мысли, что раньше ему было все равно на подобное. А сейчас выводит из себя даже такая мелочь. Ручка покатилась по столу, задела фоторамку и замерла на самом краю. – Я не могу, Уилл, – он сделал паузу. – Я не могу чувствовать. – Но ты же любишь меня? – Байерс присел на переполненную вещами кровать. Мятые футболки, фантики, грязные тарелки – уже выглядит привычно. Беспорядок стал ассоциироваться с Майком. Это пугало. – Я не могу чувствовать, – повторил Майк. – Мне безразлично свое состояние, безразлична кровь из носа, боль в пояснице, ежедневные головокружения. Безразличны потерянные десять килограмм, сон по двенадцать часов, постоянная тошнота. Но мне не плевать на то, что ты беспокоишься обо мне. И это логично, мы в отношениях. Я – эгоист, который смеет оставаться в отношениях с тобой, хотя ничего, кроме удушающей, давящей, сжимающей в своих тисках пустоты, не чувствую. Уилл молча смотрел на него. Кажется, даже не дышал. Задержал дыхание вместе с ветром. – Я написал сотни страниц о любви, боли, страхе, людской надежде. Я придумал и прописал столько ситуаций и историй, наполненных чувствами. Но теперь забыл, каково это. Я не помню, каково это – на самом деле любить. На самом деле любить тебя. Руки Байерса сжались в кулаки. Он молча смотрел на них, переваривая каждое слово. Майк не любит его. Или пытается оттолкнуть, уберечь от себя? Уилл запутался. Сердце медленно разрывалось изнутри. Он никогда не мог представить, что с ним может случиться что-то настолько ужасное. Майк Уилер являлся неотъемлемой частью его жизни. Детский сад, школьные и университетские годы – все прошли не без присутствия Майка. Он стал его первой и единственной любовью. Тем, кто понимал его как никто другой. Они связаны нитями судьбы. Уилл всегда называл их соулмейтами. И сейчас этот человек говорит, что больше не любит его. Вот так напрямую, когда Уилл только-только вернулся от родителей. Неужели Майк готовился к разговору? Неужели Майк действительно хочет их разлуки? Ведь какой ответ Уилл может дать? Какой исход, кроме расставания, может случиться после таких слов? И ладно парень, многолетние отношения, поцелуи, прикосновения. Уилл теряет прежде всего самого близкого друга детства. Хоть он и всегда был для него больше, чем другом. Теряет человека, которому доверял и доверяет больше чем себе. Но, теперь, возможно ли доверять тому, кто с трудом встает с кровати, днями не ест и едва ли моется? В комнате было настолько тихо, что где-то слышались стекающие капельки воды из-под неисправного крана. Весенний ветер сдался окончательно. Шторы больше не двигались, пыль медленно осела. Уилл уже не понимал, из-за чего именно так тяжело дышать: из-за всепоглощающей тревоги или последствий плохого состояния Майка. Байерс не помнил, когда это началось и не уверен, закончится ли вообще. Особенно, с таким отталкивающим Майком. Майком, ставшим тенью самого себя. Он не был таким ни-ког-да. Уиллу по сей день трудно верится в правдивость всей ситуации. Порой он наивно надеется проснуться от отвратительного, самого ужасного в его жизни, кошмара. Для него нет ничего страшнее дерьмового состояния Майка и невозможности помочь. – Майк, давай сходим к психиатру. Ты ведь понимаешь, что не справишься сам. – Уилл. – Майк. Они упрямо сверлили глаза друг друга. Уилл пытался не замечать пересохшие глаза Майка, а Майк – блестящие от подступающих слез Уилла. Выдержав этот упрямый зрительный контакт с непростительно красивыми и уставшими глазами, Уилл резко поднялся. Да так, что плечи Майка едва заметно напряглись. В Байерсе что-то загорелось. Уилер молча наблюдал за своим парнем, ожидая, что он вот-вот скажет, что пожалел вообще об их встрече, хлопнет дверью и уйдет. Пожалуйста, Уилл, уходи. Выбери себя. Майк опустил взгляд, боясь увидеть, как в глазах Уилла рассыпаются последние, как он считает, крупицы любви. Как они растворяются в жалости, а позже – в нарастающем отвращении. Нынешний Майк вызывает только отвращение. Уилл все еще не кричал, не плакал, не собирал вещи. Не собирался даже просто выгнать Майка на улицу сгнивать среди слякоти и нескончаемой последождевой грязи. Даже с учётом общей квартиры. Байерс неспеша поднялся с кровати, осторожно переступая через валяющиеся по всему периметру комнаты вещи, и подошел к столу. Майк почувствовал его тепло раньше, чем прикосновения – легко, совсем невесомое касание пальцев к застывшей ладони. – Дай мне ручку, – вполголоса попросил он. Майк поднял на него мутный взгляд, пытаясь понять, что происходит. Это намек писать завещание? – Ручку, – уже настойчивее, но с той же мягкостью и спокойствием в голосе повторил Уилл. Как будто действительно знал, что делать. Как будто не испытывает отвращение к Майку. Голос Уилла не дрожал. Только глаза, ох, эти глаза. В них по-прежнему теплилась надежда. Или Майку уже просто кажется. Сдавшись под этим взглядом, он наклонился и поднял упавшую ручку. Спина неприятно хрустнула. Тело давным-давно окостенело из-за как такового отсутствия физической активности. Майк поднял голову, положил предмет в ладонь Уилла. Тот принял ее, словно всю жизнь писал именно этой ручкой, именно этой рукой. – Ты говоришь, что не помнишь, каково это – любить, – Уилл склонился над столом. Пряди отросшей челки небрежно спали на лоб. Взгляд метнулся к пустому листу А4. Байерс посмотрел в глаза Уилеру, как бы спрашивая: «Я могу?», на что Майк едва заметно кивнул, невербально отвечая «Тебе можно все. Как и всегда». – Позволь мне напомнить. Он начал писать. Быстро, без пауз и остановок. Для Уилла весь мир замер, сузился до помятого пыльного листа и дыхания Майка. Он знал, что Майк не отрывает глаз. Майк знал, что Уилл знает о его взгляде. Чувствует каждым волоском на затылке. Уилл выводил неровные уверенные буквы. Его подчерк в школьные годы казался Майку угловатым, острым. Казалось, об эти буквы можно без труда порезаться. В отличие от тех же плавных рисунков Байерса. Сейчас же в каждой буковке чувствовалась отчаянная нежность. Майк задумался над тем, насколько много нежности и любви в каждой картине Уилла. В каждом его детском рисунке, которые Уилер бережно хранит в папке, обклеенной стикерами паладинов и чародеев. Уилл отодвинул лист. – Читай. Майк взял бумагу бледными дрожащими руками. Строчки прыгали, перед глазами плыло. «Ты забыл, каково это – любить? Тогда я напомню тебе, Майк Любить – это когда ты безоговорочно соглашаешься смотреть мои дурацкие, как ты обычно говоришь, ужастики, хотя сам их ненавидишь. Это когда ты несколько раз проверяешь, крепко ли я завязал шарф, чтобы, не дай Бог, не продуло мое чувствительное горло. Когда ты без повода просто наклоняешься и целуешь меня в лоб. Когда ты просыпаешься и проверяешь дышу ли я, хотя прошло уже много лет и мы оба в безопасности. Это когда ты злишься на себя за то, что не можешь подобрать правильные слова, хотя для меня ты уже сказал их сотни, а то и тысячи раз. Любовь – это с теплотой вспоминать нашу первую встречу на качелях. Когда мы оба были так одиноки, но ты, Майк, именно ты подошел ко мне и предложил свою дружбу. Именно ты осмелился. Ты попытался избавить себя от одиночества. Любовь – это когда мы, будучи маленькими и мало что понимающими о своих чувствах, их значении, соглашаемся сойти с ума вместе. Когда ты говоришь, что без меня Хоукинс уже не тот. Когда ты ищешь меня по всей округе, в то время как копы и ребята смирились с моей смертью. Когда ты пытаешься найти общий язык с Хоппером, моим приемным отцом, чтобы просто доказать, что ты достоин встречаться со мной. Что ты достоин меня. Хотя Джим припоминает тебя еще семилетним малышом, который стоял на пороге дома Джойс, пытаясь вытащить меня на качели. Он знает, прекрасно знает, что более достойного кандидата просто нет. Ты лучший в своем роде, Майк. Хоть ты и упрямый, легко кипятишься и суешь свой нос везде. Но ты горой за своих близких, ты бы рискнул всем, лишь бы остальные были счастливы. Ты – наше сердце, Майк. Повторюсь, мое сердце. В тебе столько теплоты, столько добра, столько всего удивительного, чего я редко замечал в других людях. Ты самый неземной человечек. Настолько неземной, что я с трудом понимаю, на каких ручках тебя носит эта Земля. Твои травмы тебя не портят. Ради меня ты старался преодолевать себя и свое, прости, милый, но ужасное умение говорить о своих чувствах в лицо и разбираться в них. А помнишь наши неловкие касания? Когда в старшей школе до тебя начало все доходить. Что твое желание защищать меня даже просто от холодного ветра выходит за рамки дружбы. Что твой испепеляющий взгляд на одноклассниц, которые пытались признаться мне в любви, отнюдь не дружеский. Как ты осторожно придерживал меня за дрожащие плечи во время очередной панической атаки. Как ты улыбался моим картинам, посвященным только тебе. Как ты ругался с мистером Уилером, когда он кидал в мой адрес нелестные гомофобные высказывания. Как плакал навзрыд в руках мамы в момент своего каминг-аута. Как планировал сбежать из дома, если нас не примут. Как просил совета у Робин по признанию мне в любви. Это было настолько забавно, ведь я тоже обращался именно к ней! А помнишь первые дни проживания вместе? Как я злился из-за бардака в комнате и разбросанных носков, а ты – из-за пятен от краски на новом диване? Как мы ругались из-за разных взглядов на концовки комиксов? Как ты положил мой любимый комикс на подоконник, и он выцвел на солнце? А как ты злился на парикмахера за то, что он криво тебя подстриг, и говорил, что лучше стрижки, сделанной моими руками, не будет? Ты ведь помнишь, что любил и любишь кого-то, кроме меня? Ты любил Джейн. Столько времени испытывал к ней крепкую привязанность, которую вы оба путали с любовью. Как тебе нравились ее духи и пушистые волосы. Как ты не понимал, что не так в ваших отношениях. Как позже ты испытывал вину перед ней за многие моменты. Ты часто испытываешь вину, Майк. Хотя вы оба абсолютно были не виноваты. Вы были детьми. Первая любовь бывает ошибочной. Ты винил себя за то, что начал встречаться с ее сводным братом. Со мной, то есть. Ты безумно любишь свою семью. Хоть вы все с характером и крикливые. Но! Твоя мама всегда с пониманием относилась к тебе, позволяла многое, принимала каждого твоего друга как своего родного ребенка и всегда была рада, когда мы собирались в подвале вашего дома. Приносила свежеиспеченное печенье, горячий чай и плед, чтобы мы не замерзли, заигравшись в очередную партию. Помнишь, как слезились ее глаза, когда ты переезжал? Мы переезжали. Как ты переживал, когда Векна навредил ей и она попала в больницу. Вы с Нэнси тогда были в таком отчаянии, но не сдавались. Вы обещали расправиться с этим ублюдком раз и навсегда. У вашей семейки есть общие черты: неуправляемая упрямость и громкий пылкий голос. Во время споров с Нэнси можно было оглохнуть. Помнишь, как ты переживал, что отдалился от старшей сестры? Как злился из-за того, что она не признается в том, что встречается с Джонатоном? Как ей первой рассказал о своем осознании чувств ко мне. А малышка Холли? Она такая же наглая и упрямая. Всегда заходила в твою спальню без стука, в особенности, когда я приходил. Как ты переживал, что мало времени проводишь с младшей сестрой. Как она может вырасти и даже не вспомнить моменты с тобой. Как ты не мог и до сих пор не можешь ей отказать. Как сейчас ты боишься увидеть разочарование и слезы на ее кукольном лице. Ты боишься, Майк. Это прямое доказательство того наличия эмоций в тебе. Ты можешь чувствовать. Ты умеешь. Я знаю, как сильно ты боялся стать похожим на своего отца. Знаю, как тебя задевало его безразличие. Знаю, как отсутствие примера любви между родителями повлияло на твое умение говорить о своих чувствах и понимать их. Но ты смог, Майк. Ты не стал копией мистера Уилера. Ты думаешь, что достал Лукаса и Дастина со своим «все в порядке»? Просто вспомни, как они всегда были за тебя горой, вставали на твою сторону, прислушивались к твоему мнению. Они искренне переживают, не смотря на то, что нас с ними разделяют километры. А Макс? Ты ведь и сам как никто другой знаешь – ее колкости лишь защитная реакция и некий способ выразить свою привязанность. Она знает, что ты не сдаешься, хоть и порядком устала от сообщений: «Я никакой, моя жизнь бессмысленна». Ты говоришь, что ничего не чувствуешь, но все еще сдуваешь пыль с нашей фотографии. Майк, люди не сдувают пыль с того, что им безразлично. Я не знаю, сможем ли мы вытащить тебя из этой пустоты. Я не волшебник. Но одно знаю точно: я никуда не уйду. Даже если ты будешь сидеть в пыльной комнате еще месяц, отказываясь от похода к врачу. Даже если ты скажешь мне уходить. Прости, твоя упрямость и жертвенность в этой ситуации не к месту. Потому что любить – это не про чувства. Любить – это про выбор. И я выбираю тебя. Даже если ты сам себя не выбираешь. Ты не пустая оболочка, Майк. Ты заполнен до краев всем тем добром, которое ты делал для окружающих. И я люблю тебя. Таким, каким ты являешься. А ты прекрасен. Я люблю смотреть, как солнечный свет падает на твои темные глаза, и ты жмуришься. Люблю смотреть, как твои кудри обрамляют лицо. Как они сочетаются с бледной кожей и прямым носом с легкой горбинкой. Люблю целовать его без повода. Поэтому, давай попробуем восстановить тебя. Пожалуйста, не играй вновь в самостоятельность. Ты не справляешься один». Майк дочитал и не сразу понял, как по его щекам текут слезы. Просто влага, которую он не видел так давно. Он не надеялся, что хотя бы еще раз заплачет. Тело будто вспоминало, каково это – что-то чувствовать. Он поднял темные глаза на Уилла. Тот все еще стоял около него с настолько печальным и полным непоколебимой решимости взглядом, что у Майка едва замещило в груди. В глазах Байерса уже не надежда. Терпение. Он терпеливо ждал, пока Уилер закончит читать. – Я... – Майк сглотнул. Собственный голос стал казаться чужим. Он не заслуживал Уилла. Настолько прекрасного Уилла, который любит его столько лет. Такой, как он, просто не достоин всего этого. – Тебе это не нужно. Я тебе не нужен. – Не решай за меня, Майк. Я знаю, кто мне нужен, – Уилл склонился над креслом. Челка привычно спала на уставшие глаза. – Я люблю тебя. И всегда буду. Мы обещали друг другу сойти с ума вместе. И я готов сойти с ума с тобой. – Уилл... – Я хочу быть одиноким с тобой. Прости, тебе меня не выгнать. Сквозь шторы просочился лучик света, озарив глаза Майка и легкую улыбку Уилла. Байерс осторожно убрал прядь волос со лба Уилера – до невозможности трепетно, будто парень мог рассыпаться в его руках. Исчезнуть, догореть, подобно заженной свече. Уилл не хотел ощущать пепел на пальцах. – Я не знаю, получится ли у меня снова... жить. Жить полноценно. Улыбка Уилла стала лишь мягче и теплее. Майк в очередной раз задумался, насколько ему повезло с этим парнем. Невероятно. – Никто не знает, – прошептал Уилл. – Но разве ты знал наверняка, что я жив? Ты верил в это до конца. Пока не достал аж из Изнанки. Ради одного единственного шанса спасти тебя я готов приложить все усилия. Действительно невероятно. Весенний ветер за окном шевельнул шторы. В комнате стало чуть легче дышать. Майк судорожно вдохнул. Воздух в комнате пах кофе, пылью и истощением. Чтение письма выбило из Майка много сил. Уилл взял холодную ладонь Майка своими теплыми пальцами. А ведь раньше было наоборот. Майк всегда грел холодные руки Уилла. Майк неуверенно сжал пальцы Уилла в ответ. Этого было достаточно.