Выпало семь

Майку снятся часы. Он видит их везде: в Хоукинсе и Нью-Йорке, у себя в подвале и в их с Уиллом номере. Они повсюду. Он думает, что никогда раньше не натыкался на них вживую, – старинные и молчаливые, они, словно обретшие душу, угрожающе преследовали его сознание. Последнее, что успевает запомнить Майк, прежде чем проснуться, – это часы, парящие над изголовьем кровати, на которой спал его лучший друг. Он выныривает из сна и обнаруживает в постели себя одного, и первое, к чему приковывается его взгляд, – то самое изголовье, где, к его облегчению, ничего нет. Никаких часов, страшных посланий, или, например, распятия, как в родительской спальне, – ничего. Как оно и должно быть. Глаза цепляются за пустую бутылку воды на прикроватной тумбочке. И – Уилл. Он сидит на полу спиной к Майку, не шевелясь и не издавая ни звука. На мгновение кажется, что их вчерашний поцелуй тоже был сном. – Уилл, – хрипло зовёт Майк. – Тебе плохо? Мне принести ещё воды? Байерс вздрагивает, затем медленно поворачивается, избегая смотреть на Майка, и произносит: – Я всё вспомнил. Майку достаточно этих слов, чтобы вскочить из тёплой постели и упасть на пол рядом с ним – слишком близко, возможно. – К тебе вернулась память? – Да... Всё немного расплывчато, и голова ужасно болит. Зато я правда, правда помню, что было, и, боже, это просто пиздец какой-то, я ужасно себя вёл... Дальше Уилл тараторит, сбивается с мыслей, повторяется: что-то про письма Джейн, которые он был теперь точно в состоянии прочесть; про мать, перед которой он был обязан извиниться за то, что кричал на неё из-за помех в трубке, причиной которых всё это время был... – Генри. Это всё Генри, Уилл. Прекрати винить себя. Ты не... Ты не ужасен. Ты самый лучший и самый храбрый человек, которого я знаю. Это заставляет Байерса заглянуть в глаза Майка, полные усталости, но также абсолютной, безусловной любви. – Спасибо, – шепчет он и утыкается тому в плечо. Майк, не готовый говорить дальше, тянет Уилла к себе ближе и медленно целует его сомкнутые веки. Они трепещут от его касаний. Наконец-то Уилл улыбается. Они оба не в силах оторваться друг от друга. Из открытого окна доносится сирена скорой, и Майк быстро оборачивается на звук. Их крохотный номер ощущается декорацией на большой съёмочной площадке. Они молчат, отвлечённые нью-йоркским шумом, таким привычным для Уилла и незнакомым для Майка. Уилл заговаривает первым: – Мне надо домой, в Хоукинс. – Ты уверен? – Да, потому что иначе я не успокоюсь. Мне нужно увидеть всех... Попросить прощения. Майк трёт лоб, выпуская Уилла из объятий, и говорит: – Мой рейс через пару дней. Мы могли бы полететь вместе. – Тогда надо купить билеты. Но сначала надо попасть домой и сказать Фрэнсису, что я живой, иначе он точно позвонит маме, – торопливо говорит Уилл, поднимаясь на ноги. – Он так заботится о тебе? Майк не видит лица Уилла, но ему и не нужно, он и так знает, что тот ухмыляется, когда спрашивает: – Ты так сильно ревнуешь? В ответ – старое доброе закатывание глаз. – Майк Уилер. – Что? – произносит Майк, копаясь в шкафу в поисках чистой одежды. – Кто ж знает, что с тобой тут происходило. Может, ты даже уже с кем-то целовался. Ты с кем-нибудь целовался? Майк сам не ожидал, что заговорить с Уиллом так, будто разлуки длиной в два года никогда и не было, окажется так просто. Но это же Уилл. Его Уилл. – Я всё ещё не верю, что это не сон, – выдыхает Уилл удивлённо. – Нет, я ни с кем не целовался. Ты украл мой первый поцелуй. Майк довольно улыбается: – Для первого раза это было очень неплохо. Уилл цокает языком: – Благодарю за столь высокую оценку. Уилл, кажется, хочет сказать что-то ещё, или именно так это понимает Майк, судя по тому, как Уилл слегка хмурит брови, осматривая футболки Майка и замечая среди них одну с пятном от газировки (дело неуклюжих рук Байерса, подвал, День Благодарения, им по пятнадцать), но Майк беспокойно обрывает его: – Слушай. А тебе не опасно возвращаться в Хоукинс? Вдруг, вдруг там всё начнётся заново? – Вот и узнаем. И я не могу бегать вечно. А ещё, кажется, вчера именно ты заверял, что проклятие точно больше не действует, нет? – Я просто волнуюсь за тебя. В ответ – мягкая улыбка. Майк держится, чтобы снова не впиться ему в губы. – Так и есть. Я надеюсь на это. Ты же не слышал... – Нет, Майк, никакого боя часов, сумасшедших барменов и далее по списку. Только головная боль. Дома есть таблетки. – Хорошо, тогда давай быстрее. И пока Майк складывал и убирал ненужную одежду, Уилл завис, стоя над кроватью. – Майк? – М? Лицо Уилла искажается гримасой, словно только что какой-то новый фрагмент памяти фонтаном обрушился на него. – Я на полном серьёзе демонстративно игнорировал тебя на восемнадцатилетии Дастина и отсел от тебя во время киновечера? Не самое приятное воспоминание. Майк усмехается через силу: – Ну... В общем-то, да. – Боже... – Уилл обречённо смотрит в потолок, как бы действительно обращаясь к Нему. – Клянусь, Уилл, в тот день даже я хотел достать обогреватели и начать обряд экзорцизма. Но... – Тебе стоило бы. – Это не помогло бы. – Кто знает, – хихикает Уилл и виновато смотрит на Майка. – Мне правда очень жаль. – Тебе в любом случае было хуже, чем мне. В сотни раз. Жить с мыслью, что... ну, меня нет. Ещё и не осознавать себя большую часть времени. Для нас всех кошмар закончился куда раньше, чем для тебя, Уилл. – Пора к этому привыкнуть, – Уилл пожимает плечами и отворачивается, чтобы переодеться.

***

Майк настаивал на том, чтобы добраться до квартиры Уилла на автобусе или такси, дабы не перегружать его ходьбой, но Байерсу хотелось проветриться, а заодно показать Майку Нью-Йорк, что заведомо было сомнительной идеей, потому что смотрел Майк всё равно только на Уилла. Он не говорит много, но когда начинает что-то рассказывать, заприметив кафе, куда часто выбирался, чтобы доделать домашку, или музей, который мечтал посетить, то расцветает от энтузиазма, и Майку передаётся этот свет. Уилер хватает каждую крупицу информации, которую ему дают. – А где сейчас ты учишься? Майк объясняет, не вдаваясь в подробности. – Тебе не нравится, – заключает Уилл. – Ты же всегда хотел уехать из Хоукинса. Майк кивает и говорит уже совсем иным тоном: – Это моя главная мечта номер два. – А какая номер один? – оживает Уилл. – Хм... Продолжение «Людей Икс». Они заворачивают за угол. После дождя город выглядит ещё прекраснее, признаёт про себя Майк. Мир становится ярче и острее, как будто кто-то выкрутил насыщенность на максимум или протёр запотевшие очки. А, может быть, дело было в парне, шагающем так близко, что кажется, что он опасается, что Майк мог ускользнуть, потеряться в этой огромной людской толпе. – А если серьёзно? – Я предельно серьёзен! – Ты не можешь мечтать о комиксе больше, чем о побеге из ненавистного родного города. – Ладно, ты прав, – сдаётся Майк. – Я мечтаю, чтобы Уилл Байерс смеялся над моими шутками, а не пытался понять, что в них не так. И тут Уилл смеётся – громко, заливисто, запрокинув голову. Майк чувствует, что немеет. – Итак, мечта исполнена? – шепчет Байерс после приступа веселья. – Нет. Уилл замолкает, ожидая продолжения. – Ведь моя мечта номер один уже исполнилась, – твёрдо говорит Майк. – Когда я поцеловал тебя вчера. И Уилл облегчённо выдыхает, словно слова о том поцелуе – лишнее подтверждение того, что всё происходило (и происходит) на самом деле, – действуют на него лучше таблеток от головной боли. – Что ж, – говорит Байерс, призадумавшись. – А знаешь, весна и правда восхитительна. – О, мы уже стали говорить о погоде, – нарочито разочарованно говорит Майк. – А как же конфетно-букетный период? Уилл легонько пихает его в бок: – Хочешь обсудить наш поцелуй ещё раз? – Не угадал. Вместо пустых догадок Байерс мягко останавливает Майка посреди улицы и чмокает его за ухом, привстав на цыпочки.

***

Уилл стучит дважды, прежде чем дверь распахивается, и на пороге их встречает блондин в оверсайз-футболке. – Привет..? – нерешительно здоровается он, оглядывая Майка. – Фрэнсис, привет, – нетерпеливо начинает Уилл. – Я... Короче, я вчера потерял ключи от квартиры, поэтому мне нужно будет взять твои, чтобы сделать дубликат, ладно? Фрэнсис начинает вяло кивать, смотря на обоих парней в недоумении. – Ты опять упал в обморок? – спрашивает он, когда Уилл уже заваливается в квартиру и тянет Майка за собой. – Нет, всё хорошо, – заверяет он. – Не возражаешь? – он кивает в сторону Майка. – Нет проблем. А затем чуть тише: – Это тот парень из бара? – Нет, – вырывается у Майка. – Да, – тут же бросает Уилл и уводит Майка в свою комнату, заперев её, наверняка оставив Фрэнсиса в ещё большей растерянности. Майк фыркает, но быстро его лицо сменяется смесью удивления и любопытства: он рассматривает комнату Уилла, пока тот копается в поиске таблеток. – Ты такой художник, – комментирует Майк, обходя наброски Уилла, разбросанные по полу, стараясь ничего не задеть и ни на что не наступить, как на минном поле. – А ты такой... – Уилл почти давится таблеткой и судорожно запивает её водой, опустошая стакан. – Чёрт, не придумал. – ... парень из бара, – заканчивает за него Майк, за что получает нежный тык в грудь. – А что? Ты мне, кстати, расскажешь об этом типе? – Одногруппник, – пожимает плечами Уилл. – Я вообще уже не уверен, был это он настоящий или это очередная моя галлюцинация. Это было... пугающе. Надо будет потом спросить, – он проводит рукой по волосам. Так странно снова быть с Уиллом. Живым, озабоченным повседневными и не очень проблемами; не из мечтаний или снов. Говорящим о своих делах так, как он говорил всю их жизнь до этого. – Я найму тебе охрану, – заявляет Майк с напускной серьёзностью, опуская взгляд на одежду, разбросанную на кровати. Уилл недоверчиво улыбается. – Сейчас вернусь, – говорит он, держа в руках стакан, и выбегает из комнаты. Видимо, спешит на кухню. Майк опять осматривает груду одежды и быстро узнаёт свою же собственную рубашку. Без задней мысли он хватает её и выходит за Уиллом следом. – Я так и знал, что она у тебя! – выкрикивает он, размахивая рубашкой в воздухе, и видит четыре уставившихся на него глаза. Фрэнсис явно переживает очередной шок за день, только теперь причина этому Майку не совсем ясна, и ошарашенно смотрит на Уилла, моющего стакан под краном. Уилл же едва сдерживается, чтобы не рассмеяться: – Майк... Через секунду он не выдерживает. Майк безумно счастлив вновь слышать его смех. Его причину Майк предпочитает услышать потом.

***

– Я вспомнил ещё кое-что, – говорит Уилл, волоча за собой сумку. В аэропорту жарко и, как всегда, многолюдно, но это, к удивлению Майка, не сильно беспокоит Уилла, чьи мысли, кажется, полностью заняты поездкой в Индиану. – Да? – Майк берёт его за руку и наклоняется, чтобы слышать каждое слово. На Уилле надет элегантный красный шарф – элемент нового стиля, а не погодная необходимость, которому Майк успел сделать ни один комплимент. – Кажется, в Хоукинсе я оставил один рисунок... Он для тебя. Я покажу, когда мы прилетим. Майк начинает понимать, о каком именно рисунке вспомнил Уилл, и робко молчит, прилепившись взглядом к своему чемодану. – Я сделал его, находясь в несколько сентиментальном настроении, – оправдывается Уилл, усмехаясь. – Ты поймёшь. Но тебе должно понравиться. Майку хочется пошутить. Сказать, что Уилл всегда в таком настроении. Что он всегда немного драматичный, и это ещё одна из тысяч причин любить его. Что Уилл мог бы придумать другую отговорку, если ничего не приготовил для его приближающегося дня рождения. Но вместо этого: – Я уверен, что мне понравится. И ещё: – Я повешу его в нашей квартире, когда мы переедем в Нью-Йорк. Байерс чуть хмурится и произносит: – Да ты ж его ещё не видел даже. Я не хвастаюсь, конечно, но с тех пор мои навыки в рисовании улучшились. И, – продолжает Уилл, старательно пытаясь ни с кем не столкнуться, – если уж мои рисунки обязательно должны висеть у нас дома, они должны соответствовать моему реальному уровню. От слова «дом» бегут мурашки. – Тогда ты перерисуешь, и я всё равно повешу это на стену, – решает не спорить Майк. – А вообще, я фанат несовершенства, – добавляет он, когда они подходят к стойке регистрации. – Поэтому ты выбрал меня? – парирует Уилл. – Ты совершенен в своём несовершенстве, – ворчит Майк и тянется к Уиллу, чтобы запечатлеть поцелуй в уголке рта, но резко отстраняется, запоздало вспомнив, где они находятся. Уилл заливается румянцем. – Ладно, философ, – чуть погодя улыбается он, наблюдая за неловкими действиями своего парня. – Надеюсь, я тебя не разочарую. Не разочаруешь, хочет ответить Майк, но вместо этого лишь крепче сжимает его руку. Он не скажет Уиллу, что прекрасно знает, о каком рисунке идёт речь. Не скажет, что эта картина послужила ему как лекарство смертельно больному; как спасательный круг, брошенный утопающему. Она отыскала путь в его сердце и, что не менее важно, в разум. Картина привела его к Робин, которая рассказала Майку о преданной любви Уилла. Подтолкнула к тысяче выводов, которые Майк наконец смог сформулировать. И в итоге привела его в Нью-Йорк – прямо к Байерсу, которого проклятие Генри связало тугими верёвками и лишило настоящей жизни. И, может быть, Генри в свои последние минуты правда смог лишить Уилла памяти, но он не забрал главного – его природную чуткость и всепоглощающую любовь. Клирик спас своего Паладина. Паладин спас своего Клирика. Бросать кубик не было нужды.