Повелитель сверчков

      

We cannot survive, we cannot survive

We cannot survive so we will not even try

We cannot survive so we’re closing our eyes

Counting two, one, zero…

Fall with me, come on and fall with me, into the dark and scary hole inside the bottom of the sea

      

Fall with me, come on and fall with me, into the place that it’s taking us, wherever that may be

Hole-dwelling, hole-dwelling, hole-dwelling, you’re just like me because together we will always be alone

      

Hole-dwelling, hole-dwelling, hole-dwelling, you’re just like me

Drowning in, drowning in, misery, misery

      

Мы не сможем выжить, мы не сможем выжить

Мы не сможем выжить, поэтому даже не будем пытаться.

Мы не сможем выжить, поэтому закрываем глаза

И считаем: два, один, ноль…

      

Падай со мной, давай, упади со мной в тёмную и страшную дыру на дне моря

      

Падай со мной, давай, упади со мной туда, куда она приведёт нас - где бы это место ни было.

      

Обитатель дыры, обитатель дыры, обитатель дыры, ты такой же, как я, потому что вместе мы всегда будем одиноки.

Обитатель дыры, обитатель дыры, обитатель дыры, ты такой же, как я

Тонешь, тонешь в печали, в печали.

      …Раньше у меня иногда бывали мысли: почему я? Чем я заслужил всё, что происходит?.. Но годы шли, и мне стало всё равно. Я перестал об этом думать, перестал выискивать в своих детских поступках тот самый смертный грех, расплата за который никак не кончалась. Я просто… у меня кончились лишние силы, чтобы тратить их на размышления, которые ничего не изменят. И когда я смирился, перестал прилагать усилия к тому, чтобы ненавидеть свою жизнь, место, которое я прежде считал адом, даже начало казаться мне уютным.       К тому моменту я уже смутно помнил то, что вообще привело меня в Плейкер. Я помнил аварию, помнил запах палёных волос и боль, но… Я больше не помнил лиц родителей. Они превратились в бежевые пятна, их фигуры стали безликими, словно мы трое были лишь манекенами для краш-теста. Когда я в первый раз понял, что больше не помню, как выглядели мама и папа, я заплакал, сильно. Мне было очень страшно – мне казалось, что скоро я забуду их совсем. Хотя я, конечно, не забыл, но со временем воспоминания о них ушли так далеко в прошлое, что притупились, выцвели, истёрлись, как киноплёнка. Я помню, что у меня было действительно счастливое детство, но почти не помню ничего из него.       Мне было семнадцать, когда после восстановления в больнице меня определили в Плейкер… Семнадцать, да? Этого я уже тоже не помню, это ведь так не важно. Мы пытаемся вести счёт времени здесь, но как мы можем быть уверены, что проснулись утром, а не посреди ночи, чтобы зачеркнуть по десятому разу ячейку в старом календаре?       Опять же, на приют я пожаловаться не могу. Там было… сносно – не в моей компетенции оставить оценку повыше, поскольку я был слишком поглощён своим горем, чтобы радоваться обстановке вокруг. Я был удивлён и немного расстроен, узнав, что в Плейкере нет никого моего возраста, даже близко, но, в целом, это не стало проблемой. Я занимал себя тем, что играл с младшими – пытался отвлечься от того, что творилось внутри меня, погружаясь в переплетения чужих ссор и примирений. Поскольку, собственно, я был больше и сильнее любого местного задиры, порой я разнимал драки. Взрослым, кажется, это нравилось, они меня хвалили и ставили в пример другим воспитанникам. Мне даже стало казаться, что я нашёл своё место. Как будто вот оно, моё предназначение: быть старшим другом, поддержкой и опорой для тех, у кого нет папы и мамы, чтобы пожалеть или дать совет… Я старался не думать о том, что будет через год, когда я стану совершеннолетним и вынужден буду покинуть этот мир плюшевых игрушек и пластикового газона, в котором только обжился.       Мне стоило бояться своих желаний. Я никогда так и не покинул стен Плейтайм.       Однажды я проснулся не в общей спальне, где ложился. Это была скорее небольшая игровая комната, пол был мягким, неподалёку стоял маленький столик с карандашами и бумагой, в стену был встроен большой телевизор, в углу кучей валялись детские игрушки – словно кто-то просто вывалил их, как мусор из ведра. В трёх оставшихся углах стояли кровати: на одной лежал я сам, на другой кто-то спал лицом к стене, а третья была пустой. Я был на сто процентов уверен, что это не Плейкер: в месте, рассчитанном на сотни детей, не было таких маленьких комнат.       Но не успел я запаниковать, как в комнату вошла девушка в халате (не уверен, кем она была, но мы потом часто её видели, так что называли медсестрой). Она принесла поднос с завтраком на двоих, а ещё заставила меня выпить какую-то таблетку (успокоительное, как я подумал) – при этом всё время не прекращала называть меня Перси и проигнорировала, когда я попытался её поправить. Второй мальчишка проснулся от нашего разговора, тоже получил таблетку (он отпирался, как кошка, но это не помогло) и несколько раз был назван Роном. После этого медсестра ушла, а мы за неимением лучшего сели есть. Естественно, его тоже звали не Рон – я узнал этого парня сразу, когда он проснулся и я увидел его лицо. Его настоящее имя было Кевин: я постоянно сталкивался с этим парнем в приюте, в двух из трёх случаев, если я заставал драку, он оказывался одним из сцепившихся; воспитатели называли его ходячей головной болью. У меня не было особенной симпатии к Кевину, впрочем, как и у него ко мне по понятным причинам. Но я попытался завязать разговор, пока мы завтракали: в конце концов, раз уж мы оказались вдвоём в таком странном положении, смысла делать вид, что мы друг друга не знаем, не было. Однако на моё дружелюбие не ответили: я получил по лбу яблоком. Какой-то мужской голос из динамика под потолком пригрозил, что, если «Рон» будет плохо себя вести, это будет последняя наша еда на сегодня. Кевин, впрочем, не впечатлился, и назло голосу опрокинул на меня тарелку с овсянкой. Так начался наш первый день вдвоём. Я не уверен, сколько всего было таких дней, но очень много, это точно.       Со временем, конечно, Кевин подтаял. Когда стало понятно, что мы заперты вместе не на сутки и не на двое и, как бы Кевин ни ругался с медсестрой, в другую комнату его не переведут. К тому же мы получше узнали друг друга. Оказалось, что Кевин здорово рисует, например, правда, он всё время жаловался, что набор из четырёх мелков не даёт ему раскрыть свой потенциал. К тому же я завоевал его расположение, меняя те же яблоки из завтрака на половину его овсянки. А ещё у нас обоих бывали кошмары, и я всегда будил Кевина, если заставал в таком состоянии, проснувшись сам. Ну и тому подобное - просто у вас возникает очень много поводов для контакта, когда вы вместе заперты в комнате пять на семь или около того. К тому же, как я всегда и думал, хотя никогда не желал проверять, Кевин не был плохим парнем, просто очень закрытым, но, когда я стал для него «своим», он перестал изобретать поводы меня ненавидеть. Порой Кевин всё равно надо мной подтрунивал или обзывался, но в этих словах больше не было настоящего яда, и я привык к тому, что это просто такой способ общения.       Однажды Кевин даже предложил мне вместе сбежать из этой дыры. Мне кажется, это говорило о нём гораздо больше, чем все подколы и та опрокинутая каша: он не хотел бросить меня одного. Однако я Кевина отговаривал – не потому, что был «подлизой», как он говорил, или трусом, а потому, что понимал: мы не знаем, что находится за дверью нашей комнаты. Не имея плана, далеко не убежишь. Кевин, конечно, разобиделся и проигнорировал меня, просто назло, наверное. Утром он пристроился под дверью и, дождавшись, пока зайдёт медсестра, выскочил наружу. Медсестра даже не охнула. Она поставила на стол наш завтрак и лекарства (нам давали их каждое утро) и спокойно вышла. Буду честен: я побоялся подойти к двери, чтобы посмотреть, что там происходит. Но я услышал какое-то шипение, а потом Кевин вскрикнул. Через несколько секунд медсестра затолкала его назад в комнату – Кевин закрывал лицо руками, хныкал и даже не упирался. Потом медсестра сообщила, что в наказание за такое поведение мы сегодня больше не получим еды, закрыла дверь и ушла.       Меня напугало не то, что она сделала с Кевином. Меня напугало то, как она это проделала. Медсестре было абсолютно всё равно. Я видел много равнодушных взрослых: не все сотрудники Плейкер были хорошими воспитателями, потому мне и приходилось так часто помогать младшим – но медсестра была бесчувственной, словно робот. Выходка Кевина не вызвала у неё даже раздражения. Она… как будто не относилась к нам, как к людям, вообще.       Кевин, когда оправился, рассказал мне, что дверь вела в ещё одну комнату, поменьше, и там была крепкая стальная дверь, которую он не смог открыть. А медсестра брызнула ему в лицо из какого-то баллончика на своём поясе, стало очень холодно, и ему показалось, что нос и щёки сейчас отвалятся, не говоря уж о том, что эта гадость попала в глаза (к счастью, всё просто прошло само через пару часов). У этой истории было только одно хорошее последствие: Кевин… он как будто признал за мной старшинство. Видимо, жалел, что не послушал, когда я отговаривал его. Разумеется, он не стал стелиться передо мной после этого, это было бы не в его духе, но, если нужно было принять какое-то важное решение, он как бы невзначай спрашивал, что я об этом думаю. Я никогда не думал о себе слишком много из-за такого чужого отношения, но, думаю, это высшая степень доверия, которую можно было бы от Кевина получить.       Со временем наше общение стало теплее, мы много болтали. Часто гадали, но так и не поняли, зачем нас держали в этой комнате. Облик медсестры заставлял Кевина строить жуткие теории, будто над нами скоро будут ставить опыты и превратят в каких-нибудь супер-мутантов, как в комиксах, но я всегда только посмеивался и отмахивался от него.       Боже, если бы я только знал.       Однажды медсестра просто не пришла. Сначала мы шутили, будто взрослые про нас забыли. Но к вечеру стало не до шуток, к тому же мы оба уже сутки ничего не ели (счастье, что у нас была какая-никакая вода в примыкающей ванной).       Дни тянулись, как резина. Водопровод работал, свет включался и выключался по старому графику, только мы больше не видели и не слышали никого из взрослых. Мы пытались поговорить с голосом из динамиков (его обладатель смотрел за нами, чтобы хорошо себя вели и ничего не ломали), но он тоже не отвечал. Сначала нам было страшно (Кевин очень старательно делал вид, будто спокоен, как удав, но однажды утром я обнаружил, что он спит на моей кровати, хотя я и один-то там помещался кое-как). Но потом кончились силы бояться: еды всё ещё не было, я не знаю, сколько мы так просидели, но точно долго, очень долго. В какой-то момент мы дошли до такого состояния, когда целыми днями, по ощущениям, в забытьи лежали вместе на полу, просыпаясь короткими урывками и снова проваливаясь в сон. Из-за этого… Скажем так, когда всё это закончилось, моей первой мыслью было, что я, наверное, умер. К тому же… Даже если бы я был полностью в своём уме в тот момент, решил бы, что всё же тронулся.       Я проснулся в очередной раз от самого неожиданного звука на свете. Заскрипела дверь в нашу комнату. Я с трудом разлепил глаза. Дверь немного приоткрылась, и внутрь вошла… маленькая плюшевая игрушка. Крокодильчик Алистер из Кошмарных Зверят: просто вошёл на своих двоих. Я был в таком состоянии, что даже не очень удивился, правда. Крокодильчик огляделся – как бы это ни было удивительно, похоже, его чёрные пластиковые глаза-бусинки всё видели. Конечно, он сразу заметил нас с Кевином. Игрушка опустилась на четвереньки, как настоящий зверёк, и пробежала через комнату. Он встал прямо перед моим лицом и внимательно наклонил голову. Не знаю, как, но я понял: нужно дать ему понять, что мы живые. Я с трудом протянул к игрушке руку, шумно вздыхая от усилия. Крокодильчик немного отпрянул, и я не дотянулся, но у меня и не стояло цели его схватить. Игрушка постояла на месте несколько секунд, а затем подошла поближе. Но подошла не к моему лицу, а где-то на уровне груди, так, что с тало очевидно: её интересовал не я, а Кевин, который в какой-то момент позволил обнять себя во сне, так что теперь я как бы закрывал собой его спину (когда он чувствовал себя хорошо, то всячески противился «телячьим нежностям», но в такой обстановке дался в руки). Я не знал, какие у плюшевого крокодила были намеренья, но рефлекторно прижал до сих пор спящего Кевина поближе к себе и нахмурился – мол, его в обиду не дам. Но игрушка, кажется, и не собиралась нам вредить: постояв ещё секунду, она так же быстро, как и пришла, убежала наружу, снова протиснувшись в щель двери.       На несколько секунд я подумал, что это всё, и прикрыл глаза, приготовившись снова заснуть. Но затем снова раздался дверной скрип.       В этот раз я открыл глаза не сразу: для того, кто не умирал от голода, это прозвучит жалко, но я истратил все свои силы на те несколько движений. Однако потом я услышал шумные тяжёлые шаги, так что глаза отрыть пришлось. В комнату, согнувшись, вошла новая игрушка: Хагги-Вагги – но он был огромным, его синяя плюшевая голова почти упиралась в потолок, он был выше любого взрослого. В таком облике любимая всеми детьми мягкая игрушка выглядела действительно жутко, так что я рефлекторно прижал Кевина поближе из последних сил. Хагги, правда, даже не стал к нам подходить: оглядев нас двоих с расстояния, он повернул голову к приоткрытой двери и закричал. Крик его навсегда отпечатался у меня в памяти: он не был похож на животный, скорее на то, как кричал бы человек, пытающийся подражать животному. За дверью послышались такие же громкие шаги. Только после этого Хагги подошёл к нам, наклонился и забрал у меня Кевина. Я попытался сопротивляться, но куда там: мягкие, мотавшиеся до этого, как макаронины, лапы игрушки без труда оттолкнули мои руки. Хагги поднял Кевина и отошёл, прижимая его к своей груди, как маленького ребёнка. Я попытался сесть, сделать что-нибудь, но не смог даже приподняться... Сзади меня вдруг схватила ещё одна такая же пара длинных мягких лап. Я трепыхнулся было, но меня тоже подняли на руки, и я увидел перед собой такую же пушистую морду с огромной улыбкой и круглыми глазами, только покрытую розовым мехом: Кисси-Мисси. Пластиковые глаза с редкими ресничками смотрели на меня пристально, и что-то такое было в этом взгляде, что показалось мне успокаивающим: мол, мы вас не обидим. Когда Кисси управилась со мной, обе игрушки направились к двери; я смотрел, как впереди вышагивает Хагги, у которого на плече лежит, немного мотаясь туда-сюда, голова Кевина. Не смотря на всю дикость происходящего, я больше даже не пытался вырваться: мне стало совсем дурно, перед глазами всё расплывалось. Кажется, мы вышли в коридор, но дорогу дальше я не запомнил: всё же уснул от того, как меня покачивали на ходу (или, наверное, просто потерял сознание).       Пришёл в себя я совсем в другом месте. Это была небольшая комната, похожая на операционную: белая плитка, холодный свет тех круглых ламп, которые показывают в фильмах, вдоль стен стояли стеллажи с медицинскими принадлежностями, сам я лежал на чём-то вроде больничной койки. Первым делом я, несмотря на остаточную слабость, быстро огляделся, но тут же успокоился, убедившись, что рядом стоит вторая такая же койка, на которой спит Кевин. Тут же я увидел, что рядом с ним стоит стойка для капельницы, и, кажется, ему в кровь подаётся сразу несколько разноцветных препаратов: его рука была буквально покрыта введёнными иглами. Только после этого я додумался посмотреть на себя и понял, что со мной происходит то же самое – я почему-то не чувствовал дискомфорта от игл, вообще всё тело казалось словно онемевшим. В этот момент я услышал какой-то цокот сбоку и успел краем глаза увидеть, как маленький пластиковый динозавр Брон выходит из палаты через огромную двустворчатую дверь. Очевидно, чтобы позвать нашего «доктора».       Когда этот «доктор» с некоторым трудом протиснулся в проём, не смотря на его размеры, я чуть не закричал – но крик почему-то не получился, застрял в горле. Если Хагги и Кисси, которых я видел до этого, казались пугающими из-за своих непривычных размеров и неловких, неестественных движений, но в остальном всё ещё выглядели, как милые игрушки, то это… существо было попросту жутким. Оно было огромным, в два человеческих роста, не меньше, и передвигалось на шести огромных железных ногах, под которыми, кажется, даже хрустела напольная плитка; сначала мне показалось, будто эти лапы приводит в движение множество красных проводов, но, когда оно обошло комнату и приблизилось к койке Кевина, проверяя какие-то жизненные показатели на мониторе, я увидел, что это мышцы – ничем не прикрытая плоть. Ещё у существа имелся человеческий торс, вытянутый, неестественно худой, две такие же длинные руки, точно так же увитые оголёнными мускулами и заканчивающиеся ладонями с тонкими, как иголки, пальцами. И лицо его было отдалённо похожим на человеческое - но лишь отдалённо, оно было белым, плоским, на нём застыла неподвижная улыбка до ушей, а вместо глаз – чёрные провалы, на дне которых тлели желтоватые огоньки. Когда, закончив с Кевином, существо взглянуло на меня, я перестал дышать.       Оно обошло постель и точно так же принялось проверять мои показатели на мониторе рядом. При этом не прекращали позванивать бубенчики, украшавшие надетый на нём разноцветный шутовской колпак (в тон разноцветным рукавам потрёпанного фрака). Я тогда подумал, что не знаю уж, было ли это его собственной идеей, или кто-то так принарядил это чудище, но менее зловещим оно от этого не стало, даже наоборот; я не боюсь клоунов, но всё равно, контраст невинного костюма с остальным обликом существа делал его только более пугающим.       Конечно же, со временем я привык к его облику. Страшно бывает только в первый раз, от неожиданности. Он говорил, что многие люди кричали и ругались, впервые его увидев, так что я ещё повёл себя достойно.       Существо, имени которого я тогда не знал, задержало взгляд, похоже, на показателе сердечного ритма – датчик, естественно, неугомонно пищал с тех пор, как оно вошло в комнату. Оно снова пристально посмотрело на меня. Я испуганно вжался спиной в койку – сил не было даже отпрянуть. Оно протянуло ко мне свою тощую руку… Я зажмурился – но оно только взяло меня за подбородок; концы пальцев-иголок чуть покалывали кожу, но прикосновение было осторожным, оно явно старалось не навредить мне. Я не помню, что существо сказало дословно (в целом очень плохо помню все те события, скорее просто достраиваю их до целого из обрывков) – но это точно было что-то о том, что здесь мы двое в безопасности, доктора больше не тронут «вас с Роном». «Кевин,» - на автомате прошептал я. Не знаю, что взбрело мне в голову, но показалось важным поправить его. Мне показалось, что мой голос был совсем тихим, но существо услышало меня; оно наклонилось поближе и переспросило, о чём я говорю. «Его зовут Кевин,» - повторил я, - «Кевин Барнс.» Говорить было трудно, даже шёпотом, но почему-то мне показалось очень важным это донести – может, потому, что мы как будто были в больнице, а во время лечения очень важны личные данные пациентов, чтобы не дать кому-нибудь неправильное лекарство, которое для него может стать ядом.       Что было дальше, я помню совсем плохо, вроде бы оно спросило, как же тогда зовут меня, но я не помню, ответил ли вообще. Последнее, что я почувствовал - существо слегка погладило меня по щеке: скорее, немного поцарапало, но очевидно, что оно старалось быть ласковым – и, судя по звукам, ушло: я ещё с минуту не решался открыть глаза, а потом, видимо, провалился назад в забытьё.       Скоро, конечно, я узнал его имя. Не от него самого, сам он какое-то время не приходил к нам, но приходили другие живые игрушки, которые приносили нам еду, давали лекарства, помогали доковылять до уборной через несколько комнат. (На самом деле, я довольно быстро к ним привык, можно сказать, культурный шок от вида живых игрушек у меня уже прошёл.) Они называли его Прототипом. Причём это имя всегда произносилось с благоговением, почти с религиозной робостью. Я тогда не понимал, почему, но, конечно, со временем нам всё рассказали. (Нам – потому что, к счастью, Кевин тоже довольно скоро пришёл в себя.)       Эксперименты. Доктора. Дети, которые засыпали в своей кроватке в приюте, а просыпались обтянутыми разноцветным мехом или пластиком на полу тюремной камеры. Как я не замечал, что те, к кому я привязался, исчезают по ночам?       Час Радости. Гибель Плейтайм. И игрушки, которые построили для себя новую жизнь на руинах завода.       А Прототип и был для них богом. Их библейски достоверным ангелом. Он принёс всем этим сотням игрушек избавление от их мучений – и они, наверное, имели моральное право возводить его личность в культ за это. Я не проникся их религиозными настроениями, но это естественно: я ведь ничего из этого не застал, пока игрушки мучались, мы с Кевином сначала жили в приюте, а потом довольно комфортно сидели в нашей камере. На самом деле, я тогда больше думал как раз об этом: мне было странным образом стыдно за то, что у меня всё было хорошо, пока другие дети проходили через такие ужасы. Это было… так неправильно. Почему они? Сколько невинных детей страдало, сколько погибло, а ведь некоторые были совсем малышами, одна маленькая игрушка сказала мне, что ей было всего пять лет, когда её выбрали для опытов… Почему они, у которых была целая жизнь впереди – почему не я, здоровый лоб, но настолько сломанный смертью родителей, что я никогда не смог бы зажить нормально, как настоящий взрослый? Ещё в приюте иногда по ночам я думал, что не отказался бы физически стать его частью, чем-то неотъемлемым, может быть, воспитателем – я уже не представлял жизни за пределами Плейкер… В какой-то момент я поделился этим с одной из игрушек, с тем, кто захаживал к нам чаще всего: Догдей из Улыбающихся Зверят, тоже огромный - вставая на задние лапы, он был метра в три ростом (к тому моменту нам рассказали, что, помимо маленьких игрушек, учёные сделали несколько таких гигантов, их называли большими телами). Догдей долго обнимал меня, гладил по голове, успокаивал и говорил, что я не должен так думать, что мне очень повезло, ведь учёные, похоже, просто не успели ничего со мной сделать. Что я не должен сравнивать свои страдания с чужими, и что сейчас это в любом случае не важно, потому что Прототип заботится обо всех своих подопечных, и о нас с Кевином тоже, и теперь всё точно будет хорошо. Я не до конца поверил ему: покивал, поблагодарил за заботу, но все эти слова остались пустым звуком для меня. Однако на этом тема себя не исчерпала, потому что именно после той беседы нас снова навестил сам Прототип.       Он пришёл рано утром, когда свет в коридорах ещё был притушен, разбудив нас, и присел на пол, художественно разложив вокруг свои жуткие ноги (я не мог перестать смотреть, как сокращаются оголённые мышцы) - словно чтобы оказаться на одном уровне со мной, но даже так мне приходилось задирать голову во время разговора. Прототип сразу перешёл к делу: сказал, до него дошли слухи, будто бы я изъявлял желание стать игрушкой. Не смотря на страх перед его внешним видом, я всё же решился объяснить, что имел ввиду на самом деле: что я готов был бы заменить собой любого из детей, кому пришлось страдать от рук докторов, но сейчас всё это уже не имело смысла. Тем не менее, Прототип не выглядел недовольным – хотя с этой неподвижной маской на месте лица трудно прочитать его чувства - спокойно покивал и ответил, что это очень благородно с моей стороны и ему нужны такие, как я. После чего сообщил, что хотел бы кое-что показать мне и Кевину.       Это кое-что оказалось довольно далеко – мы оба тогда ещё не полностью восстановились, не могли стоять на ногах подолгу. К счастью, нас сопровождала очередная большая игрушка: Кетнеп, который, в отличие от других Улыбающихся Зверят, кого я встречал, почти всё время передвигался на четырёх лапах, как настоящий кот. Он позволил мне забраться к себе на спину, а Кевина просто взял за ворот рубашки, как котёнка. Тот возмущался, но поделать ничего не мог.       Наконец мы достигли места назначения. Это оказалась большая система пещер, соединённых шахтами, в глубине которой находилась одна-единственная более-менее обработанная «комната». В этой комнате рядами стояло насколько десятков одинаковых капсул в человеческий рост – они напоминали что-то из научно-фантастических фильмов, но были ярко и нелепо раскрашены, в духе Плейтайм. Когда я подошёл к одной из капсул, то увидел, что изнутри их стёкла покрыты изморозью. Прототип рассказал нам: внутри этих капсул спят дети. На момент Часа Радости в приюте ещё жили воспитанники, и Прототип забрал их всех сюда, чтобы никто не смог им навредить, но, поскольку заботиться о нескольких десятках детей разного возраста было бы слишком затратно, да и некому было это поручить, Прототип воспользовался этими капсулами, чтобы погрузить детей в сон на время. Своих дальнейших планов он нам не раскрыл, но предложил вот что: увидев мою преданность другим воспитанникам приюта, он решил, что будет хорошей идеей поставить нас с Кевином защищать этих спящих детей, среди которых наверняка есть и наши старые друзья. Следить за состоянием капсул, а так же охранять это место от чужаков… Кевин, как только услышал, что здесь может быть кто-то, кого мы знали, быстро заковылял вдоль рядов капсул, перечитывая подписи на тусклых экранах – наверное, захотел найти своих приятелей. Когда он отошёл достаточно далеко, Прототип обратился лично ко мне. Он сказал, что в карточке, которую нашли рядом с нашей с Кевином старой комнатой, было сказано, что мне девятнадцать лет, а это значит, что чисто технически я считаюсь взрослым. А по понятным причинам все игрушки с огромным недоверием относятся к взрослым. Разумеется, пока это не важно, но ведь совсем скоро я начну и выглядеть, как взрослый, и вот тогда за моей спиной начнут шептаться, и могут даже попытаться навредить. Со временем, пусть и не так скоро, то же самое ждёт и Кевина. Поэтому Прототип, по сути, предлагает нам спасение: если мы останемся в этих пещерах, то практически не будем видеться с другими игрушками, к тому же Прототип буквально объявил это место священным, так что всем придётся нас уважать как служителей этого странного храма. Я ответил не сразу, потому что задумался: как могут те, кто сегодня так дружелюбны с нами, завтра нас возненавидеть лишь потому, что мы стали старше? Но Прототип, видимо, принял мою нерешительность за что-то другое, потому что предложил второй выход: если мы не хотим сидеть здесь, как затворники, нам нужно только попросить, и он сделает из нас игрушек – таких же, как все. Тогда наш возраст не будет иметь значения, ведь мы в любом случае станем «одними из них». Он даже разрешит нам выбрать, как мы хотим выглядеть, нужно только согласиться…       Отчего-то в этот момент холодок пробежал по моей спине. То, как Прототип уговаривал меня… Что-то в этом показалось мне неправильным – словно где-то был подвох. Прототип в эту минуту походил на демона, предлагающего нам сделку – очевидно, он понял, что я, как старший, имею на ершистого Кевина влияние, так что решил поговорить об этом именно со мной. Но в этот момент я осознал: я не разрешу ему сделать это с собой. И Кевину не дам в это впутаться тем более.       Я вежливо отказался. Сказал что-то про то, что нам нужно подумать. Прототип только сдержанно покивал – и в этот момент разговор прервался, потому что вернулся Кевин. Он и правда нашёл среди спящих своего хорошего приятеля по имени Джозеф, чему был несказанно рад и попросил Прототипа «разбудить» его. Но тот отказал, причём в довольно резком тоне. После чего повторил своё предложение, теперь уже нам обоим: хотим ли мы перебраться сюда и заботиться об этих спящих детях, когда полностью выздоровеем? Судя по тому, как на меня посмотрел Кевин, он хотел. Наверное, даже если ему сейчас не позволили снова увидеться с другом, да так, что он понял - перечить не стоит, Кевин не терял надежды добиться своего потом. Но сам он ничего сказал, как обычно в таких ситуациях, позволяя решить мне. И я… я согласился.       Я не мог не принять во внимание то, о чём сказал Прототип – по поводу нашего возраста. В этом вопросе приходилось, хотел я этого или нет, принять его слова на веру: он буквально правил игрушками, он, уж конечно, знал нравы своих подданных. Так что, не смотря на первые ростки недоверия, которые проклюнулись в моей душе в тот момент, я не мог не согласиться. Если бы речь шла только обо мне, я бы ещё мог рискнуть и усомниться в чужих словах, проверить всё самому, но от меня ведь зависел и Кевин, он доверил мне принять решение за нас обоих, и я не имел права всё испортить… Прототип казался довольным, и они с Кетнепом той же дорогой помогли нам вернуться в палату.       После этого я немедленно заметил изменения в том, как игрушки относились к нам. Маленькие как будто всегда нас немного побаивались – но после того дня начали смотреть почти с подобострастием (насколько вообще можно было прочитать выражение их пластиковых глазок). Большие тела тоже словно взглянули на нас по-другому. Тот же Догдей прежде воспринимал нас, как младших товарищей: по-доброму шутил, трепал по волосам, обнимал – теперь он как будто начал побаиваться нас обоих: стал тихим, почти не приходил без необходимости, пару раз он протягивал лапу, словно хотел коснуться меня, но останавливался. Я раз попытался поговорить с ним об этом, сказать, что ничего не поменялось, мы всё ещё друзья, но он отворачивал голову и почти робко отвечал, что просто не может по-другому: мы с Кевином теперь, можно сказать, неприкосновенны, Прототип чётко дал всем понять, какая важная миссия на нас возложена. Я, честно говоря, не понимал, что в этом такого особенного, как-то же та пещера стояла без стражников до этого? Но долго спорить с Догдеем я не стал, он выглядел так, словно каждое моё слово для него как пощёчина.       Прошло ещё немного времени, и, когда Прототип решил, что мы достаточно здоровы, мы с Кевином перебрались на постоянное место жительства в те пещеры. С этого момента, можно сказать, в нашей жизни началась новая глава.       Мы обустроили себе жильё в той же основной большой пещере: там было сухо и даже имелось постоянное освещение (в шахтах свет зажигался в ответ на движение). По сути, мы двое вернулись к тому, с чего начинали: полное одиночество и вечная тишина, и мы снова стали единственным обществом друг друга. Кевину это не очень понравилось, поначалу он иногда «оставлял пост» и бегал наружу, поиграть с кем-нибудь, но всегда возвращался недовольный: на него теперь не смотрели, как на равного товарища - как и прежде, в палате, игрушки глядели на него снизу вверх, играть с ними не выходило. Скоро Кевин смирился с этим и стал занимать себя другими вещами: составил подробную карту наших шахт, мастерил из всяких подручных материалов оружие, хотя тогда это было больше для развлечения, чем для дела; например, он сделал вполне убедительное копьё из какой-то сломанной железной детали, проволоки и ручки от метлы. Это копьё он презентовал мне, и, вооружившись подобной амуницией, мы могли играть в стражников, которые охраняют спящую принцессу. Я, конечно, давным-давно вырос из таких игр, как и сам Кевин, наверное, но чем от скуки не займёшься. (Я как-то раз пошутил, что принцессой будет Джозеф – так Кевин на меня прыгнул, хотя скорее тоже играючи.) Как и прежде, пообщаться с кем-то, кроме друг друга, мы могли, лишь когда нам приносили еду – только теперь медсестру сменили игрушки, никто из которых надолго не задерживался. Более того, в какой-то момент мы вообще перестали их видеть, просто каждое утро находили на входе в наши шахты пару банок с консервированными бобами или вроде того.       Как ни странно, нам хватало этого на день: оказалось, лекарства, которые нам когда-то давно давала медсестра, были начальной стадией медикаментозной терапии для превращения в игрушку – а Прототип, когда мы попали к нему в руки, ввёл нам все остальные подготовительные препараты, рассудив, что это должно помочь нам оправиться от истощения. Таким образом, мы с Кевином наравне с игрушками могли обходиться очень небольшим количеством еды и воды, быстрее восстанавливались после травм. И, когда мы начали тренироваться и устраивать небольшие поединки друг с другом – якобы чтобы быть готовыми действительно защищать спящих детей, если понадобится (мы не относились к этим обязанностям слишком серьёзно, скорее просто пытались себя развлечь) – мы выяснили, что и после нагрузок восстанавливаемся быстрее. Да и как будто эти тренировки были неожиданно эффективными в целом, по крайней мере, я не думал, что научусь отжиматься так быстро, к примеру.       Изредка к нам захаживал Прототип – проверить, как мы справляемся. Он явно хотел быть внимательным, расположить нас к себе, но, честно говоря, его заискивания были видны невооружённым глазом. Может быть, я слишком привык к Кевину, который почти всегда говорил ровно то, что думал, но эти попытки с нами подружиться лишь раздражали – мне кажется, Кевина тоже, мы никогда об этом не говорили, но я чувствовал. (Мы вообще не говорили о Прототипе, словно вне тех его посещений мечтали забыть, что он существует. Хотя он не сделал нам ничего действительно плохого, наоборот, даже лечил нас, и я чувствовал себя виноватым за то, что так недолюбливаю его без причины.) Тем не менее, я всегда отвечал Прототипу почтительно, но отстранённо, и ни разу ничего у него не попросил (говорил всегда я, Кевин явно предпочитал поручать это мне, чтобы не ляпнуть лишнего). Прототип пару раз как бы ненавязчиво спрашивал, подумал ли я «о том щедром предложении», но я просто отвечал, что мы ещё не готовы, и тема закрывалась, видимо, он боялся надавить слишком сильно. Кевин никогда не спрашивал меня, о чём речь, хотя иногда я видел, что ему хочется.       Не знаю, в какой момент я стал таким… циничным. В детстве я был безумно доверчивым, рад был каждому новому знакомству, будь то взрослый или ребёнок. Отголоски этого отношения ещё прослеживались, когда я жил в приюте – значит, не горе от потери родителей сломало меня. Но что тогда? Или кто? Сам Прототип? Я не знаю. Сейчас я понимаю, что в целом очень мало знаю о себе.       Словом, Прототип иногда нас навещал, болтал, делился новостями и уходил – и наша с Кевином жизнь продолжалась своим чередом. Выделить я могу только один такой его визит. Тогда Прототип, как мне кажется, пришёл во внеурочный день, крайне мрачный (это было видно не по статичному лицу, но по движениям). Он приказал, чтобы я нашёл Кевина, который в тот момент упражнялся в скалолазании где-то в пещерах, потому как нам троим предстоял крайне серьёзный разговор. Конечно, Кевина я привёл, поняв, что в этот раз дело было правда важным, раз Прототип даже оставил свои замашки на дружелюбие. Рассказал нам он вот что. Прототип не говорил об этом раньше, поскольку не хотел нас волновать без нужды, но в рядах игрушек уже какое-то время назревало недовольство, и вот не так давно оно наконец оформилось. Выделилась небольшая, но сильная группа во главе с куклой Поппи и несколькими большими телами, кто возненавидел свою жизнь в этих нечеловеческих обличиях. Они возжелали уничтожить фабрику – чтобы мир никогда больше не видел страданий, которые пришлось пережить всем игрушкам. Однако даже если сама цель была в какой-то мере благой, это ведь не означало, что можно убивать без разбора! Но он, Прототип, дал им отпор, так что сейчас эти бунтовщики скрываются и, кажется, планируют какие-то решительные действия. И у Прототипа есть подозрения, что они могут прийти сюда. Захотеть ударить по самому дорогому. К тому же, наши пещеры большие и находятся глубоко под фабрикой, устроив здесь подрыв, можно обрушить её всю. Поэтому Прототип предупредил нас, что мы должны быть внимательнее: дежурить у входа, спать по очереди, следить за камерами наблюдения и тому подобное. Конечно, он и другие игрушки сделают всё, чтобы союзники Поппи на пушечный выстрел сюда не подошли, но угроза вполне реальна. Угроза для нас и для спящих детей, которые от нас зависят.       Прототип знал, что сказать, чтобы достучаться до меня. Я не был особенно близок ни с кем из этих ребят, многих совсем не знал – публика в приюте сильно поменялась за время, что мы с Кевином жили вдвоём - но всё же я чувствовал, что должен защитить этих детей любой ценой, как будто я сам лично дал им это обещание. Как когда-то в приюте, я выступал старшим, тем, кто защитит слабых. Тем, кто будет сторожить их сон. До сих пор я не относился к своим обязанностям слишком серьёзно, потому что был уверен, что наша с Кевином «должность» скорее номинальная, что никто так и так не захочет навредить этим детям. Но теперь нашлись такие, кто не постесняется использовать их в своих целях. Убить их, пока они беззащитны и спят! Моя кровь начинала закипать от этой мысли.       Само имя куклы Поппи в роли предательницы меня не тронуло. Конечно же, я слышал о ней, но даже ни разу не видел своими глазами. Я знал, что прежде они были очень близки с Прототипом: тот редко говорил о ней, но каждый раз, когда просто упоминал это имя, в его голосе сквозила нежность, и она не казалась мне такой приторной, как доброта Прототипа к нам. Но теперь это тепло пропало из его слов, оно сменилось чем-то болезненным. И… мне стало действительно жаль Прототипа в тот день. Он явно не хотел показывать нам, как разбит, а я, хотя всё видел, не решился об этом сказать, тыкать его носом в эти чувства. Я просто сказал, что он может на нас положиться и мы с Кевином позаботимся о сиротах. Пусть Прототип знает, что его тыл прикрыт, пока он борется с угрозой. Прототип поблагодарил нас и ушёл. К сожалению или к счастью, больше мы к этому разговору не возвращались, не думаю, что он заметил моё желание поддержать, или, может быть, помощь от такого, как я, ему просто была не нужна.       Но с того дня я правда стал серьёзнее. Кевин поначалу будто не совсем понимал, почему я так изменился, продолжал подшучивать и дурачиться, но скоро до него дошло, что у меня не просто плохое настроение, и стал сдержаннее. А когда я напомнил ему, что сейчас от него зависит жизнь Джозефа, Кевин и вовсе молча взял одно из своих игрушечных оружий, которые так внезапно стали настоящими – дубинку, сделанную из вырванного откуда-то тяжёлого рычага – и пошёл обходить шахты.       С тех пор мы существовали в постоянном режиме боевой готовности. Делали, собственно, всё, как попросил Прототип – всячески следили за безопасностью основной комнаты. Сам Прототип очень долго к нам не приходил, должно быть, разбирался с Поппи и её приспешниками. Но на пороге продолжала регулярно появляться еда, и мы радовались уже и этому: если нас кормят, значит, Прототип ещё жив. Ну, то есть поначалу это была еда. С годами, видимо, консервы и прочие заготовки на фабрике закончились… и нам начали оставлять свежие тела.       В первый день мы ничего не поняли. На второй поняли, но даже не притронулись к подачке. Нам хотелось думать, что это дурная шутка, что нас не заставят есть… человечину. Мы не могли себя обмануть, мы отлично знали, что именно перед нами, плюшевая шкурка очередного Улыбающегося Зверёнка не отменяла того, что под ней скрывалась людская плоть. Но прошло три дня, а нормальной еды так и не было, и мы поняли: если не хотим закончить, как в прошлый раз, придётся это есть. Я сломался, и Кевин следом - воспоминания о том, как близки мы были к голодной смерти тогда, несколько лет назад, ещё были слишком свежи. Мы, как сумели, разделали и зачистили от плюша и пластика очередную тушку, нашли деревянный каркас от сломанного дивана, бумагу и зажигалку, развели костёр и попытались пожарить мясо – хотя мне, как сейчас помню, даже трогать его было противно и страшно. Но в конце концов мы сели есть… было так странно, что то, что мы ели, на вкус было почти как обычное мясо – Кевин даже обронил, что похоже на свинину, но я ему не ответил, в целом ели молча. В ту ночь я не мог уснуть, в какой-то момент меня начало трясти от мыслей о том, что мы сделали… в конце концов я заплакал и хныкал, пока не уснул – Кевин в этот момент был на обходе, но проснулся я от того, что он неумело обнимал меня.       Это был один из последних разов, когда я в принципе плакал. В какой-то момент у меня словно закончились слёзы, и даже если мне хотелось заплакать - я больше не мог.       Разумеется, скоро мы смирились с тем, что нам приходилось есть – человек ко всему привыкает, особенно когда нет выбора. Какая у нас была альтернатива – ловить и есть пещерных насекомых? (Я читал, будто в Азии едят сверчков и тараканов, но мы, очевидно, не знали, как это делать, а просто глотать насекомых целиком… не очень питательно.) Со временем мы даже перестали задумываться о том, что едим, научились разделывать тушки и снимать мясо как следует, раздобыли железную крышку от щитка, на которой вполне удобно было это мясо жарить. Сейчас, когда я это проговариваю, звучит цинично, но тогда мы уже не придавали этому значения, так устроены люди, мозг отсекает лишние мысли, чтобы не сойти с ума…       Я мог бы ещё порассуждать о тяготах нашей жизни в пещерах, но лучше наконец перейду к одной из немногих хороших вещей, что случились в то время. Я, как и говорил, был готов защищать спящих детей до последнего, если потребуется – но в какой-то момент повседневные проблемы и постоянное беспокойство начали давить слишком сильно, и я бы однажды сломался и тронулся умом, наверное, если бы не тот случай.       Разумеется, за годы мы с Кевином изучили капсулы с детьми вдоль и поперёк, много раз читали содержимое экранов с информацией о пациенте, Кевин рассказывал мне истории про Джозефа и других ребят, которых знал (истории эти произошли в основном до моего попадания в приют), мы гадали: как они сейчас, взрослеют ли их тела там, внутри, не холодно ли им, а что им снится?.. И, конечно, мы не могли не заметить, что одна капсула очень отличалась от других. Спящего в ней ребёнка звали Джек Аерс, и ни я, ни Кевин не припоминали сироту с таким именем – но не это делало его особенным, среди спящих было ещё несколько детей, которых, наверное, просто привели в приют уже после того, как нас заперли в той странной камере. Странно в Джеке было то, что в то время как все остальные дети были погружены в сон одновременно: в девяносто пятом году, после Часа Радости – на его капсуле значилась дата активации в девяносто третьем. Мы долго ломали голову, почему, не сбой ли это, но в конце концов решили, что Джек был единственным, на ком капсулы использовали «по назначению»: кого усыпили учёные, но вот зачем – это для нас оставалось загадкой. Так или иначе, долгие годы это не играло особой роли, Джек был просто одним из спящих детей. Но затем Кевину вдруг взбрело в голову: а что если нам придётся их всех будить? Вдруг однажды придёт Прототип и скажет: опасность близко, детей нужно увести? А мы ведь ни разу не отключали капсулы, так что без практики можем нечаянно сами всё испортить… Я был до некоторой степени с ним согласен: мы читали мануалы, которые нашли в прилегающих технических помещениях, но ведь теория и практика – не одно и то же. Однако, как решить эту проблему, я не знал. А Кевин предложил разбудить Джека. Мотивировал он это тем, что, раз Джека Прототип не усыплял вместе с другими сиротами, чисто технически, мы за него не ответственны, так что, может, нас пожурят, но не больше. Мне этот аргумент казался слабым, я сопротивлялся. Но, может, после пары недель споров я поддался и согласился. В конце концов, мы могли при необходимости усыпить ребёнка назад…       Стоит ли говорить, что мы этого не сделали.       Процесс был непростым, выход из криосна занял у Джека около суток, во время которых мы с Кевином по очереди постоянно следили за его показателями, даже пропустили ночные обходы, рассудив, что, если не поспим, можем допустить ошибку и навредить Джеку. Но наконец у нас всё получилось. Я тогда, вроде бы, подумал, что, наверное, так себя чувствуют молодые отцы после рождения ребёнка.       Джек ещё некоторое время восстанавливался: заново учился ходить и разговаривать, правда, как маленький ребёнок – ничего удивительного, он проспал по меньшей мере лет семь. Я, кстати, думал, что он действительно будет совсем мальчишкой: в интерфейсе капсулы было сказано, что на момент погружения в сон Джеку было девять лет, но за эти годы он всё-таки немного вырос и походил скорее на подростка, у которого ещё не начался тот резкий скачок роста, какой бывает у всех – на вид я бы дал ему лет двенадцать (я не уверен, что верно посчитал, но Кевину на тот момент должно было быть около двадцати, а мне – примерно двадцать четыре). Но вёл себя Джек правда как маленький – как только полностью оправился, начал исследовать пещеры, лезть во всякие опасные (для него) места и задавать много вопросов. Меня это даже шокировало, на самом деле… я так давно не встречал похожих детей. Нормальных детей.       Но я быстро привык и даже как будто отчасти вернулся к своим старым настройкам – к тому, каким я был во времена Плейкер. Когда я не был занят, то играл с Джеком, читал ему книжки (мануалы по обслуживанию оборудования, другого чтива не было), гулял с ним по шахтам и следил, чтобы он ниоткуда не упал. Я очень к Джеку привязался – может, именно потому, что он стал лучиком солнца для меня в это тёмное время. Кевин, не смотря на то, что всё это было его идеей, по первости ершился, не хотел «возиться с малышнёй» - Джек очень расстраивался, но я ему объяснил, что Кевин просто такой, он никого не подпускает к себе сразу. Джек оказался очень умным мальчиком и всё понял. Он перестал приставать к Кевину с разными глупостями, но иногда робко подходил и просил научить его куда-нибудь залезать или потренироваться вместе – такому Кевин всегда был рад, ему явно доставляло удовольствие хвастаться своими умениями и учить младшего всяким крутым штукам. Так что довольно быстро они стали закадычными друзьями. Я смотрел на этих двоих, как они в шутку дерутся на полу, и радовался, что у нас наконец всё хорошо… Но в то же время именно тогда я начал чувствовать начавший проявляться разрыв между мной и остальными. В этом не был виноват Джек, конечно, нет, скорее именно его натура лучистого солнышка подсветила эту разницу: Джек – ребёнок, Кевин – подросток, а я… «Взрослый» - почти ругательство в мире игрушек. Но я чувствовал себя взрослым. Скорее родителем, чем старшим братом. Тем, кто решит все проблемы и обо всём позаботится, чтобы этим двоим не нужно было взрослеть вместе со мной.       Кевин и Джек навсегда останутся самыми дорогими для меня людьми, я без колебаний отдам или отниму за них жизнь, если когда-нибудь придётся. Но в каком-то смысле… я от них отдалился.       В конце концов Прототип снова зашёл к нам и всё-таки узнал про Джека. К моему удивлению, как и предполагал Кевин, он только поворчал и сказал, что мы «можем его оставить», но больше еды нам приносить не станут. Эта формулировка снова заставила меня сжать зубы, хотя вслух я своего раздражения не выразил. Честно говоря, к тому моменту авторитет Прототипа уже совершенно померк для меня, я продолжал относиться к нему с почтением лишь из-за банального факта, что он мог прикончить меня взмахом руки. К тому моменту мироустройство завода в целом стало шатким в моей голове: есть Прототип, есть бунтовщики, которые против него, но наши пещеры жили какой-то своей, обособленной жизнью, и меня уже мало что волновало, кроме безопасности Кевина с Джеком, а так же спящих детей. Так что я всё же попросил Прототипа кое о чём: чтобы он вколол Джеку такие же препараты, как нам с Кевином когда-то, это банально давало тому возможность выжить здесь. Прототип почти с энтузиазмом согласился – кажется, он продолжал думать, что однажды мы ляжем под его скальпель и станем игрушками, вот и Джека к тому же готовим. Но я никогда не допустил бы такого. Тем более для Джека, который в тот момент испуганно выглядывал из-за спины Кевина.       У Джека, к слову, оказалась… незаурядная история - он всё нам рассказал, когда полностью оправился. Оказывается, мы никогда не видели его в приюте, потому что он никогда и не был сиротой. Он пришёл на фабрику как посетитель, с мамой и папой. Джек не очень хорошо помнил, что конкретно с ним случилось, но вроде бы он перевесился через ограждение в пластилиновом цехе, чтобы посмотреть на огромный миксер, который размешивал горячий материал – но поручень не выдержал (веса девятилетнего ребёнка!), и Джек полетел прямо в чан. После этого он очнулся уже рядом с нами, и как попал в капсулу – не знал. Но предположить было не сложно - в интерфейсе было сказано, что Джек был усыплён «до восстановления здоровья»: видимо, учёные подлатали его после того падения, но почему-то не вернули родителям, однако дальнейшие эксперименты и без того шокированный организм просто не пережил бы. Так что Джека хотели оставить в покое на пару лет, но потом будить его стало просто некому – было некому, пока у Кевина не разыгралось любопытство.       Конечно, Джеку было непросто: с его точки зрения, вчера у него были любящие мама и папа, свой дом, игрушки, нормальная жизнь нормального ребёнка – а сегодня он проснулся в пещере в километрах под землёй и, похоже, без возможности вернуть что-либо из этого назад. (Мы с Кевином как-то ночью, когда Джек спал, даже обсуждали: не рискнуть ли нам? Не попытаться ли всем вместе убежать? Выйти наружу, может, найти семью Джека, вернуть его домой… Но мы отказались от этой идеи – слишком много рисков. Мы абсолютно не были знакомы с географией фабрики, не знали, куда идти и что ждёт нас по пути. На нас мог напасть кто угодно – особенно если Прототип говорил правду и мы уже достаточно взрослые, чтобы вызвать ненависть у любой встречной игрушки.) Первое время Джек иногда начинал плакать и звать маму, особенно по ночам, но, видимо, быстро смирился, что никакая мама не придёт, и стал просто тихо сидеть по углам. Но, опять же, и это продолжалось недолго: Джек, кажется, из того сорта людей, кто очень быстро ко всему привыкает и всегда старается оставаться позитивным. К тому же мы с Кевином не оставляли его одного так грустить – просто боялись бросить без присмотра, на самом деле, но зато это поспособствовало тому, что Джек быстро к нам привязался. Сначала Джек больше держался меня – может быть, я правда казался ему взрослым – но со временем он стал играть именно с Кевином, а ко мне приходил, чтобы посидеть рядом и почитать книжку, или если хотел что-нибудь спросить.       В чём-то, наверное, адаптация к такой жизни у Джека прошла легче, чем у нас. Как-то так получилось, например, что он не знал, откуда мы берём еду. Мы с Кевином об этом не договаривались, но оба никогда не показывали Джеку целые тушки игрушек и не разделывали их у него на виду, приносили в «домашнюю» пещеру только уже зачищенное мясо. Наверное, мы просто оба не хотели, чтобы он пережил то же, что и мы, когда нам впервые пришлось это съесть.       Джек на удивление безболезненно встроился в нашу рутину. Когда мы усадили его и рассказали больше о спящих детях (тогда ещё не слишком погружаясь в подробности о Часе Радости и нашем собственном прошлом), Джек с готовностью согласился нам помогать. Он не знал никого из этих ребят, но, кажется, он просто хотел разделить с нами ежедневные занятия, какими бы они ни были. Прототип, как и обещал, поставил Джеку нужные уколы, а мы научили его лазать по пещерам и драться, так что не прошло и полугода, как он стал полноправным членом нашего «рыцарского ордена». Втроём распределять обходы и дежурства стало в разы проще. К тому же, наша команда в целом как будто стала более универсальной как боевая единица: я, разумеется, мог за себя постоять, но был скорее командиром, тем, кто всё спланирует, вовремя скомандует и в схватке нанесёт финальный удар, Кевина можно было бы назвать нашей грубой силой (он был очень умным и даже творческим парнем, но в наших условиях не до тонких душевных материй, да и вообще, Кевин любил действовать эффектно и удары раздавать действительно впечатляющие, как нокауты в файтингах), а Джек оказался маленьким, быстрым и гибким, он мог залезть в любую щель, напрыгнуть сзади или даже забраться на спину противнику, только что по стенам не бегал.       Возможно, то, как я рассуждаю о наших боевых возможностях здесь, звучит странно, но я, да и сами парни, не узнали бы всего этого, если бы мне не приходилось столько раз раздавать команды, основываясь на этих различиях. Я не знаю, что именно изменилось за пределами наших пещер, может быть, влияние Прототипа ослабло, но мы в какой-то момент перестали быть теми сторожами запретного города, коими были все эти годы.       Началось всё довольно невинно: через пару лет после появления Джека нам перестали оставлять еду - даже такую, как прежде. Совсем ничего. Поначалу, опять же, мы думали, что это временно, но проблема не решилась сама собой, а мы остались сидеть голодными, Джек остался сидеть голодным, так что в один момент я принял решение… пойти охотиться на игрушек. Уже не просто принимать человеческие тельца, которые нам приносят, а самому отнять жизнь. Но, если я хотел, чтобы мальчики выжили, кто-то другой должен был умереть – так я рассуждал – и не важно, кто это, бунтовщики, подданные Прототипа или кто-то, кто всё это время тихо жил и придерживался нейтральной позиции. Впрочем, гуляя по близлежащим коридорам, я обнаружил, что мне не придётся так уж сильно терзаться, я нашёл там лишь стайки мелких игрушек, которые передвигались на четырёх лапах, видимо, не разговаривали и сами охотно ели павших сородичей. Они мало чем отличались от животных. А мне не составило труда насадить парочку на копьё. В дальнейшем мы регулярно добывали еду таким способом – иногда меня сменял Кевин, он предпочитал дробящее оружие, так что у него не выходило такой аккуратной работы, зачищать тушки было сложнее, но зато он мог охотиться на игрушек в пластиковых и железных корпусах…       Но если бы на этом всё кончилось, опять же, я не говорил бы о том, что нам регулярно приходилось сражаться. Игрушки стали вторгаться в наши пещеры. И не только малыши.       Как я уже говорил, все эти годы никто, кроме Прототипа, не осмеливался ходить к нам, так что, когда Кевин во время патруля увидел, что в пещеру входит одно из больших тел: свинка из Улыбающихся Зверят – то сразу насторожился. Он последовал за игрушкой: опасался, что, если побежит рассказывать нам, потеряет её в лабиринте. Свинка побродила немного по примыкающим пещерам, но затем направилась в главный зал, к детям. Тут уж, услышав странные шаги, навстречу вышел я и попытался заговорить с игрушкой: что такое, что-то случилось с Прототипом? Но вместо ответа она на меня бросилась.       Больше такой ошибки, как идти навстречу чужаку безоружным, я не допускал.       В тот раз мы пусть не без потерь, но справились. Свинка хотела схватить меня за плечо, но ей досталась только моя рубашка, потому что Кевин, увидев, что дело табак, подбежал и нанёс несколько ударов своим рычагом. Глупая тварь выплюнула оторванный клок ткани и повернулась к Кевину (который, как в наших тренировочных драках, кричал всякие глупости в духе «давай, нападай»), а я стал быстро думать. Я ничего не смог бы сделать ей голыми руками… Но в этот момент меня тронул за плечо Джек: услышав крик, он прибежал из комнаты с камерами, по дороге прихватив моё копьё. Я забрал у него оружие и, не долго думая, вогнал наконечник твари в шею.       Кажется, Джек тогда впервые увидел мёртвую игрушку.       Это был… непростой разговор. Во многом потому, что мы решили, что глупо будет дать мясу пропасть, так что разделали и пережарили всю эту огромную тушу. (Там было больше пластика и меха, но всё равно.) Но в целом Джек воспринял всё относительно спокойно. По окончанию ужина, за которым велась беседа, он сжал в руке небольшой ножик, который сделал ему Кевин, и сказал, что он будет нам помогать, если надо. Опять же – кажется, ему было всё равно, через что придётся пройти, если мы с Кевином будем рядом. Солнце, а не ребёнок… Я тогда обнял его, расчувствовавшись, и даже Кевин поворчал, но подсел к нам.       С тех пор иногда к нам приходили игрушки. Обычно это были стайки мелочи, редко – большие тела. Мы наловчились заманивать их, путая в лабиринте и не пуская в главное помещение и заканчивать их страдания в очередном тупике. Прототип больше совсем не появлялся, но мы, если честно, к этому моменту почти совсем про него забыли. Он был нам совершенно не нужен – мы прекрасно справлялись втроём. И уж точно нам не нужны были его скользкие предложения.       Нам троим вообще никто не был нужен. Мы могли обеспечить себя сами, а в указаниях сверху не нуждались. По жребию решали, кто куда пойдёт на обход или кому сидеть за камерами. Мы сторожили сон друг друга – кто-то один всегда бодрствовал, сидя у костра, которому мы старались не давать гаснуть, потому что слишком тяжело было бы развести его заново; наши матрасы так и лежали вокруг этого костра и на нём же мы готовили, можно было притворяться, что мы на ночёвке в походе. Если вдруг у нас выдавалось свободное время, Кевин мастерил новое оружие или чинил старое - со временем у него стало славно получаться, он разжился парой кухонных точилок, благодаря которым лезвия стали действительно острыми, и даже сделал из подручных средств силки, и нам уже почти не приходилось охотиться самим. Мы тогда очень восторгались этим изобретением, Кевин отмахивался и ворчал, но мы знали, что ему приятно. Джек ходил наружу в коридоры в поисках нужных вещей или чего-нибудь, чтобы развлечься - книжек, например, потому что технические руководства мы уже знали наизусть и иногда даже забавы ради начинали читать по память с любого места. Джек всегда возвращался назад таким радостным и с такой гордостью показывал нам свои находки – как первоклассник, который по дороге домой рассказывает маме, чем занимался в школе. Кевин, опять же, ворчал, что Джек «тащит в дом всё, что не приколочено», но Джек умаслил его, когда однажды принёс из будки охраны гору журналов с головоломками. Я наводил порядок в основной комнате и других помещениях, которыми мы пользовались, избавлялся от мусора, обычно я готовил – у нас не было особенного разнообразия кулинарных возможностей, максимум немного старых специй из столовой для сотрудников, но мальчики всё равно сошлись на том, что у меня выходит лучше. Я читал нам книжки по вечерам: Кевин поначалу говорил, что это какой-то детский сад, даже демонстративно занимался в это время чем-то другим, но со временем втянулся – а Джек исправно засыпал под эти сказки, как дети, которым я читал в Плейкер. Чаще каждый был занят своим делом, но иногда мы собирались все втроём – например, за едой – и просто болтали, рассказывали по десятому кругу истории из своих прежних жизней, пели песни, которые знали все (по совпадению, в основном это были песенки из рекламы Плейтайм). И это было… неплохо. Я почти не вспоминал о том, что где-то далеко есть что-то, кроме наших пещер, кроме фабрики Плейтайм – а даже если вспоминал, меня туда не тянуло. Там не было ничего важного. Мне было хорошо здесь, где я всё знаю и где всё стабильно, с моими друзьями – единственными действительно важными людьми на свете.       Но эта своеобразная идиллия… она кончилась довольно внезапно.       

***

      

One of us, one of us, wanna have some fun with us?

One of us, one of us, won’t you become one of us?

Are you truly one of us? What’s the magic word?

      

If you want to join you have to say the magic word

We cannot survive, we cannot survive

We cannot survive so we will not apprise

      

Are you truly one of us? Lonely like the rest of us?

Do you reside in the chasms of hell just like us?

      

Один из нас, один из нас, хочешь повеселиться с нами?

      

Один из нас, один из нас, не хочешь ли ты стать одним из нас?

Ты действительно один из нас? Назови волшебное слово

Если ты хочешь присоединиться, ты должен произнести волшебное слово

Мы не сможем выжить, мы не сможем выжить

      

Мы не сможем выжить, поэтому не будем ничего объяснять

Ты действительно один из нас? Одинок, как и все мы?

Находишься ли ты в безднах ада, как и мы?

      В пещерах, на удивление, никогда не бывало тихо. В отдалении журчал ручей, гудели старые лампы и шумела аппаратура капсул со спящими. Но, не знаю, может быть, из-за тех лекарств мои чувства обострились, однако я всегда издалека слышал шаги и всегда безошибочно определял, если это были Кевин или Джек.       Сегодня это был Джек. Он влетел в главную комнату, запыхавшись, и попросту врезался в меня, судорожно вцепился, смял в пальцах ткань кофты. Глаза у него были, как говорят, с два блюдца, и он даже ни слова сказать сначала не мог, выплюнул только несколько отдельных слогов:       - Там… Взр… До…       После этого Джек просто несколько раз глотнул воздуха. С ним бывало такое: иногда, если он был слишком возбуждён, он как будто не мог решить, с чего начать говорить. Но я никогда не видел его настолько взвинченным.       Я небрежно выпустил из рук метлу, которую держал, и осторожно взял его лицо двумя ладонями, немного поднимая чужую голову, заставляя посмотреть на меня.       - Давай по порядку. Сколько? – размеренным тоном спросил я.       Из тех обрывков слов и общего состояния Джека я догадывался: у нас опять гости.       Позади себя я услышал шаги: из комнаты наблюдения на крик пришёл Кевин.       - Там… - наконец собрался с мыслями Джек, - Человек. Взрослый.       Моё сердце пропустило удар.       Человек. Мы не видели людей с самого Часа Радости. Но, если честно, я предпочёл бы, чтобы всё продолжалось в том же духе. Человек не обещал нам ничего хорошего.       - Один? – уточнил я, - Вооружён?       - У-у него тот рюкзак с руками, - добавил Джек, убирая мои ладони со своего лица, давая понять, что успокоился, - И с ним…       - С ним большое тело, - встрял Кевин мрачным тоном, - Не знаю, кто, первый раз такую игрушку вижу.       Если бы у меня ещё что-то было в руках, я бы наверняка это уронил. Но ничего не было, так что я просто нервно сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Этого не хватало. Если бы эти двое пришли по отдельности, мы бы справились, но как разобраться с двумя такими угрозами сразу?..       - …И, кажется, пара игрушек поменьше, но это сопутствующий ущерб, - добавил Кевин.       - …Я думаю, это Доуи, - почти перебил его Джек.       Кевин удивлённо хмыкнул. (Это могло звучать, как обычное ворчание недовольного подростка, но мы знали друг друга слишком хорошо.)       - Он… В таких же цветах, и я, кажется, шляпу на нём видел, - объяснил Джек: картинка на камерах, которая была у Кевина, была чёрно-белой и плохого качества. В его голосе слышалась растерянность.       Я положил руку Джеку на плечо, как бы между делом. Мне было его жаль: Доуи был его любимой игрушкой когда-то, а теперь именно в этом облике явилось очередное чудовище, желающее навредить детям… и разрушить наш дом.       Впервые за долгое время я вспомнил о Прототипе. Даже не о нём самом, а об одном из наших старых разговоров – рассказывая нам с Кевином о восстании Поппи, Прототип назвал большого Доуи в числе её союзников… Значит ли это, что нам конец? Что бунтовщики победили, раз один из их главарей пришёл сюда?       Я постарался успокоиться, глубоко вдохнув и выдохнув. Нет времени паниковать. Каждая секунда на вес золота, и это даже не преувеличение: наши шахты были достаточно протяжёнными, но, если знать дорогу, эти… визитёры могли подойти к главной комнате в два счёта.       - …Скверно, - просто резюмировал я.       - Да не то слово, - скривился Кевин.       - Что… будем делать? – почти робко спросил Джек и посмотрел на меня выжидающе. Кевин, впрочем, тоже искоса поглядывал на меня.       Я постарался сосредоточиться. Сейчас от моих решений зависело ещё больше, чем обычно. Можно сказать, всё, что у нас есть, было на кону.       - Нам нужно заставить их разделиться, - решил я, додумывая на ходу, - Заманим на главный перекрёсток, потом начнём шуметь с разных сторон, у них не будет выбора, иначе они рискнут упустить один из источников звука.       Это была наша обычная тактика – шорохами и топотом шагов заманивать тварей, куда нужно.       - Скорее всего, человек возьмёт с собой мелочь, вы займитесь ими, а я… - я втянул воздух, - А я – Доуи.       Я боялся представить, на что способна громадина, какими были большие тела, из пластилина. Но именно поэтому не собирался подвергать Кевина и Джека такому риску. К тому же… может, это было глупо, но я не хотел, чтобы Джеку пришлось приложить руку к убийству его любимой игрушки.       - Уверен? – просто уточнил Кевин без лишних сантиментов вроде «ты уверен, что справишься?»       - Да, - так же коротко ответил я, - Кевин, разбей человеку рюкзак, без него он нам ничего не сделает. Джек, мелочь.       Джек просто несколько раз кивнул, доставая и прижимая к груди любимый ножик.       - Вперёд, - резюмировал я, и мы вместе направились к тоннелю, что вёл к выходу из пещер. По дороге мы с Кевином прихватили стоявшее там же оружие.       Сжимая копьё, я чувствовал, как у меня потеют ладони. Предчувствовал ли я то, что случится? Не знаю - тогда я старался угомонить своё шестое чувство.       Мы довольно быстро нашли вторженцев – Кевин видел по записям, в какую сторону они пошли. Я молча похлопал Джека по плечу, поручив ему главную роль: как-никак, перед нами были не чудовища, а разумный человек, вероятно, с разумными игрушками, а Джек из нас был больше всех похож по габаритам и голосу на ребёнка. Мы же с Кевином разошлись по боковым проходам, чтобы никто из этого своеобразного стада не заплутал (раньше времени). Джек всё сделал отлично: пару раз показался тенью под лучом осветительного прожектора, маня наших гостей рукой, пробежался, громко топая, даже похихикал (это начинало напоминать сцену из фильма ужасов, но главное, что работало). Судя по обрывкам разговора, которые я услышал, кто-то из группы хотел побежать вперёд, но другой его осадил: понимал, что не стоит разделяться в таком лабиринте. Я тихо хмыкнул: они и правда были не глупы.       Но это не помешало нашему плану сбыться. Джек вытащил группу на центральный перекрёсток: там соединялось больше десятка тоннелей, один из них вёл в главную комнату, но мы давно сняли все указатели, чтобы не давать таким вот пришельцам подсказок. Мы с Кевином заблаговременно заняли позиции: тот выбрал проход, ведущий в пещеру, там было мало света и больше места для манёвра, против человека идеально. Я остановился на узком проходе, который в конечном итоге заворачивал сам в себя (понятия не имею, зачем он был создан, по ошибке, вероятно, но мы часто использовали этот тупик в подобных случаях): я решил, что маленькое пространство не даст огромной игрушке чувствовать себя свободно. Но я так же не мог не думать о том, что эта ловушка может обернуться против меня же: в такой тесноте, может статься, мне не удастся увернуться от чужого удара…       Когда голоса достигли перекрёстка, мы с Кевином сделали свой ход: тот вроде бы что-то бросил, и оно со стуком покатилось, а я просто пробежался немного, шурша древком копья по земле. Как и ожидалось, группа приостановилась и начала совещаться. Я не разобрал всех слов, но кто-то говорил громче остальных – надо думать, Доуи, просто в силу размеров, и он сказал, что пойдёт один, и что-то про то, что доверяет Ричу – наверное, он говорил о человеке. Оставалось только надеяться, что он выберет мой проход, и всё не покатится к чёрту. Я сделал для этого, что мог: звук, который я издал, не походил просто на шаги человека, скорее на что-то с хвостом, который якобы и волочился по земле; я надеялся, что Доуи решит, что я – тоже большая игрушка, и пойдёт сюда.       Не знаю, сработала моя затея или нет, но так и оказалось. В мой проход кто-то вошёл, и этот кто-то ударился головой о потолок и шуршал прикосновением по стенам, а значит, не был обычным человеком по размеру.       Прежним шорохом я направил тварь в один из проходов на развилке, где тоннель упирался сам в себя – а сам побежал как можно быстрее, чтобы сделать круг и оказаться у него за спиной. Кровь стучала в ушах, я был уверен, что оно погонится за мной, и может быть, что догонит, но я боялся обернуться… И я был почти удивлён, когда, сделав круг, увидел впереди силуэт.       На секунду я подумал, что ошибся: фигура впереди не походила на Доуи, это был обычный человек, разве что невероятно высокий… Но времени на сомнения не было: я подбежал ближе, прыгнул, и в момент, когда оно уже начало оборачиваться на шум, всадил в него копьё, налегая всем весом.       Остриё прошло навылет, как сквозь масло – впрочем, наверное, странно было ожидать другого от пластилина – и игрушка закричала… Но игрушки кричат не так. Я привык за последние месяцы к их странным воплям – не животным и не людским, но этот кто-то кричал, как человек. Его голос был не визгом и не надсадным рёвом, а абсолютно человеческим «А!»       На секунду я растерялся от этого. Я… так долго старался забыть о том, что все игрушки прежде были людьми, что в какой-то момент действительно в этом преуспел. И слышать человеческий крик боли, так похожий на то, как мог бы кричать Кевин: у него, как на зло, такой же баритон – это выбило меня из колеи.       И этот миг промедления оказался роковым, его было достаточно. Существо развернулось со скоростью, которой не ждёшь от чего-то из плоти и крови, и набросилось на меня – с учётом того, как близко мы стояли, упало даже, скорее. Моя голова наотмашь ударилась о землю, и я даже не смог крикнуть, из горла вырвался только тихий жалкий звук. Огромная тяжесть придавила меня к полу, оно, похоже, вперилось коленом мне в живот, не давая вдохнуть, остриё моего же копья, торчащее из плеча игрушки, царапнуло мою грудь, а две нечеловечески огромных ладони схватили голову, готовые не то вырвать её, не то просто провернуть до хруста…       В тот миг я был абсолютно убеждён, что сейчас умру. Последнее, о чём я подумал – я оставляю мальчиков одних. Кто теперь направит и прикроет их, когда новая опасность окажется у нас на пороге?.. Справятся ли они без меня?       Но чудовищные пальцы, впивающиеся в скальп, вдруг расслабились. Вообще хватка, удерживающая мою голову, стала почти аккуратной, словно оно именно что придерживало меня, а не пыталось убить. Я перестал дышать, не понимая, что происходит, почему я не мёртв. Повисшую в тоннеле тишину надорвал негромкий голос Доуи:       - Метью?..       Я растерянно открыл глаза. В тоннеле было полутемно, но я видел без света лучше, чем неподготовленный человек. Лицо, которое нависало над моим, было очень похоже на человеческое, слишком для игрушки, и выдавали это существо разве что огромные размеры и бугристая кожа, словно один большой шрам. Оно, ну, не было жутким: крупные черты, глубоко сидящие тёмные глаза – что-то такое в них было доброе, располагающее, и, если бы мы не пытались только что друг друга убить, оно могло бы показаться мне дружелюбным. Мне подумалось, что я где-то видел его: вот эти тёмные влажные глаза, всегда будто немного растерянные… но где – не вспоминалось. Я определённо никогда не знал Доуи, но, может быть, я знал того ребёнка?..       От леденящего страха отнялся язык, я даже ничего не мог спросить. Я напал на кого-то, кто был моим другом?.. Нет, нет…       Видимо, отчаявшись дождаться от меня ответа, Доуи продолжил, заглядывая мне в глаза, словно очень надеясь хотя бы там прочитать реакцию:       - Помнишь мистера Прейера? Т-тебя водили ко мне, потому что сочли слишком взрослым для штатных психологов Плейкер… - он слабо усмехнулся, и губы чуть дрогнули в подобии улыбки, - Ты ещё часто пытался называть меня доктором или профессором, а я каждый раз напоминал, что у меня нет научного звания…       Я вздрогнул. Я узнал. Все эти годы я по понятным причинам не вспоминал об этом человеке, но… в один момент мистер Прейер был чуть ли не единственным светлым пятном в моей жизни. Сразу после попадания в приют он был единственным, с кем я мог нормально поговорить: и воспитатели, и другие дети воспринимали меня, ну, как ребёнка, но этот человек был серьёзным со мной. Он всегда казался немного отстранённым, о каких бы тяжёлых вещах мы ни говорили, его голос звучал мягко, но так устало, и в его глазах была та самая бесконечная растерянность, как будто он сам не знает, как здесь оказался. Незадолго до того, как меня перевели в нашу с Кевином камеру, мои сеансы терапии почему-то резко прекратили, и я больше мистера Прейера не видел, но тогда я быстро о нём забыл: я давно нашёл утешение в обществе малышей из приюта, я не хотел больше рассуждать о том, кто я такой и какое будущее меня ждёт. Я хотел просто раствориться в других, и те разговоры с психологом стали скорее бременем, чем облегчением. Я, разумеется, не держал зла на мистера Прейера, был благодарен ему за попытки помочь, но думаю, он тоже был рад, что это переливание из пустого в порожнее закончилось.       Я подумать не мог, что снова увижу его, тем более… в таком обличии. Я продолжал лежать неподвижно, растерянно распахнув глаза. В тишине пещер я словно давно разучился выражать эмоции, каждый звук и резкое движение казались неуместными в этом стылом воздухе, как в библиотеке или в церкви. Но мистера Прейера, кажется, беспокоило это отсутствие реакции.       - Метью! Боже… Скажи что-нибудь, пожалуйста!       Он немного отодвинулся назад, и его липкие пластилиновые руки переместились с моего лица на плечи. Он потянул меня на себя, заставляя сесть… В этот момент я наконец отмер. Странно, это… этот человек больше не угрожал мне, но моей инстинктивной реакцией было резко кое-как упереться ладонями в плечи и изо всех сил оттолкнуть. Доуи охнул – кажется, я потревожил копьё, которое так и торчало из его плеча – и отдёрнул руки. Я отполз к стене и замер там, не сводя с него настороженного взгляда. Я сам не понимал, чего боюсь. Но как будто после стольких лет было неправильно и странно, что ко мне прикасается кто-то кроме Кевина и Джека. Мистер Прейер тоже внимательно смотрел на меня, и взгляд у него снова стал растерянный и грустный, но повторно приблизиться он не пытался. Вместо этого он вздохнул и, не сводя с меня взгляда, медленно поднялся, опираясь на стену. В низком коридоре его затылок упирался в потолок, ему пришлось пригнуть голову, и он казался ещё больше, чем есть. (Раньше, в человеческом облике, мистер Прейер и так был очень высоким, ему приходилось слегка пригибаться, когда он проходил в дверь кабинета, где мы встречались, а кресло, в котором он сидел, казалось, было для него слишком маленьким – но сейчас это было на другом уровне.) Встав, Доуи поморщился и небрежно схватился за ту часть древка копья, что выпирала из его груди. После чего, почти не меняясь в лице, вытащил из себя это самое копьё. Не со стороны спины, как было бы логично, он протащил через свою рану всю длину рукояти, и я определённо слышал мерзкий влажный звук при этом. Я привык к звукам, которые издаёт плоть, но когда они исходят от ещё живого существа, это другое. Освободив копьё, Доуи осторожно провернул его в руке и протянул мне кончик древка.       - Бери. Если тебе так будет спокойнее.       Без лишних раздумий я выхватил у него своё оружие. Древко было липким от крови, и я вздрогнул, но не отпустил. Я чувствовал замешательство: не понимал, что мистер Прейер делает, почему даёт мне вещь, которую я использовал против него и могу снова, однако с копьём в руках мне и вправду стало немного спокойнее.       Но всё же… Я прокашлялся перед тем, как наконец заговорить.       - Я… Вам больно?       Глупый вопрос: конечно, ему больно, я насадил его на лезвие, которое прошло насквозь. Но я не знал, как ещё дать понять, что я не хочу больше причинять ему вред. Конечно, можно было извиниться, но… «Извините, что попытался вас убить»? Глупо.       Да, я не собирался больше нападать. Пока, по крайней мере. Убить человека, которого я знаю… Не думаю, что я смогу. По крайней мере, без повода.       Доуи вздрогнул, но тут же слегка улыбнулся – похоже, обрадовался, что я наконец что-то сказал.       - А, пустяки, бывало похуже. Скоро заживёт, - он машинально потёр раненное плечо, размазывая кровь по своей одежде, - Ты лучше скажи мне…       Но он оборвал себя на полуслове, когда вдалеке раздался детский крик:       - Пусти его! Пусти сейчас же!..       Я мгновенно оказался на ногах. Джек. Видимо, кто-то взял Кевина в захват, или хуже…       - Джек? – почти шокированно вздохнул рядом Доуи. Видимо, я сказал это вслух.       - Джек и Кевин там с вашими друзьями, - быстро объяснил я и сорвался с места. Нет времени болтать. Нужно сказать и человеку, и мальчикам, что схватка отменяется! (Откладывается, по крайней мере, но это частности.)       Хотя я больше ничего не сказал, через секунду я услышал у себя за спиной тяжёлые быстрые шаги. А ещё через секунду Доуи каким-то не совсем понятным образом обогнул меня в узком коридоре и побежал вперёд – несмотря на габариты, двигался он очень быстро, и при такой разнице в росте не удивительно, что он оказался далеко впереди.       - Рич, пусти мальчика! – крикнул он, и с таким трубным гласом была надежда, что этот крик достигнет цели, - Это Кевин Барнс!       Я даже споткнулся от неожиданности. Я не имел ни малейшего понятия, откуда мистер Прейер знает Кевина, но спросить об этом можно было позже.       …Разговор, который произошёл у нас в главной комнате несколько минут спустя, пока мы все обрабатывали друг другу раны, в целом вышел долгим.       

***

      

Inside, inside this deep hole together

      

Nobody else can see us, share our hopes and dreams

      

In this world or in that world, there’s nowhere we can be

      

In this world or in that world, there’s nowhere we can be

      

Ah, dear God in Heaven, calling on the god of children

      

Covered us from head to toe in bruises from the time you entertained yourself

In the tiny sandbox where you play.

      

Внутри, внутри этой глубокой ямы, мы вместе

Никто нас не увидит, не разделит с нами надежды и мечты.

      

Ни в этом мире, ни в том, нам нет места

      

Ни в этом мире, ни в том, нам нет места.

О, дорогой Господь на Небесах, взывающий к богу детей

Ты покрыл нас с головы до ног синяками, пока развлекался

      

В крошечной песочнице, где ты играешь.

Конец.