falling upward

В ушах стоит тяжелый гул. На полу валяется сбитая лампа, абажур пробит, и свет, лишившись направления, уродует пространство резкими тенями. Тело дергается от одной стены к другой, как запертое в банке насекомое. Грудная клетка ходит ходуном от беззвучного крика, застрявшего где-то в глубине горла. Парень то вцепляется пальцами в собственные плечи до жгучей боли, обнимая себя так, что кости трещат, то резко отталкивается и начинает мерить шагами комнату. Затем разворачивается, сбивая коленом стул, и снова хватается за волосы, с силой оттягивая пряди у самых корней. Боль отрезвляет лишь на долю секунды, открывая доступ к кислороду, а потом накатывает по новой, накрывая огромной волной. И он рыдает в голос, захлебываясь очередным потоком слез, а через мгновение уже срывается на хриплый смех, чтобы тут же задохнуться им и швырнуть в стену всё, что попадется под руку. С грохотом обрушилась стопка книг. Он пнул их, запутался в страницах, пошатнулся на месте и с размаху ударил кулаком по дверному проёму, но ничего не почувствовал. … Медленно, будто преодолевая сопротивление воды, он поднял голову. Зеркало показало ему совершенно чужое лицо. Стеклянные глаза расширились, вцепившись взглядом в огромные зрачки, вспухшие губы и веки, влажные от нескончаемых рыданий. В уголке губ засохла тонкая полоска крови, на скуле образовалась ссадина. Волосы висят влажными от пота сосульками, ресницы слипаются, а в глубине зрачков ни капли узнавания. Он смотрит на отражение и не находит там ни человека, ни смысла, ни точки опоры. Мысли мечутся и мелькают в голове испуганными птицами, трепыхаясь крыльями о черепную коробку и сжимая виски тисками. Парень зажмуривается, стараясь вдавить тревогу глубже в глотку, удушить её, лишь бы выдержать эту бешеную атаку. И не выдерживает. … Грудь захлестнуло оглушительным облегчением, птицы наконец умолкли, замедляясь в черепной коробке. Но дыхание учащается, пока глаза разглядывают сверкающий пол, усеянный острыми брызгами. Он приседает на корточки, неловко пошатнувшись, потому что ноги совсем не держат, и поднимает самый большой осколок, зажав его в правой ладони. Стекло мгновенно впивается в кожу, прорезая линии жизни и сердца одним неразборчивым узором. Костяшки белеют, алые струйки бегут по запястью и дальше. Капли разбиваются о пол. Боли словно и не существует. … Капли брызгают на лицо, стены, в раскрытые губы, которые пытаются ловить воздух. Слезы всё ещё беззвучно и безостановочно льются, смывая пот и грязь с подбородка.  Парень откидывает осколок и часто дышит, лихорадочно глотая воздух, который внезапно стал невероятно колючим для легких. Животная паника захлестывает с головой, осознание случившегося ударяет под дых. Глаза пристально следят за кровью, струящейся из ран, и не понимают, кто это сделал и как это вообще возможно остановить. Попытка подняться не обвенчалась успехом. Тошнотворная слабость накатила волной и подкосила колени. Он завалился на бок, судорожно перебирая пальцами по мокрому от крови и слёз кафелю, и смог только отползти в угол между ванной и стеной и вжаться туда, сжимаясь в комок, как раненое животное. Дрожь забилась во всем теле, зубы застучали друг о друга. Перед глазами поплыло. Он увидел, как с бортика ванны стекают алые подтеки, как с раковины капает кровь в лужу на полу, смешиваясь с мелкими остатками разбитого зеркального шкафчика. Осколки хрустят под босыми ногами, впиваются в пятки, но боль больше не доходит до сознания.  Одна лишь кровь, слишком много крови. Широкая лужа неспешно расползается от его руки, отражая разбитый внутренний мир. Захотелось кричать, позвать хотя бы кого-то, запаниковать по-настоящему. Но сил больше нет. Холод пополз от конечностей к центру, гася дрожь, забирая остатки тепла. Ресницы слиплись. Мир сузился до крошечной точки, в которой еще теплилось что-то похожее на надежду.

Как вернуть все на свои места?

Сон отпускает его рывком. Только что была темнота, и вот уже глаза распахнуты в серый утренний полумрак. Сердце часто и сбивчиво колотится где-то в горле, а по затылку стекает холодный пот, неприятно щекоча кожу. Джисон не помнит, что ему снилось. Осталось только тошнотворное ощущение, будто он бежал от чего-то неотвратимого и не мог сдвинуться с места. Воздуха не хватало. Он резко сел, стягивая с груди одеяло. Ладони сами потянулись к лицу, и он с силой протер глаза, надавливая на веки до цветных кругов, затем провел по щекам, стирая невидимую грязь, и по волосам, зарываясь пальцами в спутанные пряди. Шум проезжающих машин с улицы и собственное громкое дыхание постепенно возвращали его в реальность. — Эй, — с хрипотцой раздался низкий голос слева. Джисон не обернулся. Он всё ещё пытался выдохнуть остатки кошмара, разогнать муть перед глазами, и меньше всего ему хотелось сейчас объяснять, что случилось. Да и что объяснять? Опять кошмары снятся, а он до сих пор пугается их, как маленький ребенок. Самому стыдно. Горячая ладонь легла на позвоночник, где мышцы свело в тугой узел. Минхо с легким нажимом повел рукой вверх, и Джисон невольно подался назад, размякая под этим прикосновением. Затем ладонь соскользнула на плечо и сжала, притягивая назад. — Иди сюда. Сопротивляться не было ни сил, ни желания. Джисон позволил уложить себя обратно, чувствуя, как чужие руки обвиваются вокруг него и прижимают спиной к теплой груди. Затылок устроился в изгибе чужого плеча. Минхо крепко обнял его и уткнулся носом в макушку. Джисон замер и затем медленно выдохнул. Плечи наконец опустились, отпуская накопленное напряжение. — Опять кошмар? Чужой шепот отдался легкой вибрацией в затылке, и Джисон поежился.  — Не помню, — честно ответил он. — Просто… муть какая-то. — М-м. Минхо не стал расспрашивать дальше, он редко давил на него вопросами с самого утра. То ли понимал, что бесполезно, то ли просто не считал нужным тратить на это силы. Вместо этого его пальцы пробрались под край футболки Джисона и принялись вычерчивать ленивые круги на животе в успокаивающем жесте. Джисон прикрыл глаза. Под ребрами всё ещё потряхивало, но уже не так сильно. — Вставать скоро? — У тебя будильник через сорок минут. Полежи пока. Минхо говорил тихо, почти шепотом, и его дыхание теплом ложилось на висок Джисона. В такие моменты он казался почти идеальным. Мягкий и заботливый, тот самый хён, от которого у Джисона когда-то снесло крышу при первой встрече. Тогда Минхо казался ему человеком, который способен собрать его по кусочкам.  И ведь собрал же. На какое-то время. — Спасибо, — выдохнул Джисон одними губами. — За что? — За то, что не спрашиваешь. Минхо хмыкнул. — Если захочешь — сам расскажешь. Я тебя знаю, Джисон-а. Фраза прозвучала тепло, но почему-то отдалась в груди легким уколом. Они познакомились полтора года назад на вечеринке у общих знакомых. Джисон тогда только переехал сюда, никого толком не знал и отчаянно пытался казаться необычайно радостным человеком на фоне своей привычной тревожности. Минхо заметил его в углу дивана, подошел, сел рядом и первым завел разговор. С этого всё и началось. Джисон влюбился быстро и страшно, как влюбляются люди, которые внутри всегда немного пусты и отчаянно ищут то, чем эту пустоту можно заполнить. Минхо её заполнял. Он был старше, спокойнее, увереннее. Он умел говорить ровно то, что Джисону нужно было услышать, и делать то, от чего у того подкашивались ноги. Казалось, он видел его насквозь и принимал целиком и полностью, со всеми его заскоками, резкими перепадами настроения и приступами необъяснимой тоски. Правда, иногда это «принятие» ощущалось как-то… иначе. Но тогда Джисон не нашел ничего важного в том, чтобы задуматься об этом. Он вообще предпочитал не думать о подобных вещах, у него и без того хватало поводов для беспокойства. — Ты дрожишь. Голос Минхо выдернул его из воспоминаний. — У тебя руки ледяные. Минхо взял его ладонь в свою и сжал, переплетая пальцы. Джисон задержал дыхание, а затем медленно выдохнул, чувствуя, как от этого простого жеста плавятся внутренности. — Так лучше? — Ага. Они полежали ещё немного, слушая, как просыпается город за окном. Будильник резко зазвонил, разорвав идиллию. Джисон дернулся, но Минхо уже перехватил телефон с тумбочки и выключил звук. — Всё, подъём, — сказал он, выпуская парня из объятий. — Тебе к первой паре? — Мгм. И потом ещё в мастерскую. — Тогда иди в душ, а потом завтрак. Я сварю нам кофе. Джисон сел, спуская ноги с кровати. Голова была ватной, тяжелые веки отказывались подниматься, будто он и не спал вовсе. Но в груди, где полчаса назад билась паника, теперь было почти тихо.  Он обернулся на Минхо. Тот уже поднялся и начал натягивать домашние штаны. В тусклом утреннем свете он всегда казался Джисону особенно уютным. — Чего уставился? — Минхо поймал его взгляд и усмехнулся краешком губ. — Любуюсь. — Потом полюбуешься. Давай, бегом. А то опять опоздаешь. Джисон поморщился, но встал. В ванной он включил воду погорячее и встал под струи, позволяя теплу проникать в каждую мышцу. Мысли текли вяло, ни на чем не задерживаясь. Сил почти не было. Наверное, пора уже перестать просыпаться с ощущением, что мир вот-вот рухнет. Он постоял ещё минуту, затем выключил воду, вытерся наспех и сунул ноги в тапки. Из кухни уже тянуло запахом кофе. Минхо стоял у плиты, разбивая в миску яйца. — Уйду без завтрака, — предупредил Джисон, хватая с вешалки рюкзак. — Я тебе с собой положу. — Хён… — Джисон. Минхо обернулся, и его взгляд настойчиво вцепился в фигуру, застывшую в коридоре. — Ты начнешь нормально питаться или мне нужно следить за тобой, как за маленьким ребенком? В интонации была лишь забота. Так, во всяком случае, она звучала со стороны. Но Джисон вдруг снова почувствовал что-то странное и смутное, как тогда в постели. Постоянный контроль выжимал из него последние соки.   Он мотнул головой, отгоняя глупые мысли. Нельзя проецировать свое дерьмовое настроение на человека, который просто о нём заботится. Минхо имеет право волноваться, он всегда это делает. — Ладно, извини, — Джисон выдохнул. — Я возьму завтрак с собой. — Договорились. Минхо улыбнулся, и мир снова встал на место.

***

Первая пара прошла как в тумане. Джисон сидел в аудитории, рисовал в блокноте бессмысленные узоры и старательно делал вид, что слушает лекцию. На деле он раз за разом прокручивал утреннюю сцену и тот крошечный укол дискомфорта, который он так успешно подавил. К обеду он уже почти забыл о нём. После пар Джисон поехал в мастерскую. Это маленькое помещение находилось на третьем этаже старого здания, которое они с однокурсниками делили на несколько человек. Ему нравилось это место. Здесь пахло растворителем и акрилом, на стенах висели незаконченные холсты.  Он включил настольную лампу, разложил материалы и погрузился в работу. Время текло не минутами, а движениями кисти. Джисон писал предзакатное и глубокое летнее небо, которое смутно помнил. Он пытался поймать этот свет уже вторую неделю, и всё время выходило не то. — Опять пачкаешь холст. Голос раздался от двери, и Джисон вздрогнул. Минхо стоял, прислонившись плечом к косяку, и осматривал помещение. — Ты обещал не подкрадываться. — Я звонил три раза, но ты не слышал. Пришлось приехать. Джисон опустил взгляд на телефон. Три пропущенных. Чёрт. — Прости, я просто… увлёкся. — Я вижу. — Минхо отклеился от косяка и подошел ближе, рассматривая холст. — Небо? — Ну да. Хреновое небо, если честно. — Мне нравится. Джисон фыркнул. — Ты всегда так говоришь. — Потому что мне правда нравится. Ты очень талантливый, Джисон. Просто слишком строг к себе. Минхо положил ладонь на его затылок, большой палец мягко прошелся по линии роста волос. Джисон замер, и кисть в его пальцах дрогнула. — Поехали домой? — предложил Минхо. — Хватит на сегодня. — Я ещё хотел… — Джисон. И снова этот тон. — Ты с утра был не в себе. Тебе нужно отдохнуть, а не вот это всё. Поехали. Возражать не хотелось, а спорить — тем более. Джисон отложил кисть, вытер руки тряпкой и начал собираться. В машине они ехали молча. Джисон смотрел на мелькающие за окном улицы и думал о том, что Минхо прав: он действительно устал. Когда просыпаешься уже уставшим, весь оставшийся день тебя наполняет странное чувство, будто тебя выключили, но не до конца, и теперь ты работаешь на остаточном заряде. Минхо держал руль одной рукой, вторая лежала на его колене. Джисон накрыл её своей ладонью и переплел пальцы. Минхо коротко глянул на него и улыбнулся. — Всё хорошо? — Да. Просто… устал, наверное. — Я знаю. Дома тебя накормлю, и ляжешь пораньше. Джисон кивнул. Минхо поставил на плиту разогреваться то, что приготовил вчера. Джисон сидел за столом, поджав под себя ногу, и наблюдал, как хлопочет на кухне его парень. В голове было пусто. — Кстати, сегодня звонила моя мама, — сказал Минхо, помешивая что-то в кастрюле. — Спрашивала про тебя. — Правда? И что ты сказал? — Что ты в порядке и усердно работаешь. Иногда забываешь есть и спать, но я с этим разбираюсь. Джисон усмехнулся. — Она меня до сих пор помнит? — Конечно. Ты ей понравился. Сказала, что ты «милый, но какой-то дерганый». Слова пустяковые, но Джисон отчего-то на них залип. Конечно, он и сам это знал. Но когда это говорили другие… — Это плохо? — спросил он, не успев заткнуть себя. — Что плохо? — Ну… что я дерганый. Минхо повернулся, вытирая руки полотенцем. — Господи, Джисон, ты чего? Мало ли что она сказала. Я тебя дерганым не считаю, если тебе это так важно. — А каким считаешь? Он тут же пожалел, что спросил, но отступать было поздно. В глазах Минхо уже читалось лёгкое раздражение. — Хорошим и талантливым. Иногда невыносимым, но это ладно. — Невыносимым? — Джисон, ты цепляешься к словам. — А ты просто ответь. Минхо тяжело вздохнул, подошел к столу и оперся на край ладонями, глядя на Джисона сверху вниз. — Я считаю тебя человеком, которому я зачем-то всё ещё доказываю, что я на его стороне. — Пальцы ткнули в висок Джисона, от чего голова безвольно качнулась в сторону. — Хотя я, блять, живу с тобой, готовлю тебе, встречаю с учебы и вообще делаю всё, лишь бы тебе было хорошо. И если всего этого тебе все ещё не хватает, я даже не знаю, что тебе ответить. Может, тебе не я нужен, а мозгоправ? Повисла пауза. Джисон смотрел на свои руки, сцепленные в замок. Костяшки побелели. Минхо выдохнул, опустился на корточки рядом с ним и взял его сцепленные ладони в свои. — Прости, я не должен был этого говорить. Я устал за сегодня. И ты тоже устал. Давай не будем ссориться на пустом месте. Джисон молчал. Он знал, что Минхо прав. Он действительно цеплялся, потому что в каждом нейтральном слове ему чудилась угроза, а в каждом взгляде — осуждение. Он сам себе выедал мозг, а заодно и окружающим. — Это я виноват, — сказал он тихо. — Прости. — Никто не виноват. Просто давай уже поедим. Они ужинали почти в тишине. Потом Минхо ушел в душ, а Джисон сидел с ноутбуком, уставившись в экран, но не видя ни строчки. «Может, тебе не я нужен, а мозгоправ?» Минхо уже извинился за эти слова. Но они засели занозой, и Джисон чувствовал, как вокруг неё медленно нарастает воспаление, потому что, наверное, это была единственная правдивая фраза за весь вечер. Он захлопнул ноутбук. Позже, лёжа в постели и слушая ровное дыхание Минхо, Джисон снова вспомнил утро. Как он проснулся в холодном поту, и Минхо обнял его, сказав, что Джисон сам поделится тем, чем захочет. Он же его знает. Но знал ли его Минхо по-настоящему? Он повернулся на бок, лицом к стене. Мысли текли медленно, но одна из них была отчетливее прочих. Он ведь обуза. Минхо ведь старается только ради него, а Джисон так беспечно распоряжается данной ему заботой. Джисон зажмурился и приказал себе спать.

***

Прошло две недели, за которые Джисон успел окончательно убедить себя, что тот вечерний разговор на кухне был мелкой трещиной на поверхности, не стоящей внимания. Минхо больше не срывался, не отпускал колких замечаний, и Джисон, цепляясь за это, убеждал себя, что всё наладилось. Так было проще. Но внутри, где-то под ребрами, уже поселилась легкая апатия и стала фоновым шумом, как гул старого холодильника в пустой квартире. Джисон просыпался с ней по утрам, засыпал с ней по ночам, и она стала такой привычной, что он почти перестал её замечать. Сегодня он застрял в университете после третьей пары. Джисон сидел на подоконнике в шумном коридоре, поджав одну ногу под себя и прижимая к груди стаканчик с остывшим американо. Напротив него, опираясь спиной о стену, стоял Ким Сынмин — его одногруппник, с которым они сошлись ещё на первом курсе и с тех пор как-то незаметно стали почти что друзьями. Сынмин был из тех людей, с которыми легко и комфортно молчать. Но сегодня он был в настроении поболтать. — …и он такой мне заявляет: «Концепция слабая, переделывайте». Я ему: «Профессор, вы же в прошлый раз сказали, что концепция сильная». А он мне: «Я такого не говорил». Представляешь? Вот просто в глаза врёт. Джисон тихо усмехнулся, делая глоток кофе. — Может, у него склероз, — предположил он. — Или ты ему просто не нравишься, и он решил тебя так… воспитывать. — О, спасибо, подбодрил, блять. — Сынмин закатил глаза, но уголки его губ дрогнули. — Ладно, хрен с ним. Что у тебя-то? Ты последние дни какой-то вялый. Джисон пожал плечами. Объяснять не хотелось. Во-первых, долго, а во-вторых, бессмысленно. Что он ему скажет? Сынмин, возможно, поймёт его чувства, но ему же будет хуже. Он начнет переживать, спрашивать, пытаться помочь. А Джисон не был уверен, что его можно починить. — Просто не высыпаюсь. Дедлайны. — Ты вечно не высыпаешься. Это уже твоя базовая характеристика. — Ну вот, — Джисон развёл руками. — Значит, со мной всё в порядке. Сынмин хмыкнул и уже открыл рот, чтобы ответить, но Джисон вдруг перестал его слышать. Он почувствовал холодок между лопаток. Плечи напряглись, а дыхание перехватило. Джисон медленно повернул голову и увидел Минхо. Тот даже не пытался его окликнуть, просто стоял в дальнем конце коридора, у автомата с напитками, смотря на него в упор. Минхо не должен был быть здесь. Он вообще редко заходил сюда, его занятия были в другом корпусе. Но вот он стоял, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. — Эй, ты меня вообще слушаешь? Джисон вздрогнул и обернулся к Сынмину. Тот смотрел на него с лёгким недоумением. — Извини, я задумался. — Я говорю: может, сходим куда-нибудь в пятницу? У Джихёна день рождения, может наконец развеешься. — Да, возможно, — пробормотал Джисон, но его мысли уже были не здесь. Он снова покосился в сторону автоматов. Минхо не сдвинулся с места, но теперь глаза стали острее и были устремлены прямо на Сынмина. Было в этом взгляде что-то такое, отчего Джисону захотелось физически заслонить друга собой. — М-м, — протянул Сынмин, проследив за его взглядом. — Это не твой ли…? — Мой. — Чего он там стоит, как надзиратель? — Понятия не имею. Джисон попытался вернуться к разговору, но внутри уже всё зудело. Он чувствовал этот взгляд затылком, и каждое слово, сказанное парню напротив, теперь казалось слишком громким и требующим оправданий. — …так что я думаю, что это вообще не наша проблема, — продолжал Сынмин, не замечая перемены настроения. — Пусть сами разбираются со своей полиграфией. А ты, кстати, доделал эскизы по композиции? Профессор Лим сказала, что в пятницу дедлайн. — Почти. — «Почти» — это насколько? — Ну, примерно нихрена. Сынмин залился заразительным смехом, из-за которого Джисон обычно смеялся вместе с ним. Но сейчас он не мог. Он чувствовал, как чужой взгляд прожигает его насквозь, а смех отдается в висках болезненной пульсацией. — Джисон. Голос Минхо раздался так близко и неожиданно, что он вздрогнул. Только что он стоял у автоматов, и вот уже расположился совсем близко, протягивает руку и касается его плеча. Пальцы легли на ключицу и слегка сжали. Сынмин осёкся на полуслове. — Привет, — сказал Минхо, глядя на него. — Извиняюсь, что прерываю. Мне нужно украсть его на пару минут. — Да я вообще-то ещё не договорил… — начал Сынмин. — Ничего страшного, — перебил Минхо с вежливой улыбкой. — Закончите позже. Джисон знал этот деликатный тон. Он увидел, как Сынмин нахмурился и перевёл взгляд на него, ожидая хоть какой-то реакции. — Я сейчас вернусь, — бегло пробормотал Джисон. — Подожди меня. Он спрыгнул с подоконника, едва не расплескав остатки кофе, и позволил Минхо увести себя за угол, в тупиковый закуток у пожарной лестницы. Минхо отпустил его плечо и скрестил руки на груди. — Кто это? — Что? — Джисон моргнул. — Ты про Сынмина? Мой одногруппник. Мы вместе учимся, ты его видел кучу раз. — Я видел его только два раза. И оба раза он слишком активно с тобой общался. Внутри что-то неприятно шевельнулось. — Что значит «слишком активно»? Мы просто разговаривали о дедлайнах. — О дедлайнах, — повторил Минхо. Губы сложились в лёгкую усмешку, от которой у Джисона вдруг пересохло во рту. — А смотрит он на тебя так, будто вы совсем не о дедлайнах говорите. Абсурд. Это Минхо стоял и сверлил их взглядом, как надзиратель.  Но почему-то Джисон не мог найти в себе сил, чтобы сказать об этом вслух. — Ты преувеличиваешь, — выдавил он наконец. — Я? — Минхо склонил голову. — Может быть. А может, я просто вижу то, чего ты не замечаешь. Ты вообще очень невнимательный, Джисон-а. Люди тобой пользуются, а ты не видишь. Джисон почувствовал, как внутри него растекается обжигающее отвращение. Внезапное и острое, как запах испорченного мяса. Стало противно от голоса и улыбки напротив, от того, как уверенно Минхо держался перед ним. Будто он имел право решать, с кем Джисону общаться и как на него смотреть. На секунду он увидел Минхо совершенно чужим человеком, в котором не было ничего родного и любимого. Сплошной холод, леденящий внутренности. Он моргнул, и наваждение схлынуло. Перед ним снова стоял тот самый хён, который готовил ему кофе по утрам, обнимал его после кошмаров и знал, когда нужно промолчать, а когда сказать ровно то, что Джисону нужно было услышать. И в груди стало горячо от стыда. Как он мог подумать такое о своем родном человеке, который, возможно, действительно видит то, на чем Джисон не заостряет внимания? Он ведь всегда был наивным и доверял кому попало. — Я просто не хочу, чтобы ты пострадал, — добавил Минхо уже тише. Рука снова легла на плечо Джисона, мягко сжав его. — Ты у меня слишком доверчивый. — Я не доверчивый, — тихо пробормотал Джисон. — Конечно, не доверчивый. Просто иногда нужно помочь тебе увидеть очевидное. Что в этом плохого? Ничего плохого. Так почему внутри всё скручивалось в холодный узел? — Ладно, иди, — Минхо отпустил его, отступив на шаг. — Твой друг, наверное, уже заждался. Только ты обещал мне, что сегодня вернёшься пораньше, помнишь? Мы хотели посмотреть фильм. Джисон кивнул. Он обещал, и он придет домой пораньше, потому что Минхо его ждет и старается ради него. Потому что он не имеет права разочаровывать человека, который о нём заботится. Вернувшись к Сынмину, он обнаружил, что так и не допил кофе. Стаканчик совсем остыл, картон размяк и гнулся в пальцах. — Что это было? — спросил Сынмин, серьёзно глядя на него поверх очков. — Да так. У него ко мне дело было. Джисон видел, что тот всё понял. Может, не в деталях, но достаточно, чтобы насторожиться. От этого стало ещё хуже. — Всё в порядке, — сказал он. — Правда. — Знаешь, — Сынмин помедлил, явно подбирая слова, — я, конечно, не лезу в чужие отношения, но если тебе нужно с кем-то поговорить… — Спасибо, Сынмин. Я ценю это. Джисон выдавил дежурную улыбку и быстро перевёл тему на предстоящий дедлайн. Сынмин тяжело вздохнул, но спорить с ним не стал. Остаток дня прошёл как в тумане. На парах Джисон рисовал в блокноте бессмысленные линии, не слушая профессора. Мысли текли вязко, и он снова и снова прокручивал в голове сцену в коридоре, пытаясь понять, на чьей стороне правда. Минхо сказал, что Ким «общается с ним слишком активно», но ведь Сынмин всегда такой. Он яркий и открытый, он со всеми так общается. Или это не так? Может, Джисон действительно что-то упускает? Может, он настолько привык к своему вечному одиночеству, что не видит, когда кто-то пытается им воспользоваться? Следом вспыхнула уже другая мысль, которая показалась даже страшнее. Почему он вообще поверил Минхо и не смог возразить? Возможно потому, что ему банально страшно оступиться лишний раз. Джисон ведь знает, что, стоит сказать что-то против, обязательно начнется скандал. И он снова будет виноват. Но, наверное, это и справедливо. Он постоянно делает глупые вещи, и потом ему приходится жалеть о своем поведении. Минхо нельзя разочаровывать, он должен стараться лучше. Но ты все равно всегда будешь виноватым в его глазах. Джисон задавил этот голос глубоко-глубоко, туда, где уже лежали другие запретные мысли. Например о том, что иногда Минхо смотрит на него так, будто не любуется, а изучает. Его забота всё чаще похожа на контроль, и, вообще, он и сам в последнее время больше не чувствует того тепла, которое было раньше. Но страх остаться одному в этом шумном мире перекрывал все опасения насчет Минхо. Пора бы умолкнуть и наслаждаться тем, что он имеет, пока тот его не бросил. В мастерскую Джисон в тот день не пошёл — не было сил. Вместо этого он побрёл домой пешком, хотя обычно ездил машине со своим парнем или на автобусе. Хотелось растянуть время до встречи с Минхо, побыть наедине с городом, серым небом и холодным ветром, который трепал волосы и забирался под шарф. Март в этом году был сырым и промозглым. Снег уже сошёл, оставив после себя грязные лужи и обнажив прошлогодний мусор на обочинах. Джисон шагал, засунув руки в карманы куртки, и смотрел под ноги. Он думал о том, что в последнее время всё чаще чувствует себя стеклянным. Будто его кожа истончилась донельзя, и каждый прохожий может увидеть, в какой огромный клубок спутались его мысли, и как тёмный сгусток апатии разрастается шире с каждым днём, расплываясь по легким. У подъезда он остановился и долго смотрел на дверь, не решаясь войти. С чего это вдруг? Ведь там тепло, вкусный ужин, интересный фильм, его любимый человек и всё, что нужно для спокойного вечера. Но вместо спокойствия было только тянущее чувство в солнечном сплетении, будто тело знало что-то, чего разум ещё не осознал. В гостиной горел приглушённый свет, а на журнальном столике уже стояли две тарелки. Сам Минхо сидел на диване, листая что-то в телефоне. Он поднял голову, когда Джисон вошёл. — Ты рано. Я уже подумал, ты опять задержишься до ночи в мастерской. — Решил, что хватит на сегодня, — Джисон снял обувь и повесил куртку. — Привет. — Привет. Минхо отложил телефон и внимательно посмотрел на него, прожигая насквозь. От этого взгляда Джисону всегда становилось немного не по себе, но сегодня — особенно. — Ты какой-то бледный. Всё нормально? — Да. Просто устал. — Иди сюда. Джисон подошёл и сел рядом, позволяя притянуть себя ближе. Минхо обнял его за плечи и поцеловал в висок. Жест был таким привычным и правильным, что Джисон почти поверил, что все хорошо. — Я помню про фильм, — сказал он, чтобы заполнить тишину. — Молодец. Я выбрал тот, про который ты говорил. Комедия, вроде. — Ага, комедия. Он уже и не помнил, чтобы что-то предлагал. Они ели молча. Вернее, ел в основном Минхо, а Джисон ковырялся в тарелке, отламывая кусочки и передвигая их с места на место, не в силах проглотить больше пары ложек. Аппетита не было, несмотря на то, что сегодня он выпил только две кружки кофе, а завтрак, упакованный с собой, он и вовсе выкинул в мусорку. Не было даже голода, лишь пустота пожирала изнутри все ощущения. — Ты опять почти не ешь, — заметил Минхо. — Так нельзя. — Я не хочу. — Джисон. Имя прозвучало как приговор. Минхо не повышал голоса, но в его интонации было столько усталого раздражения, что Джисон вздрогнул. Он вспомнил, как просил прощения за разговор на позапрошлой неделе, хоть и не был уверен, что виноват. — Ладно, — он заставил себя съесть ещё немного. — Очень вкусно, спасибо. Минхо удовлетворенно кивнул и атмосфера немного разрядилась. После ужина они всё-таки включили фильм. Джисон сидел, привалившись к плечу Минхо, и смотрел на экран, но не видел ни одного кадра. Перед глазами стоял сегодняшний день: коридор, прожигающий взгляд, закуток у пожарной лестницы. В какой-то момент фильма он перевёл взгляд на свои руки и заметил, что расцарапал ногтями ладонь. Тонкая красная полоска тянулась от основания большого пальца до его середины. Он не помнил, когда успел это сделать. Джисон сжал ладонь в кулак, пряча царапину, и заставил себя смотреть на экран. Ночью, лёжа в постели, он снова не мог уснуть. Минхо рядом с ним уже давно провалился в сон, а Джисон всё лежал и смотрел в потолок. В голове крутилась одна и та же мысль, назойливая, как муха: а что, если Минхо прав, и он правда не видит очевидного?  Он вспомнил отвращение, которое нахлынуло на него сегодня днём. Стыд до сих пор сжигал щеки. Это ведь было неправильно, да? Так не должно быть с человеком, которого ты любишь. Ты ведь его любишь? Джисон повернулся на бок и посмотрел на спокойно спящего Минхо в лунном свете. Никто, глядя на это лицо, не заподозрил бы в нём того самого человека, который несколько часов назад прожигал взглядом его случайного собеседника и неумолимо внушал Джисону, что тот сам не понимает, что для него лучше. «Ты слишком доверчивый». «Тобой пользуются». «Рядом должен быть кто-то, кто будет приглядывать за тобой». И он ведь всегда за ним приглядывал. И было так обидно за себя. Ему же не пять лет, чтобы за каждым его шагом следили и носились за ним по пятам, внушая какую-то глупость и воспитывая.  Но Минхо ведь хочет как лучше, правда? Джисон зажмурился. Перед глазами поплыли цветные пятна, и на мгновение ему показалось, что комната качнулась. Он открыл глаза — всё было на месте. Обычная спальня, обычный шкаф и обычное зеркало на стене, в котором отражались они вдвоём. Он повернулся на другой бок и натянул одеяло до подбородка. Сердце билось слишком часто, и дыхание перехватывало, будто он только что долго прыгал на месте. Но он лежал на месте и ждал, пока сон смилостивится и заберёт его. Сон не приходил. Следующие дни были похожи один на другой. Джисон просыпался разбитым, брёл на пары, сидел в аудиториях, глядя в одну точку, и почти ничего не запоминал. В мастерской он проводил меньше времени, чем раньше, потому что каждый раз, когда он задерживался допоздна, Минхо встречал его натянутой улыбкой и молчанием. И Джисон сдавался под этим неодобрительным взглядом, возвращался домой, ел через силу и ложился спать, чувствуя себя выжатым досуха. Слёзы вдруг сами по себе начинали течь из глаз, и он поспешно вытирал их, пока никто не увидел. Но чаще всего рядом никого и не было. Минхо был на учёбе или на работе, друзья и знакомые давно перестали звать его куда-то, натыкаясь на вежливые отказы. Джисон сам выстроил вокруг себя стену, кирпичик за кирпичиком, и теперь сидел внутри, не в силах ни выбраться, ни позвать на помощь. Он всё чаще вспоминал то тошнотворное чувство при разговоре с Минхо, которое накрыло его на несколько секунд и отступило. Оно возвращалось теперь в самые неожиданные моменты, когда Минхо поправлял его одежду или решал, что им заказать на ужин. Одна лишь вспышка, и он задавливает её, запихивая глубже в глотку, лишь бы не выдать свое негодование. В один из вечеров, оставшись дома в одиночку, Джисон просто сидел на полу в ванной, привалившись спиной к кафельной стене, и смотрел на свои руки. Он следил за тем, чтобы не наделать глупостей. Но внутри всё чесалось, хотелось содрать с себя кожу, чтобы хоть как-то добраться до того, что так зудело внутри. На следующий день все пошло не так с самого утра. Джисон впервые за долгое время проспал будильник. Минхо уже ушёл, не разбудив его, и на кухне осталась записка: «Завтрак в холодильнике. Не опаздывай». Джисон схватил рюкзак и выбежал из дома, даже не взглянув на завтрак. В университет он успел, но на душе было муторно. На первой паре строки лекции расплывались перед глазами, а звуки доносились как сквозь вату. В какой-то момент он понял, что не чувствует своего тела. То есть чувствует, но словно смотрит на этого парня за второй партой со стороны, чуть сзади и сверху. Парень старается конспектировать, но не может сосредоточиться и в итоге без цели водит ручкой по тетради. Джисон знал, что этот парень — он сам, но знание было чисто теоретическим и не вызывало никаких эмоций. Он зажмурился и досчитал до десяти. Открыл глаза. Мир слегка дрогнул, но вернулся на место. — Ты в порядке? — спросил кто-то справа. Джисон обернулся на девушку, сидящую рядом с ним.  — Да. Просто не выспался. — Ты постоянно не выспавшийся. Может, тебе витамины попить? — Может быть, — он выдавил улыбку и отвернулся. После пары он вышел в коридор и остановился, прислонившись к холодной стене. Внутри всё звенело. Хотелось, чтобы хоть кто-нибудь понял, что с ним происходит, но он сам не понимал этого до конца, а значит, и объяснять было нечего.

***

Тело словно придавило бетонной плитой и вплющило в матрас до такой степени, что рёбра, казалось, вот-вот треснут под собственным весом. Джисон лежал на спине и смотрел в потолок, на трещину, которая змеилась от люстры к окну уже третий месяц. За все это время она стала частью пейзажа, как и запах застоявшегося воздуха. В висках пульсировало, а во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Он не помнил, сколько часов проспал. Может, восемь. Может, двенадцать. Время сломалось где-то на прошлой неделе и теперь текло неравномерно: то неслось вскачь, то застывало вязкой смолой, в которой Джисон увязал всё глубже. Он попытался повернуться на бок. Мышцы отозвались глухой, ноющей болью, как будто он вчера пробежал марафон, а не пролежал весь день в постели. Конечности были чужими, непослушными, налитыми свинцом. Джисон с усилием стянул одеяло и спустил ноги на пол. Голые ступни коснулись прохладного ламината, и холод стал хоть каким-то сигналом от тела, подтверждающим, что он все ещё существует. Сама мысль о душе вызвала не облегчение, а сопротивление. Горячая вода, пар и шум — всё это требовало усилий, на которые его не хватало. Он представил, как встаёт под струи, приятная теплая вода течёт по плечам, и вместо освежающего тепла почувствовал липкое отторжение. Кожа вдруг стала чужой, натянутой на него слишком туго, так, что под ней саднило и чесалось без конца. Тем не менее он встал, потому что Минхо уже проснулся и ходил где-то за стеной, лил воду, гремел посудой, и от этих звуков внутри всё сжималось в тугой узел. Его присутствие ощущалось как невидимая, но постоянная тяжесть, от которой звенело в ушах. Джисон натянул футболку, старую и растянутую, потому что искать другую было выше его сил. Проходя мимо зеркала, он не посмотрел в него. Знал, что увидит посеревшее лицо, опухшие веки и потухшие глаза, и от этой мысли становилось ещё хуже. Ему не нужны были подтверждения. В дверях ванной он замер. Минхо стоял у раковины и чистил зубы, не замечая его. Обычное утреннее зрелище, которое когда-то вызывало у Джисона тёплую волну нежности: сонный и взлохмаченный Минхо в дурацкой пижаме с котятами, которую он сам же себе купил шутки ради. Но вместо нежности пришло что-то острое, поднялось от живота и подкатило к горлу. Терпкий и мятный запах зубной пасты ударил в нос и показался химическим и искусственным, как растворитель. Звук его дыхания с легким свистом через нос вдруг стал невыносимо громким и царапал по вискам, будто кто-то водил ногтем по пенопласту. Джисон смотрел на Минхо и не узнавал его. Это был абсолютно тот же человек, с теми же чертами лица, но ощущение было такое, будто кто-то подменил его изнутри. Как если бы в знакомую оболочку залили чужое содержание, и эта самая оболочка теперь сидела криво, двигалась невпопад, издавала ужасные звуки. Руки Минхо, когда он потянулся за полотенцем, показались слишком длинными, пальцы — слишком цепкими, движения — слишком резкими. И в груди у Джисона поднялась такая сильная волна отторжения, что он отступил на шаг назад, вжимаясь плечом в косяк. Он не хотел, чтобы Минхо к нему прикасался. Не хотел слышать его голос. Не хотел, чтобы он вообще существовал в этом пространстве рядом с ним. И тут же, почти мгновенно, отвращение схлынуло, оставив после себя выжженную пустоту и вязкое, тошнотворное чувство вины. Да как он мог вообще испытывать такое к человеку, который его любит, готовит ему завтраки и терпит его перепады настроения, его молчание и тупое бессилие? Который, блять, просто чистит зубы в ванной и ни в чём не виноват? Стыд был таким сильным, что щёки обожгло. — О, проснулся, — Минхо заметил его в зеркале, обернулся. На губах заиграла легкая улыбка, но глаза смотрели цепко, быстро пробегая по лицу Джисона и оценивая состояние. — Ты как вообще? — Нормально. Собственный голос прозвучал хрипло и слишком далеко, будто с другого конца коридора. — Ну да, конечно, — Минхо вытер лицо, повесил полотенце и опёрся бедром о раковину, скрещивая руки на груди. — Ты в курсе, что вчера даже не поужинал? Я оставил тебе тарелку, а она так и простояла до утра. Хочешь, разогрею? — Я не голоден. — Джисон. Опять это протяжное «Джисон» с той интонацией, от которой внутри всё сжималось до размеров горошины. Он уже знал, что будет дальше: Минхо скажет, что он себя гробит, что так нельзя, и Джисон обязательно согласится, потому что спорить — это усилие, а сил у него не осталось. — Ты уже второй день ничего толком не ешь. Я понимаю, что ты устал, но так же нельзя. Я волнуюсь. Ты думаешь, мне приятно смотреть, как ты… — Ладно, — перебил Джисон. Минхо замолчал, ожидая продолжения. — Ладно, давай. Разогрей. Уступка далась легче, чем он ожидал. Слова вытекли изо рта сами, как вода из переполненной чаши, но на душе не стало ни легче, ни тяжелее. Просто очередная галочка в бесконечном списке того, что нужно сделать, чтобы Минхо не хмурился, день прошёл без ссор, и его наконец оставили в покое. Минхо кивнул и пошёл на кухню. Джисон проводил его взглядом, и вместе с облегчением от того, что разговор закончился, внутри снова зашевелилось липкое отвращение на этот раз к себе. За то, что вёлся на этот материнский тон, как ребёнок, который не способен сам решить, голоден он или нет. Он вошёл в ванную и закрыл за собой дверь на замок, просто чтобы отгородиться и создать хоть какую-то границу между собой и остальным миром. Ярко освещенное зеркало висело перед ним, и на секунду Джисон поймал своё отражение. Лучше бы не ловил. На него смотрел человек с провалившимися глазами и серой кожей, с потрескавшимися губами и взглядом, в котором не было ничего, кроме усталости такой глубины, какая обычно бывает у смертельно больных. Ключицы выпирали так, что между ними можно было поместить ладонь. Волосы сальными прядями свисали вдоль щёк. Он не мыл голову четвёртый день. Или пятый. Он не помнил. Душ из ритуала превратился сначала в обязанность, потом в усилие, которое требовало невозможного, и наконец стал тем, о чём он просто перестал думать, как и о многом другом. Еда, вода, гигиена, учёба, живопись — всё это отодвинулось куда-то далеко, за мутную завесу, и существовало теперь в параллельной реальности, где люди живут своей жизнью и даже, кажется, что-то чувствуют. Он включил воду, чтобы не слышать звуков с кухни, плеснул ею в лицо и растер щеки. На минуту стало немного легче, а потом тяжесть вернулась снова, заполнила тело до краёв, и он опустился на бортик ванны, закрывая лицо руками. Мысли были вязкими, как кисель. Они не складывались в слова и не образовывали связных цепочек, просто крутились обрывками, всплывали и тонули, не оставляя следа. Он думал о том, что у него дедлайн по композиции, о котором он не вспоминал уже неделю, что телефон разрядился ещё вчера, а он не стал искать зарядку. И что, наверное, ему стоит встать и пойти есть, потому что Минхо уже накрывает на стол и будет недоволен, если завтрак остынет. Он не хотел ни вставать, ни есть. Он не хотел ничего. В дверь постучали. — Джисон-а, у тебя всё в порядке? Ты там уснул, что ли? Голос Минхо просочился сквозь дверь и заполнил комнату, оседая на стенах, плитке и коже. Джисон почувствовал, как внутри снова что-то сжимается. Голос мягко, но настойчиво душил, словно подушкой, прижатой к лицу. — Я сейчас выйду. — Еда остывает. Долго тебя ждать? — Да минуту, блять, хён. Слова с языка сорвались резче, чем он хотел. Джисон тут же пожалел, потому что резкость требовала энергии, которой не было. Она вспыхнула и погасла, как спичка на ветру, оставив после себя только жуткую усталость. За дверью повисла пауза. Джисон ждал, что Минхо ответит что-то колкое, но тот промолчал и отошёл от двери. Молчание было хуже любых слов. Оно означало, что разговор не закончен, просто его отложили на потом, и когда «потом» настанет, Джисон будет виноват вдвойне. Он выдохнул и встал. Голова закружилась. Нужно было поесть, хотя бы ради того, чтобы не слышать больше упрёков. Минхо раздвинул шторы, впуская скупое мартовское солнце. На столе стояли две тарелки с омлетом, тосты, чашки с кофе. Обычный завтрак двух людей, которые живут вместе и любят друг друга. Идиллия, от которой у Джисона сводило челюсть. Он сел на своё место и взял вилку. Минхо уже сидел напротив и методично резал свой омлет на ровные кусочки. Вид у него был спокойный, но Джисон уже научился различать оттенки его настроения. — Сегодня поеду в офис, — сказал Минхо, не поднимая глаз. — Вернусь к вечеру. Ты будешь дома? — Наверное. — У тебя пар нет? Джисон напряг память. Раньше он знал расписание назубок, но сейчас всё смешалось. Кажется, во вторник была лекция по колористике, а в среду — практика, но вторник был вчера или позавчера? Он не помнил. Телефон разряжен, а в университете его не видели уже несколько дней. — Не знаю, — честно ответил он. — Кажется, есть, но я… не уверен, что пойду. Минхо наконец поднял взгляд. — Ты пропускаешь уже которую неделю. Тебя могут отчислить. — Мне всё равно. — А мне нет. Я, знаешь ли, не для того горбачусь, чтобы ты проёбывал свою учёбу. Джисон молчал. Он чувствовал, как в груди медленно закипает раздражение. «Горбачусь». Как будто Джисон сам не работал на полставки, пока у него были силы, и сидел на шее у Минхо, ничем не занимаясь. Как будто его состояние было капризом, а не чёрной дырой, которая пожирала его изнутри. Но слова застряли в горле, и он знал, что если произнесет их вслух, начнётся ссора. А сил на ссору не было. Поэтому он просто кивнул и вернулся к омлету. Еда была безвкусной. Впрочем, как и всё в последнее время. После завтрака Минхо ушёл на работу, и Джисон остался один. Одиночество было двояким. С одной стороны, давление исчезло, воздух в квартире стал легче, и можно было просто сидеть на диване, глядя в одну точку и не отвечая ни на чьи вопросы. С другой — пустота, оставленная уходом Минхо, быстро заполнилась тревогой. Она подкралась незаметно, и вот он уже сидит, вцепившись в подушку побелевшими пальцами, а сердце колотится в груди так, что тошнота подступает к горлу. Он даже не понял причины. Паника накрыла с головой внезапно, заставляя вжаться в диван от ужаса. Грудь вздымалась часто-часто, но кислород не доходил до лёгких, застревая где-то на полпути. Комната покачнулась. Джисон зажмурился, упёрся лбом в диванную подушку и попытался дышать на счёт. Не помогало. Паника росла, заполняла каждую клетку тела, и единственное, чего ему хотелось, — это содрать с себя кожу и сбежать от самого себя. Он не знал, сколько просидел в таком состоянии. Время снова растворилось в воздухе. Когда отпустило, он чувствовал себя выпотрошенным, мокрым от пота. Руки до сих пор дрожали, во рту всплыл горький привкус желчи. Хотелось, чтобы хоть кто-нибудь пришёл, обнял его и сказал, что всё обязательно пройдёт. Но единственным, кто мог бы это сделать — был Минхо, а мысль о его прикосновении вызывала всё то же отвращение. Джисон сглотнул и с трудом поднялся с дивана, пошатываясь. Он доковылял до кухни, налил стакан воды и выпил залпом. Каждый ледяной глоток отдавался в полупустом желудке тупой болью. Телефон так и лежал разряженный на тумбочке. Джисон взял его и повертел в руках. Найти зарядку, воткнуть в розетку, подождать — три простых действия, которые почему-то требовали невероятных усилий. Он положил телефон обратно. День тянулся бесконечно. Джисон перебрался обратно в спальню, лёг поверх одеяла и уставился в потолок. Он не мог заставить себя заняться хоть чем-то: рисовать не хотелось, читать не хотелось. Не хотелось жить. Он лежал и слушал, как за окном перекрикиваются птицы, шумит ветер, и скрипят половицы в пустой квартире. В какой-то момент он всё же провалился в сон. Разбудил его звук входной двери. Минхо вернулся. Джисон открыл глаза не сразу. Он слушал шаги из коридора, потом из кухни. Наступила тишина, означающая, что Минхо увидел немытую посуду с завтрака и неубранный стол. Затем шаги приблизились к спальне, дверь открылась, и в комнату просочился свет из коридора. — Ты вообще с постели сегодня вставал? В голосе сквозила усталость и что-то похожее на разочарование. И именно его Джисон выносил хуже всего. — Вставал, — ответил он, не оборачиваясь. — Днём. — И что делал? — Ничего. Минхо помолчал и тяжело вздохнул. — Ладно, — сказал он наконец. — Я ужин приготовлю. Ты хоть поешь со мной? — Ага. Простое слово, но далось оно с таким трудом, будто он тащил его в гору. Минхо закрыл дверь, и Джисон остался в темноте. Ужин прошёл почти в тишине. Минхо что-то рассказывал про работу, но слова проходили сквозь Джисона, не задерживаясь. Он кивал в нужных местах, даже что-то отвечал, но сам в это время был где-то далеко, в сером пространстве между сном и явью, где не было ни чувств, ни мыслей, одно лишь безразличие. После ужина он хотел вернуться в спальню, но Минхо остановил его, положив руку на плечо. — Давай фильм посмотрим или просто посидим вместе. Мы совсем не разговариваем в последнее время. Последнее предложение прозвучало почти как упрёк. Джисон замер под его рукой и мысленно начать умолять себя не отшатнуться. Он не имел на это права. Минхо скучает и хочет провести с ним время. Минхо проявляет инициативу, хотя устал после работы. И что делает Джисон? Лежит в кровати целыми днями, не моется, не отвечает на сообщения, а теперь ещё и кривится от прикосновений человека, который его любит. — Давай, — согласился он, ненавидя себя за это. Минхо включил какое-то шоу, на которое Джисон смотрел пустыми глазами, не понимая сюжета. Взгляд расфокусировался и завис в одной точке, не обращая внимания на происходящее вокруг. А затем чужая рука легла ему на колено, погладила и поднялась выше. Джисон напрягся. — Давно у нас ничего не было, — прошептал Минхо, и его пальцы скользнули под край футболки, касаясь голого живота. Джисон закрыл глаза. Он знал, куда это идёт. Знал, что может сказать «нет». Минхо никогда не давил, но зато обиженно смотрел и уходил в другую комнату, давая понять, что разочарован. И Джисону приходилось потом извиняться за то, что он устал и не в настроении. Проще было согласиться. Тело отозвалось на прикосновения автоматически, покрываясь мурашками и сбивая дыхание, но внутри было пусто. Просто ноль. Он лежал на диване и считал потолочные плиты, пока Минхо целовал его плечи, ключицы и шею. Мысли плыли медленно и отстранённо. Он заметил, что краска в углу пошла пузырями, и отложил это в памяти. Надо будет сказать хозяину квартиры. В какой-то момент Минхо замер. — Ты вообще со мной? Джонсон моргнул, сфокусировался на его лице и понял, что не знает, о чём его спрашивают. — Что? — Я говорю: ты вообще здесь? Ты даже не реагируешь. — Я реагирую. Всё нормально. — Отлично. — Минхо отстранился и провёл ладонью по лицу. — Знаешь, не очень-то приятно, когда целуешься с человеком, а он смотрит сквозь тебя. Джисон тоже сел, поправляя футболку. Внутри шевельнулся слабый укол вины, но он был таким далёким, что почти не чувствовался. — Прости. Я просто устал. — Ты устаёшь, даже когда ничего не делаешь. Больно. Потому что правда. Он действительно ничего не делал и всё равно был измотан до предела, как будто каждый день боролся за жизнь, хотя единственным его противником был он сам. — Я знаю, — тихо сказал он. — Прости. — Перестань извиняться, — резко ответил Минхо. — Дело в том, что я пытаюсь до тебя достучаться, а тебя нет. Вот просто нет. Ты где-то внутри себя закрылся, и мне туда не попасть. Джисон молчал. Он не помнил, как открыться обратно. Был ли он вообще когда-нибудь открыт? Может, всё это время Минхо любил какую-то другую версию его? Ту, которая смеялась и радовалась жизни, а не ту, которая бездумно пялилась в потолок и мечтала провалиться сквозь матрас. — Я просто… — начал он и осёкся. Что «просто»? Просто болен? Не был он ничем болен, во всяком случае, никакого диагноза ему не ставили. Значит, всё это были просто лень и капризы. Просто неспособность взять себя в руки. — Ты просто что? — Минхо смотрел на него в упор. — Договори, пожалуйста. — Я просто не знаю, что со мной не так. Голос дрогнул. Это было самое честное, что он сказал за последние дни. Минхо выдохнул. Затем протянул руку и настойчиво притянул Джисона к себе за футболку, будто пытался физически впечатать его обратно в реальность. — Я тоже не знаю, — пробормотал он в макушку Джисона. — Но я стараюсь. Понимаешь? Я стараюсь. Джисон кивнул. Но внутри уже оборвалась тонкая нить, на которой держалась его вера в то, что их ещё можно спасти. Он лежал в объятиях Минхо и думал о том, что его кожа пахнет не тем, чем пахла раньше. Чем-то стерильным и мерзким, как больничная палата. Это был его собственный запах, не Минхо. Наверное, он уже разучился быть живым.

***

Неделя прошла, не оставив следа. Ни один день не отличался от другого. Свинцовая тяжесть в конечностях никуда не делась, но изменила природу. Теперь она была не параличом, а нарастающим давлением, как в перегретом котле, с которого вот-вот сорвётся крышка. Джисон проснулся в понедельник с раздражением, причины которого не понимал. Всё было как обычно: Минхо собирался на работу, звенел посудой, даже оставил ему на тумбочке стакан воды. Такой жест раньше казался трогательным, а теперь вызывал только желание смахнуть стакан на пол и посмотреть, как он разлетится вдребезги. Конечно, Джисон не сделал этого. Вместо этого он выпил воду, ледяную до ломоты в зубах, и снова лёг обратно. К вечеру его раздражение переросло в ярость. Она горячо вспыхнула в груди, застелив глаза мутной пеленой так же беспричинно, как и панические атаки. Джисон вдруг понял, что ненавидит эту квартиру, въевшийся в одежду запах пота, скрипучий пол, по которому ходит Минхо. Ненавидит его самого целиком и полностью. Его острое лицо, темные глаза и вечное желание всегда быть правым. Но больше всего он ненавидел себя за эту слабость и постоянную покорность этому человеку.  До слез хотелось впасть в истерику, снести любой попавшийся на глаза предмет, разодрать его в клочья, не оставив живого места. Сделать хоть что-нибудь, лишь бы, сука, не ощущать больше это ебучее бессилие. Но он мог лишь до боли сжимать белоснежную простынь в руках и бешено колотить ногами по матрасу, пока неконтролируемые слезы бегут по щекам, скатываются по шее и дальше, за ворот футболки. Он лежал и культивировал эту ненависть, прокручивая в голове все прошлые обиды и на Минхо, и на себя, пока челюсть не заболела от напряжения.  Где-то через час кто-то словно щёлкнул выключателем, и ярость ушла. А на её место снова хлынуло такое чёрное, вязкое отчаяние, что он свернулся в клубок и пролежал так до возвращения Минхо, не в силах доползти даже до стакана с водой. — Ты опять целый день в постели? — спросил Минхо с порога, заглядывая в спальню. — Отъебись, — буркнул Джисон в подушку. Повисла пауза. Затем шаги приблизились, матрас прогнулся под чужим весом. Рука легла на плечо, и Джисон дёрнулся так резко, будто его ударило током. — Убери. — Что? — Руку убери. Слова вылетели резче, чем он планировал, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что пора остановиться, пока не поздно. Но она казалась такой тихой и далёкой, а ярость все ещё здесь, прямо в горле, зудит под кожей и требует выхода. Минхо убрал руку и поднялся. — Ладно, — сказал он ровно. — Я на кухне, если захочешь поговорить. Джисон не захотел. Он лежал и ненавидел себя за то, что сорвался, и ненавидел Минхо за то, что тот не стал спорить и кричать. Потому что скандал дал бы ему повод выплеснуть всё, что копилось внутри, а теперь оно так и осталось внутри и продолжало набухать. Такими стали их дни. Джисон больше не был тихим и покладистым, как неделю назад. Теперь он метался между крайностями, и каждое утро было лотереей: проснётся он пустым и безразличным или взбешённым на весь мир, включая лампочку в коридоре, которая моргала с перебоем и бесила его до зубного скрежета. Минхо поначалу реагировал осторожно, даже, казалось, стал мягче. Он готовил ужины, которые Джисон все так же не ел, не комментировал немытую посуду и пыль на полках, спрашивал, как прошёл день, и получал в ответ односложное «нормально» или «отвали». И каждый раз, когда Джисон огрызался, Минхо замолкал с таким усталым выражением лица, что Джисону хотелось разбить себе голову о стену. Потому что он видел, как Минхо старается и терпит. Минхо — великомученик, а Джисон — неблагодарная сволочь, которая срывается на нём ни за что. — Ты хоть понимаешь, как мне тяжело? — тихо сказал Минхо однажды вечером, когда Джисон в очередной раз рявкнул на него из-за какой-то мелочи. Кажется, из-за того, что тот слишком громко поставил чашку на стол. Джисон замер. Внутри всё оборвалось. — Я прихожу с работы, уставший, и вместо того чтобы отдохнуть, я думаю о том, в каком ты сегодня настроении. Будешь ты со мной разговаривать или будешь лежать лицом к стене. Накричишь на меня или просто проигнорируешь. Я никогда не знаю, чего ожидать. Живу с тобой, как на минном поле, и всё время боюсь наступить не туда. Он говорил это без злости, но каждое слово било под дых. Джисон стоял посреди кухни и чувствовал себя чудовищем. Минхо абсолютно и безоговорочно был прав. Это он, Джисон, превратил их жизнь в ад. Это из-за него Минхо ходит по собственной квартире на цыпочках. Только он создает все проблемы в их доме. — Прости, — прошептал он, чувствуя, как глаза начинает щипать. — Я не хочу извинений, — Минхо подошёл ближе и взял его за плечи. — Я хочу, чтобы ты вернулся и снова стал тем, кого я полюбил. — А если я не могу? — голос сорвался, слёзы потекли по щекам. — Если не получается? — Тогда мы будем стараться вместе. Я же рядом. Я никуда не уйду. Минхо обнял его, и Джисон уткнулся лицом в его плечо, вздрагивая от рыданий. Он чувствовал себя спасённым и пойманным в ловушку одновременно. Минхо был его якорем и его цепью. Он не мог быть с ним и не мог существовать без него, и это противоречие разрывало его на части. Той ночью они снова занимались любовью. Не потому что Джисон хотел, а потому что Минхо был таким нежным и терпеливым, и он был ему должен. Должен за все свои срывы, за все истерики, за то, что снова испортил вечер. Тело снова отозвалось против его воли, рефлексы были сильнее сознания, но внутри было холодно. После Джисон лежал и смотрел в темноту, а Минхо спал рядом, положив руку ему на живот, и эта рука казалась ещё одним слоем того бетона, который погружал его всё глубже в непроглядную серость.

***

К четвергу напряжение достигло такого накала, что Джисон начал просыпаться по ночам от собственного крика. Сны были рваными, бредовыми, полными образов, которые он забывал в ту же секунду, как открывал глаза. Оставался только липкий страх и такое громкое сердцебиение, что оно, казалось, сотрясало всю кровать. Минхо просыпался вместе с ним и каждый раз спрашивал, что ему снилось с усталой заботой, от которой у Джисона сводило зубы. — Не помню, — отвечал он, и это было правдой. Днём становилось хуже. Навязчивые мысли крутились в голове по замкнутому кругу, как заезженная пластинка. Они не прекращались ни на минуту, жужжали под черепом, перекрывая внешние звуки, голос Минхо и вообще всё вокруг него. Иногда Джисон замирал посреди комнаты, прижав ладони к вискам, и безрезультатно пытался задавить этот гул. Он почти бессознательно начал расцарапывать себе предплечья ногтями, когда мысли становились слишком громкими. Сдирал верхний слой кожи до красных полос, и боль на пару секунд переключала внимание, делала мир чётче, громкость тише, и он мог слегка передохнуть. Но в субботу вечером всё взорвалось. Джисон сидел на кухне, ковыряя вилкой ужин, который снова не лез в горло. Минхо стоял у стойки, опираясь на неё ладонями, и говорил что-то про счета за квартиру, про то, что звонили из деканата. Слова текли сплошным потоком, и Джисон не слушал. Он смотрел на руки Минхо, на то, как двигаются его пальцы, когда он жестикулирует, и чувствовал, как внутри закипает та самая, уже знакомая ненависть к этому голосу и к этому лицу. — Ты меня вообще слышишь? — Нет. Минхо замолчал, на скулах заходили желваки. Джисон увидел это боковым зрением, продолжая ковыряться в тарелке. Тишина звенела всё громче. — То есть ты даже не пытаешься, — сказал Минхо наконец. — Я тут распинаюсь, пытаюсь решить проблемы, которые ты создаёшь, а ты сидишь и демонстративно меня игнорируешь. Джисон откинул вилку в сторону. Металл звякнул о край тарелки. — А кто тебя просил их решать? — спросил он. — Кто тебя вообще просил? — Ты. Ты создаёшь проблемы, а я их решаю, потому что иначе ты просто ляжешь и сдохнешь в этой кровати. — Может, я так и хочу. Минхо резко выпрямился. Из взгляда ушла мягкость, которую он старательно поддерживал всю неделю, ушло терпение, и остался только холод. Джисон заметил его и вдруг понял, что видит это не впервые. Он видел его и раньше, в те моменты, когда Минхо говорил, что только он так хорошо его знает, и без него Джисон пропадет. Только раньше холод был завёрнут в обёртку заботы, а теперь она наконец-то слетела. — Не смей так говорить, — отчеканил Минхо. — Ты не имеешь права. — Не имею права на что? — Джисон встал из-за стола, внутри него всё тряслось от неконтролируемого гнева, который наконец-то прорвал плотину. — На свои собственные мысли? На свои чувства? Ты и это хочешь контролировать? — Я хочу, чтобы ты думал о нас. О том, что твоё состояние делает со мной. — Что оно делает с тобой?! — выкрикнул Джисон. — Ты вообще способен думать о ком-то, кроме себя? Ты приходишь и строишь из себя спасителя, а сам…  — Что «сам»? Договаривай. От темного взгляда напротив хотелось провалиться сквозь пол. Но ярость уже несла Джисона вперёд, и он не мог остановиться. — Блять, ты меня душишь! — выплюнул он. — Каждый день, каждый грёбаный день ты говоришь мне, что я должен есть, когда вставать, с кем общаться, что чувствовать. Ты решаешь за меня, кто мне друг, а кто нет, ты указываешь, когда мне идти на пары, а когда сидеть дома, ты даже в постели решаешь, что я должен делать! Я не могу вздохнуть без того, чтобы ты не сказал, правильно ли я это делаю! — Я забочусь о тебе. — Это — тюрьма, а не забота! Слова ударили в воздух и тяжело повисли между ними. — Тюрьма, — повторил он тихо. — Я пашу на работе, чтобы ты мог сидеть дома или в мастерской и рисовать свои каракули. Я готовлю тебе еду, которую ты отказываешься есть. Я терплю твои истерики, твоё молчание, перепады настроения. Я отменил свои планы на выходные, потому что ты «не в настроении». Я звоню в твой деканат и договариваюсь об отсрочках, пока ты лежишь и пялишься в потолок. И это — тюрьма? Каждое слово било наотмашь. Джисон чувствовал, как внутри что-то рушится. Гнев смешивается с виной, вина с обидой, обида с отчаянием, и всё это крутится в бешеном водовороте, не оставляя ни единой точки опоры. Он знал, что Минхо искажает правду, но не мог понять, в чём именно проявляется это искажение. Он действительно делал всё это. Но делал это так, что Джисон задыхался. — Я не просил, — прошептал он. — Я не просил тебя… — Конечно, не просил. — Минхо шагнул вперёд, и его рост вдруг начать давить на него, хотя раньше Джисон никогда не чувствовал себя маленьким рядом с ним. — Ты вообще никогда ничего не просишь. Ты просто молча тонешь и ждёшь, что я тебя вытащу. А когда я тебя вытаскиваю, ты орёшь, что я держу тебя слишком крепко. Может, тебе просто нравится тонуть? Может, тебе нравится быть жертвой? — Заткнись. — Нет уж, слушай меня. Ты обвиняешь меня в контроле, а сам не способен принять даже элементарное решение. Ты не знаешь, какой сегодня день недели. Ты без меня не встанешь с постели, не поедешь в универ, не заплатишь за квартиру. Так кто кого душит? Кто из нас на ком висит мёртвым грузом? Джисон задохнулся. Воздух в лёгких кончился, горло сжалось от напряжения. Он стоял посреди кухни, прижав руки к груди, и чувствовал, как мир вокруг сужается до размеров игольного ушка. Казалось, что комната задрожала. Или это он сам дрожит? — Я тебя ненавижу, — выдохнул он одними губами. И Минхо ударил его. Ладонь встретилась со скулой с такой силой, что голова Джисона мотнулась в сторону. Он отшатнулся, врезался плечом в холодильник, и перед глазами вспыхнули белые искры. Левая сторона лица горела так, будто к ней приложили раскалённое железо. Он поднял руку, коснулся щеки, пальцы задрожали. Секунда. Всего одна секунда абсолютной, звенящей тишины, в которой они смотрели друг на друга. А затем Джисон сорвался. Он бросился на Минхо с такой силой, что тот пошатнулся. Джисон не думал, просто навалился на него с кулаками и ногтями, всем телом, которое наконец-то получило разрешение на срыв. Он бил куда попало, и каждое попадание отдавалось в нём эйфорией, почти экстазом, выпуская наружу то, что копилось месяцами. Минхо отступал, защищая лицо локтями, но не бил в ответ. Только уворачивался, перехватывал его руки и пытался зафиксировать их в одном положении. Выглядело это нелепо: двое взрослых людей мечутся по кухне, сшибая стулья и опрокидывая кружки с подоконника. Воздух наполнился звоном разбитой посуды, хриплым дыханием и криками. — Ты думаешь, я хотел такой жизни?! — орал Джисон, уворачиваясь от очередного захвата. — Ты думаешь, я мечтал сидеть в этой ебучей квартире и слушать, какой я беспомощный?! Это ты меня таким сделал!  — Я тебя таким сделал?! — Минхо наконец перехватил оба его запястья, сжал до хруста и прижал к стене. — Ты был сломан задолго до меня. Я пытался починить, но ты не чинишься, ты, блять, ломаешься все сильнее и тащишь меня за собой! — Тогда отпусти меня, блять. Если я такой невыносимый, просто оставь! — Ты сдохнешь без меня через неделю. — Да и пусть, мне насрать! Джисон рванулся из захвата, но Минхо держал крепко. Тогда он ударил его головой, целясь в переносицу, и попал точно в цель. Минхо охнул, отпустил одну руку, из носа потекла алая струйка крови. И тогда Минхо перестал сдерживаться. Кулак врезался Джисону под рёбра, и лёгкие схлопнулись, как проколотый шар. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, но Минхо уже схватил его за плечи и швырнул на пол. Затылок приложился о кафель, мир пошатнулся, и в глазах на секунду потемнело. Джисон не успел опомниться, как Минхо уже навалился сверху, придавливая его к полу всем весом. Руки сомкнулись на горле крепкой хваткой. Джисон бился под чужим телом, как пойманная рыба, и пытался сделать вдох, но горло было перекрыто, и вместо воздуха в лёгкие попадал только дикий страх. Он царапал чужие запястья, пытался оторвать их от своей шеи, но пальцы Минхо были стальными, они не двигались ни на миллиметр. В ушах зашумело, перед глазами поплыли цветные пятна. Он видел лицо Минхо над собой — красное, мокрое от пота и крови, с разбитой губой и совершенно безумными глазами, — и оно казалось лицом незнакомца. Человека, которого он, видимо, никогда не знал. — Ты… сам… — шипел Минхо сквозь зубы, — …меня довел. Джисон попытался что-то ответить, но не смог издать ни звука, только открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. Лёгкие горели, горло саднило, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что, видимо, вот так все и закончится. А потом давление исчезло. Воздух хлынул в горло с таким свистом, что Джисон закашлялся, перевернулся на бок и забился в судорожном приступе. Каждый вдох обжигал легкие, из глаз текли слёзы, и всё тело сотрясала крупная дрожь. Минхо сидел рядом на коленях, опустив руки, и смотрел на него. — Джисон… Джисон не ответил. Он отползал, упираясь локтями и босыми ногами в холодный кафель, пока не вжался спиной в холодильник. Затем скорчился в углу, подтянув колени к груди, и замер там, держась пальцами за собственное горло, на котором уже проступали багровые следы. Рваные всхлипы заполнили кухню. Они вырывались из него сами, как вода из прорванной трубы, и он не мог их остановить. Он плакал взахлёб, размазывая по лицу слёзы, кровь и сопли, и чувствовал себя пятилетним ребёнком. Потерянным, насмерть перепуганным и неспособным понять, почему тот, кто должен защищать, причинил ему такую боль. Тело болело везде. Ребра, спина, затылок, лицо, горло. Но сильнее всего болело внутри, где-то под грудью, где раньше жила вера в то, что Минхо никогда не переступит эту черту. И сейчас эта боль так остро выжигала дыру в сердце, что Джисон не мог дышать ровно, как бы ни старался. — Я… — начал Минхо и осёкся. Он сидел на полу в трёх метрах от него, такой же растрёпанный, с разбитой губой и синяком на скуле, и выглядел не победителем, а скорее человеком, который сам не осознает, как умудрился зайти так далеко. Но Джисон не мог на него смотреть. Каждый взгляд на это лицо отзывался новой волной дрожи. — Милый, посмотри на меня. Нет. — Пожалуйста. Нет-нет-нет. Он смотрел на свои колени, на темнеющие пятна крови на джинсах, на осколки разбитой кружки, разбросанные по полу, — на всё, кроме Минхо. Минхо осторожно поднялся, боясь спугнуть. Сделал шаг вперёд, и Джисон инстинктивно сжался сильнее, вжимаясь в угол. Он остановился. — Я сейчас уйду, — сказал он тихо. — Дам тебе побыть одному. Хорошо? Джисон не ответил. Всхлипы стали тише, но не прекратились, продолжая слегка сотрясать плечи. Минхо постоял ещё немного, ожидая хоть какой-то реакции, и вышел. Его шаги удалялись по коридору, а затем хлопнула входная дверь. Тишина накрыла квартиру. Джисон остался на полу. Он всё ещё дрожал, прижимая пальцы к горлу, на котором начали проступать синяки. Постепенно всхлипы стихли, сменившись ноющей пульсацией во всём теле. Слёзы высыхали на щеках, стягивая кожу. Он сидел в углу, окружённый осколками, и пытался понять, что чувствует. Боль. Много боли, но какой-то отстранённой, как будто она принадлежала не ему, а другому человеку, за которым он наблюдал сверху. И где-то там, под слоями жгучей боли и страха, тихий голос шептал, что если бы не он, ничего бы не произошло. Он всегда доводит всех вокруг, не на что тут ему жаловаться. Джисон зажмурился и уткнулся подбородком в колени. Он не знал, сколько времени прошло, когда в замке повернулся ключ. Минхо мягко опустился на пол рядом с ним и поставил на кафель аптечку. — Давай посмотрю, — тихо сказал он. Джисон не сопротивлялся. У него не было сил ни на сопротивление, ни на согласие. Он просто позволил взять себя за подбородок и повернуть лицо к свету. Пальцы Минхо были прохладными и мягкими. Он обработал ссадину на скуле, протёр разбитую губу, осмотрел шею, где уже наливались синевой следы от пальцев. — Прости меня, — прошептал Минхо. — Я не должен был. Я не знаю, что на меня нашло. Джисон молчал. — Но ты… ты тоже меня довёл. Ты понимаешь это? В его глазах была такая искренняя боль, что Джисон не мог думать ни о чём, кроме того, что он сам виноват. Потому что Минхо никогда бы не причинил ему боль, если бы он сам не провоцировал. Минхо просто защищался. — Понимаю, — прошептал он. — Я люблю тебя. Ты же это знаешь? Кивок. — Я никогда не хотел сделать тебе больно. Ты — самое дорогое, что у меня есть. Но у меня тоже есть предел. Ты должен это понимать. Ты должен научиться останавливаться, пока я не… Он не закончил. Джисон понял его без слов. Минхо наклонился и поцеловал его в макушку. Затем поднялся, помог Джисону встать на ноги и повёл его в ванную, чтобы смыть кровь с лица и рук. Джисон стоял у раковины, позволяя делать с собой всё, что угодно. Минхо умывал его, как ребёнка, и это было так чудовищно контрастно с тем, что произошло примерно час назад, что Джисон чувствовал, как его рассудок даёт трещину. Затем его отвели в постель, уложили и укрыли одеялом до подбородка. Минхо лёг рядом и обнял его со спины, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что Джисон исчезнет. — Мы справимся, — шептал он, и его дыхание теплом ложилось на затылок. — Мы всегда справлялись. Просто нужно потерпеть. Я буду стараться лучше. И ты старайся, ладно? — Ладно. Слово, лишенное смысла, механически выпало из его рта. Джисон лежал и смотрел на стену, на тени, которые отбрасывал уличный фонарь сквозь шторы, и внутри было так тихо, как не было никогда. Он больше не боялся и не злился. Он вообще ничего не испытывал. Джисон закрыл глаза и позволил тьме забрать его. Тьма была милосердной. Она хотя бы не задавала вопросов.

***

Следующие дни тянулись, словно затишье перед бурей. Только буря не спешила наступать. Вместо неё над квартирой растеклось долгожданное спокойствие. Минхо больше не давил и не следил за ним. Он был идеальным — таким, каким Джисон помнил его в первые месяцы отношений, когда они только съехались и всё казалось сном, из которого не хотелось просыпаться. Он взял два выходных подряд и полностью посвятил себя дому: готовил, убирал, стирал давно скопившееся бельё. Джисон наблюдал за ним с дивана и чувствовал себя музейным экспонатом под стеклом. За ним ухаживали, его оберегали, его не трогали. И от этого хотелось лезть на стену. — Ты как? — спросил Минхо во вторник вечером, ставя перед ним тарелку с чем-то ароматным, присыпанным зеленью. — Нормально. — Нормально — это как? Получше, чем вчера? Джисон моргнул. Он не помнил, что было вчера. Не помнил даже, что было час назад. Дни слиплись в один серый ком, и он не мог разделить их, даже если бы захотел. — Наверное. Минхо сел напротив, подпёр подбородок рукой и мягко посмотрел на него без той оценивающей цепкости, от которой Джисона передёргивало ещё неделю назад. Сейчас он выглядел как человек, который искренне переживает. Джисон смотрел в эти блестящие глаза и не понимал, настоящие они или нет. А потом одёргивал себя: как можно сомневаться? Вот же он, перед ним, — его хён, который вытирает пыль с его тумбочки и режет фрукты дольками, как он любит. Кто ещё будет с ним возиться? Кому он ещё нужен? — Ты у меня молодец, — сказал Минхо, и от этой фразы, банальной до ужаса, у Джисона вдруг засаднило в носу. — Ты справляешься. Я вижу, как тебе трудно, но ты стараешься. — Я не стараюсь, — ответил он честно. — Стараешься по-своему. И я это ценю. Минхо протянул руку через стол и накрыл его пальцы своей ладонью. Джисон посмотрел на их переплетённые руки и не почувствовал абсолютно ничего. Но он заставил себя улыбнуться. Просто чтобы Минхо не обиделся.

***

На третий день такой идиллии Джисон начал замечать странное. Не в Минхо, а в себе. В том, как он двигался по квартире, не лежал пластом, а ходил, садился на кухне, даже отвечал на какие-то рабочие письма в телефоне. Минхо шутил, мол «наш пациент идёт на поправку», и Джисон почти верил. Но внутри, под этой видимостью улучшения, творилось что-то другое. Словно его личность заменили на более удобную версию. Ту, которая не спорит и не кричит, не кидается с кулаками, которая тихо кивает и улыбается, когда нужно. Он смотрел на себя в зеркало и не мог отделаться от ощущения, что видит не себя, а человека, которого Минхо вылепил своими руками. Синяки на шее уже пожелтели по краям, и он машинально касался их пальцами, проверяя, болят ли. Болели. Но эта боль напоминала, что что-то настоящее всё-таки существует. — Красивый, — сказал Минхо из-за плеча, и Джисон вздрогнул, потому что не слышал, как тот подошёл. — Тебе идёт быть домашним. Такой тихий, уютный... — продолжил он. Минхо обнял его сзади, положив подбородок на плечо. Джисон смотрел на их совместное отражение и думал, что так, наверное, выглядит счастье. Но почему ты не счастлив? — Видишь, как хорошо, когда ты не сопротивляешься, — сказал Минхо. Голос звучал так ласково, что смысл слов не сразу дошёл до разума. — Когда ты вот такой тихий и послушный, у нас всё идеально. Почему нельзя всегда так? Джисон моргнул. Что-то скреблось на краю сознания, пытаясь пробиться сквозь толщу тумана. «Послушный». Слово резануло. Как будто он был собакой, которую хвалят за выученную команду. Но он не был собакой. Он был человеком. И Минхо не имел в виду ничего плохого. Он просто радовался, что в доме наконец-то тихо. Что в этом такого? — Я постараюсь, — ответил Джисон. Минхо улыбнулся и поцеловал его в висок. — Вот и молодец. И Джисон улыбнулся в ответ.

***

В четверг пришлось выбраться в университет. Пропусков накопилось столько, что декан прислал официальное письмо о том, что, если Джисон не явится хотя бы на консультацию и не сдаст хвосты, его выставят из университета. Минхо читал это письмо вслух за завтраком, Джисон слушал его, сгорбившись над чашкой остывшего чая, и чувствовал, как внутри все сжимается. — Тебе надо ехать, — сказал Минхо. — Я бы пошёл с тобой, но у меня совещание. Справишься? — Да. — Точно? — Я не ребёнок, хён. — Я знаю. Просто волнуюсь. — Минхо погладил его по плечу и задержал ладонь. — Слушай, а этот твой одногруппник... как его... Сынмин? Он всё ещё учится с тобой? Джисон напрягся. Он не вспоминал о Сынмине уже месяца полтора с тех пор, как Минхо впервые заговорил о нём в том коридоре. — Наверное. Мы на одном потоке. — Ясно. Минхо больше ничего не сказал, и Джисон не горел желанием спрашивать. В университете всё было чужим. Коридоры показались слишком длинными, а голоса — слишком громкими. Джисон шёл по знакомому маршруту и чувствовал себя призраком, случайно забредшим в мир живых. К счастью, его не замечали, и он был благодарен за это. Консультацию он высидел с трудом. Профессор что-то объяснял о дедлайнах и дополнительных заданиях, но слова пролетали мимо ушей. Джисон записывал в блокноте обрывки, чтобы потом хоть как-то восстановить картину, но рука дрожала, и почерк выходил корявым. После пары он вышел в коридор и встал у подоконника, прижимая блокнот к груди и пытаясь отдышаться. Всё вокруг давило. Слишком много сенсорного шума для человека, который последний месяц провёл в тишине полупустой квартиры. — Джисон? Он обернулся. Сынмин стоял в нескольких шагах и внимательно смотрел на него. — Привет, — тихо сказал Джисон. — Привет. Давно тебя не было. Сынмин подошёл ближе, и Джисон невольно вжал голову в плечи, поправляя воротник водолазки. Слишком поздно. Сынмин уже смотрел туда на жёлто-синие разводы, которые не до конца скрывала ткань. Его глаза расширились. — Что это? — спросил он тихо. — Ничего, я упал. — Джисон? — Я упал с лестницы. Бывает, — он пожал плечами. Сынмин помолчал. Его взгляд метался по лицу Джисона. Он явно хотел сказать что-то ещё, но сдержался. — Ладно, — выдохнул он наконец, и Джисон почувствовал облегчение. — Ты идёшь на пару? — У меня только консультация была. Я домой. — Давай хоть кофе попьём? Ты выглядишь так, будто тебе не помешает развеяться. Джисон замялся. Ему не следовало задерживаться. Минхо ждал его к обеду и волновался. Но где-то глубоко ещё теплился крошечный огонек, поэтому он сказал: — Давай. Только недолго. Они сели в университетской столовой. За окном моросил дождь, и серый свет падал на пластиковую столешницу, делая всё вокруг ещё более унылым. Сынмин не лез с расспросами. Он говорил о курсовых, о новом профессоре, о том, как Джихён провалил пересдачу по анатомии и теперь грозится уйти в академ. Джисон слушал, кивал, даже пару раз усмехнулся. Это было так приятно. Как будто он на минуту вернулся в нормальную жизнь, где есть пары, дедлайны, сплетни, а не только его постель и ожидание следующего приступа. — Ты изменился, — сказал Сынмин, когда пауза затянулась. Джисон поднял глаза. — В каком смысле? — Не знаю. Как будто тебя выключили. Ты раньше был… ну, громче. А теперь тебя как будто меньше. Джисон посмотрел на свою чашку. Кофе остыл, пенка осела. — Меньше, — повторил он зачем-то. — Я не знаю, что у тебя происходит, — продолжил Сынмин, осторожно подбирая слова, — и ты не обязан мне рассказывать. Но, если тебе страшно идти домой, ты можешь побыть у меня. У меня диван раскладывается. И никаких вопросов я задавать не буду. Что-то горячее поднялось от груди к горлу и застряло там, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Джисон зажмурился, пытаясь прогнать подступившие слёзы. — Всё нормально, — прошептал он. — Минхо обо мне заботится. Ты ничего не знаешь, чтобы делать поспешные выводы. — Я знаю, что забота не оставляет синяков. — Я просто упал. — Ты это уже говорил. Сынмин не давил, но явно ждал от него другого ответа. Джисон не выдержал и отвернулся. — Мне пора, — сказал он, вставая. — Спасибо за кофе. — Джисон. Он остановился, но не обернулся. — Если что, ты можешь ко мне прийти.  Джисон кивнул и быстро пошёл к выходу, чувствуя, как слёзы всё-таки прорываются наружу. Он смахнул их быстрым движением, пока никто не увидел. Уже на улице, под дождём, он прислонился к стене здания и сделал несколько глубоких вдохов. «Забота не оставляет синяков». Эти слова назойливо застряли у него в голове. Но он вытащил их и отбросил, потому что Сынмин ничего не знает. Минхо ухаживал за ним после ссоры. Минхо готовит ему ужины и гладит по голове, пока он засыпает. Сынмин не знает всей картины. Джисон оттолкнулся от стены и пошёл к метро. Дома было тепло. Минхо снова готовил, на этот раз что-то сложное, с соусом и специями. Из колонки тихо играл джаз. Идиллия. Джисон разделся в коридоре, повесил мокрую куртку и прошёл на кухню. — Как всё прошло? — спросил Минхо, не оборачиваясь от плиты. — Нормально. — Кого видел? Вопрос был задан всё тем же лёгким, даже слегка безразличным тоном, но Джисон вдруг понял, что это проверка. Он не знал, откуда взялось это чувство. Минхо не знал, что он встречался с Сынмином. Он никак не мог это узнать. Но почему-то Джисон точно знал, что соврать не получится. — Сынмина, — сказал он. — Случайно встретились. Минхо наконец обернулся. В руке у него была деревянная ложка, с которой капал соус. Он посмотрел на Джисона изучающим взглядом и затем улыбнулся. — Понятно. И как он? — Нормально. — О чём говорили? Джисон пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботным. — Да ни о чём. О курсовых, о преподе новом. Ерунда. Минхо кивнул и вернулся к плите. Молчание затянулось. Джисон стоял посреди кухни, переминаясь с ноги на ногу, и уже чувствовал себя преступником, хотя приговор ещё даже не вынесли. — Знаешь, — начал Минхо, помешивая соус. Голос по-прежнему звучал мягко, почти лениво, — я не хочу, чтобы ты с ним общался. Джисон замер. — Почему? — Он плохо на тебя влияет. Мне не нравится, как ты выглядишь после встреч с ним. Какой-то взвинченный, дёрганый. Тебе это вредно. — Но он просто… — Джисон, — Минхо выключил плиту, отложил ложку и повернулся к нему всем корпусом. — Я очень редко тебя о чём-то прошу. Правильно же? Я не запрещаю тебе гулять, дышать свежим воздухом, заниматься тем, чем ты хочешь. Я прошу только об одном — не общайся с этим конкретным человеком. После всего, что я для тебя сделал, это такая большая жертва? Каждое слово било в одну и ту же точку. Это было оружие, которым Минхо пользовался виртуозно, и Джисон знал, что ответить на него ему нечем. Потому что Минхо действительно сделал многое для него. Он был рядом, когда Джисон не мог встать с постели, он закрывал его пропуски, готовил ему еду, терпел его истерики. И просит он — всего-то — перестать общаться с одним человеком. Разве это много? — Ты прав, — тихо сказал Джисон. В груди оборвалась последняя нить, которая связывала его с миром за пределами этой душной квартиры. — Извини. Я не подумал. — Вот и молодец. — Минхо шагнул к нему, коротко чмокнул в щеку и заглянул в глаза. — Я же не враг тебе. Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Ты же знаешь это? — Знаю. — Ну вот. А теперь давай ужинать. Джисон снова ел через силу, но теперь к этому прибавилась ещё и тошнота, как будто его желудок отвергал не пищу, а саму ситуацию. Он думал о Сынмине и о том, что он больше никогда не сможет прийти к нему, потому что пообещал Минхо. Ночью он лежал без сна, слушал дыхание своего парня и чувствовал, как стены квартиры сжимаются вокруг него. Они стали для него клеткой. Но покинуть клетку — значит оказаться снаружи, в темноте и одиночестве, и эта мысль парализовала сильнее любых запретов. Он повернулся на бок и уткнулся лицом в подушку.

***

Дождя не было, но небо висело низко и давило на плечи свинцовой тяжестью. Джисон проснулся рано от внутренней дрожи, которая стала почти привычной. Минхо уже не было в постели. Из кухни доносились голоса — он говорил с кем-то по телефону и смеялся. Смех был таким легким и беззаботным. И от этого контраста с тем, как он говорил с Джисоном накануне, становилось не по себе. Как будто существовало два разных Минхо: один — для внешнего мира, а второй — для их квартиры.  Джисон встал, накинул халат и поплёлся в ванную. Посмотрел в зеркало: синяки на шее уже почти сошли, остались только легкие зеленовато-желтые тени. Лицо по-прежнему было бледным, но уже не таким серым, как неделю назад. Может, он действительно идет на поправку. Может, всё налаживается? Ты просто привыкаешь. Джисон мотнул головой, отгоняя непрошенные мысли. За завтраком Минхо был особенно весел. Рассказывал какую-то историю про коллегу, который перепутал дедлайны и выставил себя идиотом перед начальством. Джисон слушал вполуха, кивал, даже улыбался в нужных местах. Внутри было до жути тихо. — Слушай, — сказал вдруг Минхо, откидываясь на спинку стула и допивая кофе, — я хотел тебе кое-что сказать. Джисон поднял глаза. Сердце вдруг забилось чаще без всякой причины. — Да? — Ты не обидишься? — Смотря что ты скажешь. Минхо усмехнулся. Поставил чашку на стол, переплёл пальцы и посмотрел на Джисона, мягко улыбаясь. — Ты думаешь, мне нравится быть с тобой строгим? Вопрос повис в воздухе. Джисон не знал, куда он ведёт, и от этого внутри всё сжалось. — Я не знаю, — ответил он осторожно. — Совсем не нравится, но иначе нельзя. Понимаешь? Он не понимал, но автоматически кивнул. — Ты как собака, — продолжил Минхо. Голос оставался таким же лёгким, почти шутливым, — которую нужно иногда бить, чтобы знала своё место. Джисон моргнул. Тишина, наступившая после этих слов, давила на голову. Казалось, даже дождь за окном замер. — Что? — выдохнул Джисон. Минхо испытующе смотрел на него, прикусив нижнюю губу, и будто проверял, как далеко можно зайти. Улыбка всё ещё держалась на его губах. — Шутка, — тихо сказал он, усмехнувшись. — Господи, ты бы видел своё лицо. Я просто пошутил, Джисон-а. Звонкий смех заполнил кухню и заметался между стен. Минхо, видимо, искренне верил, что пошутил удачно. Джисон смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то рушится. Он должен был рассмеяться в ответ. Это ведь шутка. Минхо не это имел в виду, просто иногда говорит странные вещи. Но смех комом застрял в горле. Вместо него вышел какой-то странный, сдавленный звук, похожий больше на всхлип. — Ну ты даёшь, — выдавил он из себя и натянул на себя улыбку. — Напугал. — Прости, прости. — Минхо поднялся, всё ещё тихо посмеиваясь, и потрепал его по голове, проходя мимо. — Не делай такое лицо. Будешь ещё кофе? — Нет, спасибо. Минхо пошёл к плите, налил себе ещё чашку. Весь его беззаботный вид говорил о том, что ничего не произошло. Что Джисон слишком остро реагирует, как и всегда. А Джисон сидел за столом и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Собака. Где-то в глубине души он знал, что это не шутка, а какая-нибудь проверка границ. Минхо хотел посмотреть, проглотит ли он это. И он проглотил. Даже, блять, засмеялся. Он сам себе подписал приговор. Остаток дня прошёл как в бреду. Джисон передвигался по квартире тенью, садился на диван, вставал, шёл на кухню, возвращался обратно. В ушах звенело. Фраза крутилась по кругу, обрастая новыми смыслами и оттенками. И каждый новый виток был страшнее предыдущего. Минхо не замечал его. Или делал вид, что не замечает. Он работал за ноутбуком, смотрел какие-то видео, смеялся. Иногда обращался к Джисону с каким-нибудь бытовым вопросом, и тот отвечал на автомате. Со стороны они снова выглядели нормальной парой. Но внутри у Джисона ширилась трещина. К вечеру он уже не мог усидеть на месте. Мысли жужжали, сталкивались и взрывались между собой. Наверняка Сынмин был прав. Минхо же тогда первым его ударил. Или первым ударил Джисон? Нет, он точно бросился на него первым, а бедный Минхо просто защищался. Он не мог причинить ему боль. И ту глупую фразу он тоже сказал лишь шутки ради. Может, он действительно слишком остро реагирует? Куда вообще делось его чувство юмора? — Ты трясешься, — заметил Минхо за ужином. — Все в порядке? — Все хорошо. — Может, тебе таблетки попить какие-то? Я могу купить. — Я не хочу пить таблетки. — Ну, смотри. — Минхо пожал плечами. — Я просто предлагаю. После ужина Джисон ушёл в ванную. Закрыл дверь, прислонился лбом к прохладному зеркалу и прикрыл глаза. Внутри было темно и тесно. Мысли неслись по кругу.  И зачем он каждый раз доводит Минхо? У его парня ведь и так забот по горло, а он в очередной раз создает лишние поводы для беспокойства.  Уебище. Просто будь, сука, послушным. Но почему я не могу просто быть собой? Он открыл глаза. В зеркале напротив отражалось бледное лицо с искусанными до крови губами. Джисон совершенно не узнавал его. В этот момент ему впервые по-настоящему захотелось разбить это гребанное зеркало. Потому что отражение смотрело на него с таким укором и болью, что выносить это было невозможно. Человек в зеркале напротив будто знал всю правду за него, но молчаливо требовал какого-то ответа. Да что, блять, со мной не так? Человек не ответил. Ночью он лежал и смотрел в потолок. Минхо спокойно спал рядом. Его рука снова лежала на животе Джисона, не давая раньше времени уплыть в темноту. Но с каждым днем тьма все равно наступала все ближе. Завтра они снова будут завтракать вместе, Минхо снова будет весел и заботлив и ни слова не скажет о вчерашней шутке. А Сынмин больше не позвонит ему. Да и как он дозвонится, если Джисон сам оборвал эту нить? Он самостоятельно загнал себя в одиночество. Стало по-настоящему страшно, потому что выхода нет. Минхо — его единственная опора. Но состоит она из битого стекла и режет руки при каждом прикосновении. Держаться за неё теперь невозможно, но отпустить — значит упасть. Он не хотел падать. Но и падать было уже некуда.  Он и так лежал на дне. Просто ещё не осознал этого.

***

Суббота и воскресенье прошли одинаково тихо и пусто. Джисон двигался по квартире, как заведённый, и каждое движение требовало усилий, которые он брал в долг у самого себя. Он улыбался Минхо, когда нужно. Даже обнимал в ответ, когда его обнимали. Но внутри всё онемело. «Шутка» больше не всплывала в разговорах. Минхо вёл себя так, будто ничего не говорил, — и это было самым страшным. Это означало, что для него это действительно ничего не значило. Он просто бросил фразу в воздух и забыл. А Джисон носил её в себе, как осколок, который с каждым днём врезался в сердце всё глубже. К понедельнику он понял, что больше не сможет притворяться. Тело перестало его слушаться. Он лежал в постели и не мог поднять хотя бы руку или повернуть голову. Не мог заставить себя встать, хотя мочевой пузырь ныл, а во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. — Ты сегодня в универ? — спросил Минхо, заглядывая в спальню перед уходом. — Нет. — Опять? — Опять. Минхо вздохнул. Немного постоял в дверях, глядя на него. Джисон почувствовал этот оценивающий взгляд, но не повернулся. — Ладно. Вечером поговорим. Хлопнула дверь. Джисон задрожал всем телом, чувствуя горячие слезы на щеках, и зажал рот ладонью, чтобы не спугнуть тишину. Весь день он пролежал в постели. В голове крутились рваные обрывки мыслей. Он то забывался коротким сном, то выныривал обратно, и каждый раз реальность казалась всё более искусственной, будто на мир натянули мутную плёнку. К вечеру он услышал, как открылась входная дверь. Послышались шаги, и дверь в спальню приоткрылась. — Ты вообще сегодня вставал? Он не ответил. — Джисон? — Нет, — сказал он, не оборачиваясь. — Не вставал. Минхо помолчал. А затем резко стянул с него одеяло. — Вставай. — Отстань. — Вставай, я сказал. Этот стальной голос всегда предвещал надвигающуюся бурю. Раньше Джисон подчинялся ему автоматически: вставал, извинялся, делал что требовалось. Но внутри что-то оборвалось и давно уже не помнило, как правильно функционировать. — Нет, — сказал он громче, чем ожидал от себя. — Я не встану. Отъебись. Предплечье скрутила резкая боль. Чужие пальцы впились в него, неприятно скользнув по коже ногтями, и грубо откинули его на спину, крепко перехватывая запястья. — Как ты, сука, со мной разговариваешь? — Так, как ты заслуживаешь, — выплюнул Джисон ему в лицо. — Думаешь, я тупой? Я тебе, блять, не собака и не буду подчиняться. Ты же это всерьёз сказал тогда, да? Ты правда так думаешь обо мне? Минхо отступил на шаг, потупив взгляд. — Ты опять начинаешь? — спросил он с тяжёлым вздохом. — Я же сказал: это была шутка. Ты сам с неё посмеялся. Для чего сейчас надумывать? — Потому что ты сказал это. Ты сказал именно то, что думаешь обо мне. — Я сказал глупость, — голос Минхо стал мягче. Он снова опустился на край кровати, с нежностью глядя на Джисона. — Глупую, дурацкую шутку, за которую я уже извинился. Ты хочешь, чтобы я извинился ещё раз?  Джисон лежал, вжимаясь в матрас, и смотрел на него огромными глазами. Минхо протянул руку и, осторожно подняв его ладонь, поднёс её к губам. Теплые и сухие губы мягко целовали костяшки пальцев, каждым прикосновением отдаваясь в теле Джисона электрическим разрядом. Он ожидал чего угодно, но точно не этого. Не этих опущенных плеч и тихого, надломленного голоса. — Прости меня, — тихий шепот скользнул горячим дыханием по коже. — Ты никогда, никогда не заслуживал такого отношения. Минхо медленно целовал его пальцы один за другим, шепча извинения в ледяную кожу, и Джисон чувствовал, как с каждым поцелуем что-то ломается внутри. Хрупкая конструкция из ярости и обиды, которую он выстраивал неделями по отношению к этому человеку, дала трещину и начала осыпаться как карточный домик.  — Минхо… — Дай мне сказать. — Стеклянные глаза вцепились в его лицо, и у Джисона защемило в груди. — Я иногда срываюсь, я знаю. Но ты должен понимать: я никогда, никогда не хочу причинить тебе боль. Понимаешь? Я не справляюсь. Большой палец провёл по его скуле, стирая слезу, которая скатилась сама по себе. Джисон не заметил, когда начал плакать. — Я так устал, — прошептал он одними губами. — Знаю. — Минхо наклонился и невесомо прижался губами к его лбу. — Я знаю, милый. Я тоже устал. Губы мягко переместились на висок, коснулись закрытого века и мазнули по мокрой от слёз скуле, опаляя кожу теплым дыханием. Он целовал его лицо с такой осторожностью, будто Джисон вот-вот разобьется в его руках, если надавить слегка посильнее. От этой внезапной нежности дрожали руки, и внутренности сжимались в тугой, болезненный узел. — Прекрати, — голос дрогнул. — Минхо, я так не могу… Но губы скользнули дальше, по линии челюсти, оставили влажную дорожку на подбородке. Затем Минхо взял его правую руку, которую до боли выкручивал буквально пару минут назад, и ласково поцеловал запястье, где под кожей все ещё бился учащенный пульс. Джисон всхлипнул и попытался отнять руку, но тело не слушалось. Оно замерло, парализованное противоречием. Разум кричал оттолкнуть, а сердце, бедное, влюбленное, дрожащее, тянулось навстречу, тоскуя по теплу. — Не нужно этого делать, — прошептал он, но ладонь сама легла на затылок Минхо, и пальцы сжали мягкие пряди. Он ненавидел себя за это. Ненавидел свою слабость, свою вечную потребность быть любимым даже тем, кто его разрушает. — Пожалуйста… Минхо отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Во влажном взгляде читалось такое искреннее раскаяние, что Джисон не мог больше на него смотреть. Он с силой зажмурился, и очередной поток горячих слез прорвался сквозь веки. Всхлип разорвал тишину, сотрясая плечи. Минхо бережно притянул его к себе, укладывая голову на свою грудь. Ладонь легла на затылок, размеренно поглаживая, перебирая волосы. Джисон уткнулся носом в его футболку и по-детски зарыдал в голос, не сдерживаясь. Минхо убаюкивал его, как ребёнка, плавно качаясь из стороны в сторону. Шептал нежные и лишенные всякого смысла бессвязные слова, стараясь успокоить. И Джисон, задыхаясь в слезах, сжимал в пальцах его волосы и думал о том, что не сможет жить без него. Даже если жизнь с этим человеком его убьет. — Хён… — Да? — Я больше так не могу. Минхо погладил его по голове и ответил: — Я знаю. Но завтра будет новый день. Давай просто переживём сегодня. Хорошо? Джисон ничего не ответил. Просто закрыл глаза и позволил себе провалиться в это ядовитое, но такое нужное ему тепло. Он знал, что завтра всё повторится. Знал, что этот цикл нельзя разорвать. Но сейчас он не мог поступить иначе. Он был слишком уставшим, слишком пустым и напуганным, чтобы остаться одному. — Я принёс ужин, — тихо сказал Минхо, не переставая гладить его. — Твои любимые токпокки. Давай поедим, посмотрим что-нибудь и ляжем спать. Джисон кивнул. Затем всхлипнул в последний раз и вытер лицо рукавом. Он снова сдался. Снова выбросил свои чувства на помойку, потому что Минхо внушил ему, что он снова себя накрутил, и заглушил это своим вниманием. Тошнота, которая копилась весь день, стала почти невыносимой. Но он проглотил её, как и всегда. Потому что у него не было другого способа выжить. Джисон глотал токпокки, не чувствуя вкуса, и запивал водой, которая отдавала вкусом металла. Затем они легли в постель, и Минхо снова обнял его со спины, шепча что-то успокаивающее. Его голос, тепло и крепкие руки стали цепким капканом, из которого теперь невозможно было выбраться. Но хуже всего было другое: Джисон понимал, что никто, кроме него, не видит в Минхо чудовища. Никто не слышит его глупых «шуток» и не замечает синяков. Для всего мира Минхо — заботливый парень, который тащит на себе нестабильного и трудного Джисона. А Джисон — неблагодарная истеричка, которая не ценит то, что для неё делают. Может, так и есть? Может, это он сам всё себе придумал? Он лежал и прокручивал в голове все случаи, когда Минхо был жесток, но каждый раз заходил в тупик, находя ему оправдания. И под всеми этими оправданиями он видел, как продолжает лгать самому себе. Но правда слишком страшная, чтобы её принять. Он зажмурился и зажал уши ладонями, хотя в комнате было тихо.

***

Следующие два дня прошли в тумане. Джисон уже не различал утро и вечер, голод и сытость, сон и явь. Он лежал на кровати, вставал только за тем, чтобы дойти до туалета, и возвращался обратно. Минхо то оставлял его в покое, то пытался растормошить, но безуспешно. В четверг вечером Минхо сказал, что ему нужно уехать на пару дней. Какая-то конференция или командировка, Джисон не вникал. Слова доносились как через вату, и он просто кивнул, не вдумываясь в детали. — Ты справишься здесь без меня? — спросил Минхо. — Может, попросить кого-то зайти? — Не надо. Я справлюсь. — Точно? — Да. Хлопает входная дверь. И как только шаги на лестнице затихают, Джисон понимает: он не справится. Не потому, что случилось что-то новое. Просто в том самом месте, которое он так старательно конопатил неделями своими уступками и притворным спокойствием, что-то окончательно разошлось по шву. И теперь в эту трещину беспрерывно сочился холод, и остановить его было нечем. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Джисон лежал на спине, вжимаясь в матрас, и пытался найти внутри себя хоть что-то, за что можно зацепиться. Мысль о завтрашнем дне? Нет, завтрашний день был пустым и бессмысленным, как лист бумаги, на котором не пишут. Живопись? Он не брал кисть в руки уже непонятно сколько времени. Минхо?.. О Минхо он думать не мог.  Точнее, мог и думал постоянно, но каждая мысль о нём теперь несла с собой такую бурю противоречивых чувств, что рассудок захлёбывался. Любовь, ненависть, благодарность, отвращение, — всё это давно смешалось в один серый и мутный поток, в котором невозможно было различить, где правда, а где внушённое. Джисон перевернулся на бок и поджал колени к груди. Он вжимался лицом в подушку, вдыхая запах стирального порошка и собственного пота. В голове лениво крутились обрывки мыслей. Он зажмурился. Мысли стали плотнее, как будто их придавили камнем. Под этим камнем они продолжали копошиться как паразиты, и от этого внутри поднималась тревога. Джисон думал обо всём, что накопилось у него за эти месяцы. Минхо постоянно улыбался ему по утрам, целовал в макушку. От этой ласки внутри все таяло, но быстро стягивалось обратно в тянущий узел, потому что Минхо обязательно придумывал очередную колкость. Он готовил ему вкусную еду, придумывал ласковые прозвища, обрабатывал ссадины. Но за эти жесты любви Джисону всегда приходилось платить. Например близостью, от которой хотелось блевать, и постоянным подчинением, которое Минхо принимал как должное. Руки обвились вокруг собственного тела, сжимая его в объятиях. Каждый сантиметр кожи пропитался чужими прикосновениями. Хотелось содрать её заживо, лишь бы не чувствовать чертову грязь, которую нельзя было смыть под простым горячим душем. Пальцы поднялись выше и обвились вокруг тонкой шеи. Прошло уже больше недели, но он до сих пор чувствовал фантомную тяжесть чужих пальцев, сомкнутых на горле. И то, что Минхо ни разу, блять, не спросил, больно ли ему, не заговорил о том, что случилось, было страшнее самого удушения. Будто той ночи и не было вовсе. От этой мысли его захлестнуло такой безысходностью, что он вжал лицо в подушку и замер, не дыша. Внутри что-то окончательно проваливалось. Будто пол под ним обрушился, и он падал в бесконечную шахту без стен, без дна и без света. Мир сжался до размеров этой кровати и тела, которое перестало быть его собственным. Он чувствовал себя лишь оболочкой, внутри которой с бешеной скоростью вращались одни и те же ядовитые мысли. Умереть, блять, легче, чем и дальше вариться в этой тонкой оболочке из собственных мыслей.  Не зря все таки Минхо взялся за удушение. Может, тогда бы все и закончилось? Ты же сам понимаешь, что так будет лучше. Ты сам виноват в том, что происходит. Ты сам заставил его так обращаться с тобой. Ты сам довел себя до такого.

Ты сам…

Ты сам.

Ты сам.

Паника начала нарастать, заполняя легкие и переливаясь через край. Джисон вдруг почувствовал, что не может вдохнуть. Горло перехватило, а воздух стал слишком густым для восприятия. Он хватал его ртом, но тот не доходил до лёгких. Сердце с перебоями заколотилось где-то в горле, каждым ударом отдаваясь в висках. Он вцепился пальцами в край матраса и вдавил себя в него, вжимаясь в белые простыни, пытаясь не разлететься на куски. Простынь была прохладной, гладкой. Он сосредоточился на этом ощущении, пытаясь заземлиться. Не помогало. Паника затапливала голову, забиралась во внутренности, и единственное, чего ему хотелось, — это содрать с себя чертову кожу и перестать быть собой хотя бы на мгновение. Он знал, что будет дальше. Он уже проходил через это. Сейчас давление внутри достигнет пика, его захлестнёт отчаяние, и он точно сделает что-то, о чём потом обязательно пожалеет. Он не хотел снова просыпаться на кровавых простынях. Не хотелось бы видеть расстроенное лицо Минхо и давать ему очередной повод для разочарования. — Нет, — дрожащим голосом прошептал он в подушку. — Нет, нет, нет... Он сжался сильнее, закрыл глаза, пытаясь дышать на счет. Но дыхание сбилось почти сразу же, счёт рассыпался, и мысли забились сильнее, сдавливая виски. Они перекрикивали друг друга, накладывались одна на другую. В этой какофонии не осталось ни одного просвета. Ты даже сдохнуть нормально не можешь. — Заткнись, — прохрипел он, голос сорвался. — Заткнись, заткнись, заткнись! Он сел на кровати так резко, что перед глазами поплыли чёрные круги. Тут же скинул одеяло, сбросив его на пол, вскочил на ноги, пошатнулся и упёрся ладонью в стену. Грудь вздымалась часто-часто, воздух врывался в лёгкие со свистом, и каждый вдох обжигал все сильнее. Ярость вспыхнула где-то в солнечном сплетении и растеклась по телу быстрее, чем он успел её осознать. Ей нужно было куда-то деться, выйти наружу, разрушить хоть что-нибудь.  Джисон рванул к окну и вцепился пальцами в подоконник. Уперся лбом в стекло, тут же запотевшее от его дыхания, и попытался дышать ровно. Он смотрел на равнодушный город за окном сквозь мутную пелену слез. Когда они успели навернуться? Он не помнил. Но они уже горячо стекали по щекам и подбородку, капали на подоконник, и он не мог их остановить. Тело сотрясалось от беззвучных рыданий, пальцы до скрежета сжимали край подоконника. — Пожалуйста, — прошептал он сам себе, не зная, о чём просит. — Пожалуйста... Но было поздно. Плотину прорвало. Рыдания перешли в хриплый крик. Джисон оттолкнулся от подоконника, развернулся и с размаху ударил кулаком в стену. Костяшки взорвались болью, но она лишь на секунду переключила его внимание, делая мир чуть более четким. Он ударил ещё раз. И ещё. Пока на обоях не остались тёмные пятна, а рука не онемела до локтя. Он не помнил, как схватил стопку книг с тумбочки и швырнул их в стену. Не помнил, как стянул с подоконника горшок с засохшим растением и запустил им в противоположный угол. Горшок разлетелся керамическими брызгами, земля рассыпалась по полу, и в воздухе повис запах сухой почвы и пыли. Он рыдал в голос, не пытаясь сдерживать себя. Да и насрать, что соседи услышат и, скорее всего, позже предъявят что-нибудь Минхо. Насрать, что он сам себе обещал не срываться. Джисон метался по комнате, и каждая вещь, попадавшаяся на глаза, вызывала приступ ненависти. Руки схватили рамку их общей фотографии с Минхо и швырнули её в дверь. Стекло разлетелось вдребезги, а картонная подложка с дурацким снимком, на котором они счастливы, отлетела под кровать. Время снова исчезло, растворилось в этой вспышке, и он существовал только как сгусток эмоций, которые выплёскивались наружу без разбора. И вот уже в ушах стоит тяжелый гул. На полу валяется лампа, которую он сбил локтем или ногой, случайно смахнув её вниз. Абажур пробился, и свет, лишившись направления, изуродовал пространство резкими тенями. Тело дергается от одной стены к другой, как запертое в банке насекомое. Грудная клетка ходит ходуном от беззвучного крика, застрявшего где-то в глубине горла. Джисон то вцепляется пальцами в собственные плечи до жгучей боли, обнимая себя так, что кости трещат, то резко отталкивается и начинает мерить шагами комнату. Затем разворачивается, сбивая коленом стул, и снова хватается за волосы, с силой оттягивая пряди у самых корней. Боль отрезвляет лишь на долю секунды, открывая доступ к кислороду, а потом накатывает по новой, накрывая огромной волной. И он рыдает в голос, захлебываясь очередным потоком слез, а через мгновение уже срывается на хриплый смех, чтобы тут же задохнуться им и швырнуть в стену всё, что попадется под руку. С грохотом обрушилась стопка книг. Джисон пнул их, запутался в страницах, пошатнулся на месте и с размаху ударил кулаком по дверному проёму, но ничего не почувствовал. В голове дробятся осколки фраз, лиц, интонаций и ни одной цельной мысли, только колючий рой. Он давит на череп изнутри, расширяет его, делает хрупким, как яичную скорлупу. Джисон затряс головой, пытаясь вытрясти их и собрать цельную картину. Но картина лишь разбилась вдребезги и сгустилась очередным бессвязным потоком. Злость ушла так же резко, как и нахлынула, оставив после себя звенящую уязвимость. Джисон всхлипнул и, пошатываясь, побрел в ванную. Захлопнул за собой дверь так, что зеркальная створка шкафчика дрогнула. Он вжался спиной в дверь, сползая вниз, но тут же передумал и рванул к раковине. Пальцы вцепились в холодный край, фарфор обжог ладони ледяным и единственным реальным чувством в данный момент. Кончики впились в жесткую поверхность до онемения. Подушечки белеют, а суставы, кажется, вот-вот лопнут от напряжения. Медленно, будто преодолевая сопротивление воды, он поднял голову. Зеркало показало ему совершенно чужое лицо. Стеклянные глаза расширились, вцепившись взглядом в огромные зрачки, вспухшие губы и веки, влажные от нескончаемых рыданий. В уголке губ засохла тонкая полоска крови, на скуле образовалась ссадина. И когда он успел её получить? Волосы висят влажными от пота сосульками, ресницы слипаются, а в глубине зрачков ни капли узнавания. Он смотрит на отражение и не находит там ни человека, ни смысла, ни точки опоры. Сплошной хаос, теперь уже обретший визуальную форму. Мысли мечутся и мелькают в голове испуганными птицами, трепыхаясь крыльями о черепную коробку и сжимая виски тисками. Джисон зажмуривается, стараясь вдавить тревогу глубже в глотку, удушить её, лишь бы выдержать эту бешеную атаку. И не выдерживает. Он замахивается сжатым кулаком и со всей дури, с каким-то животным выдохом ударяет по стеклу. Паутина трещин расползается от центра, и верхняя часть обрушивается градом осколков в раковину и на холодный кафель. Звон режет слух и перекрывает внутренний шум. Несколько крошечных осколков брызгают в лицо, один вонзается в скулу, чуть ниже глаза, но Джисон не замечает. Он замечает другое: в боковой стороне ладони, той, что пришлась прямо по кромке, торчат мелкие стеклянные зубы. Горячая кровь бежит сразу же, ручейками стекая по запястью. Грудь захлестнуло оглушительным облегчением, птицы наконец умолкли, замедляясь в черепной коробке. Но дыхание учащается, пока глаза разглядывают сверкающий пол, усеянный острыми брызгами. Джисон приседает на корточки, неловко пошатнувшись, потому что ноги совсем не держат, и поднимает самый большой осколок, зажав его в правой ладони. Стекло мгновенно впивается в кожу, прорезая линии жизни и сердца одним неразборчивым узором. Пальцы сами по себе сжимаются ещё крепче, словно вообще не он сейчас решает, как будет действовать в следующую секунду, словно это и не его рука вовсе. Костяшки белеют, алые струйки бегут по запястью и дальше. Капли разбиваются о пол. Боли словно и не существует. Перехватив осколок поудобнее, он, не давая себе больше ни секунды на раздумья, полоснул им по внутренней стороне левого предплечья. Несколько рваных, глубоких, хаотичных линий с бешеной скоростью расцветают на бледной коже, набухают и прорываются тягучим и огромным алым потоком. Осколок нещадно сдирает кожу, бьет в вены, размазывая темную жидкость, плеская ею во все стороны.  Капли брызгают на лицо, стены, в раскрытые губы, которые пытаются ловить воздух. Слезы всё ещё беззвучно и безостановочно льются, смывая пот и грязь с подбородка.  Джисон откидывает осколок и часто дышит, лихорадочно глотая воздух, который внезапно стал невероятно колючим для легких. Животная паника захлестывает с головой, осознание случившегося ударяет под дых. Глаза пристально следят за кровью, струящейся из ран, и не понимают, кто это сделал и как это вообще возможно остановить. Попытка подняться не обвенчалась успехом. Тошнотворная слабость накатила волной и подкосила колени. Джисон завалился на бок, судорожно перебирая пальцами по мокрому от крови и слёз кафелю, и смог только отползти в угол между ванной и стеной и вжаться туда, сжимаясь в комок, как раненое животное. Дрожь забилась во всем теле, зубы застучали друг о друга. Перед глазами поплыло. Он увидел, как с бортика ванны стекают алые подтеки, как с раковины капает кровь в лужу на полу, смешиваясь с мелкими остатками разбитого зеркального шкафчика. Осколки хрустят под босыми ногами, впиваются в пятки, но боль больше не доходит до сознания.  Одна лишь кровь, много, слишком много крови. Она стекает по предплечью к голым коленям, бьет почти фонтаном из запястий. Широкая лужа неспешно расползается по полу от его руки, отражая разбитый внутренний мир. Где-то на краю угасающего сознания мелькнуло лицо Минхо. Такое мягкое, каким оно было в их самом начале. Его губы растягивались в нежной улыбке, глаза тепло щурились. Он постоянно снимал с себя вязаный шарф и заматывал на шее Джисона.  «Ты у меня вечно мёрзнешь, Джисон-а».  Фраза всплыла из ниоткуда и тут же растаяла, оставив после себя бессильную тоску. Он не знал, любит ли ещё Минхо. Любил ли он вообще когда-нибудь? Может, всё это было только эхо чужого голоса, которое заглушило его собственный. Может быть, он сам себе эту любовь придумал, а Минхо просто сыграл роль, которую ему отвели. Мысли путались, тонули в сгущающейся темноте. Захотелось кричать, позвать хотя бы кого-то, запаниковать по-настоящему. Но сил больше нет. Холод пополз от конечностей к центру, гася дрожь, забирая остатки тепла. Ресницы слиплись. Мир сузился до крошечной точки, в которой еще теплилось что-то похожее на надежду. Где-то на задворках сознания ещё пульсировала боль, и звенел в ушах далёкий отзвук разбитого стекла, но всё это растворялось, уступая место внезапному воспоминанию. Оно накрыло его целиком, выдернуло из ледяного кафеля и перенесло туда, где пахло солью, волны лизали ступни, а теплый и ласковый ветер путался в волосах, совсем не похожий на тот, что выл за окнами их квартиры. Они тогда спонтанно поехали на море просто потому, что Минхо сказал: «Ты выгорел, тебе нужно проветриться». Он сам взял билеты и собрал сумки, пока Джисон сидел на кровати и растерянно моргал. Это был август или начало сентября. Впрочем, не важно. Важен лишь Минхо, который стоит на пустынном пляже, закатав джинсы до колен, и тянет его за руку в воду. Солнце садится за его спиной, окрашивая небо в золотистые оттенки. И он такой невероятно красивый в этом оранжевом свете. — Ты что, боишься? — Минхо обернулся через плечо. — Вода ледяная, ты с ума сошёл! — А по-моему, ты просто ссышь. — Я не ссу, я… ай, блять! Минхо тянет его на себя с такой силой, что оба теряют равновесие и проваливаются в набегающую волну. Ледяная вода обжигает ноги, поднимается до бёдер и пояса, и Джисон возмущенно кричит с расширенными глазами. Минхо хохочет, лёжа в воде, и даже не пытается встать. Его звонкий смех разлетается над пляжем, глаза зажмуриваются. — Ты псих! — Джисон плескается в него водой. Минхо перехватывает его руки, притягивает ближе, и они, запыхавшись, замирают на всего секунду в каких-то жалких сантиметрах друг от друга. Вода пенится вокруг их тел, отступает и возвращается обратно.  — У тебя так лицо светится, когда ты счастлив. Ты знал? — тихо говорит Минхо, продолжая улыбаться. — Не знал. — Ну, теперь знаешь. И он мягко целует его солёными от воды губами. Джисон замирает, оглушённый внезапной нежностью, а потом подается вперёд, цепляясь пальцами за мокрую футболку Минхо и прижимаясь крепче. Волна снова накрывает их, но они её не замечают. А потом они лежат на песке, у самой кромки воды. Одежда прилипает к телу, волосы путаются от соли, но двигаться не хочется вообще. Солнце уже наполовину ушло за горизонт, и небо догорает последними алыми мазками. Минхо лежит на спине, закинув руки за голову, и смотрит вверх. Джисон лежит рядом, подперев щёку ладонью, и смотрит на него, не сводя глаз. — О чём думаешь? — спрашивает он. — О тебе. — Как банально. — Зато правда. — Минхо поворачивает голову и встречается с ним взглядом. — Я хочу, чтобы у нас так было всегда. Вот так — у моря, вдвоём, без всей этой бытовой херни и без чужих людей. Просто ты и я. — Ты и я, — тихо повторяет Джисон. Эти слова греют внутренности, заставляют верить во что-то хорошее и счастливое. — Ты и я, — подтверждает Минхо. — Навсегда, да? Прохладные кончики пальцев невесомо касаются щеки Джисона, разнося по телу приятную дрожь. — Навсегда, — шепчет он в ответ и ярко улыбается. Он не видит себя со стороны, но чувствует, как в груди разливается такое необыкновенное и горячее счастье, что хочется остаться в этом моменте навечно. — Я люблю тебя, — говорит Минхо. — И я тебя. Очень сильно. Минхо садится, отряхивая песок с локтей, и внимательно смотрит на него сверху вниз. — Я хочу, чтобы мы с тобой запомнили этот день, — сказал он. — Думаю, это важно. — Почему? — Иногда будет трудно. У всех бывает трудно, и это нормально. Но ты вспоминай этот день и знай, что мы всегда можем вернуться сюда, к нам. Джисон запомнил каждую мелкую деталь. Мокрый песок под ладонями, солёный привкус на губах, вечерний ветер, который холодил кожу, и тепло чужой руки, которая переплелась с его. Он запомнил это хрупкое и драгоценное счастье и спрятал где-то глубоко внутри, чтобы однажды, когда станет совсем темно, открыть и взглянуть на него ещё раз. Он ещё не знал тогда, что темнота может быть такой кромешной. Не знал, что человек, который нежно целовал его в солёных волнах, однажды сомкнёт пальцы на его горле. Холод холодного кафеля и металический запах крови вернулись внезапно. Повисла жуткая тишина, в которой больше не было ни шума моря, ни золотого заката, ни его счастливого голоса. Джисон попытался удержать воспоминание, схватить и прижать к себе из последних сил, но оно утекало, как вода сквозь пальцы. Последнее, что он увидел перед тем, как темнота сомкнулась окончательно, был силуэт Минхо на фоне заката. И его яркая улыбка. Он провалился в неё, как в пропасть. … Резкий белый свет беспощадно ударил в глаза. Джисон зажмурился, но свет проходил сквозь веки, заливая все и не давая спрятаться. Он попытался отвернуться и не смог. Тело было ватным, непослушным, словно его вынули из одного мира и не до конца вставили в другой. Боль пришла следом и обожгла обе руки разом. Левая рука пульсировала и ныла почти полностью от запястья до согнутого локтя. Правую ладонь кололо так, словно он всё ещё сжимал осколок, и стекло с бешеной скоростью вонзалось в кожу снова и снова. Боль была отрезвляющей. Она выдёргивала из темноты, втаскивала обратно в тело, заставляла чувствовать каждый вдох, удар пульса и каждый миллиметр саднящей кожи. Он одновременно ненавидел её за это и мысленно благодарил. Сквозь гул в ушах пробился монотонный писк прибора. Он в больнице. Он жив. Всё ещё жив. Он не знал, радоваться этому или плакать. Может, и то, и другое сразу, но сил не было ни на что из этого. Только на то, чтобы дышать. Ресницы дрогнули. Он приоткрыл глаза. Свет всё ещё неприятно резал зрачки, но теперь он мог различать белый потолок, такие же белые стены и край капельницы, колышущийся от мелких движений его руки. Странное спокойствие накатывало волнами, смешиваясь с глубокой усталостью, будто он не спал до этого всю свою жизнь. Где-то глубоко внутри заново разгорался огонек. Он дарил веру в будущее и успокаивал, давая понять, что он дышит. Все еще дышит. Джисон прикрыл глаза. Тишина внутри больше не душила. Он не знал, что будет завтра. Проснётся ли он через час или провалится в темноту до утра. Но под рёбрами, где раньше жила лишь жгучая боль, теперь теплилась хрупкая надежда, как приглушенный луч света, слегка осветивший некогда пустую и темную комнату. Боль в руках всё ещё пульсировала, заземляла, держала его в собственном теле. И этого пока было достаточно.