I think I think too much

Тэхен был готов поклясться, что наложил бы на себя руки сразу после окончания одиннадцатого класса. Правда, теплые глаза матери и слова отца о его прекрасном будущем остановили. Тогда он подумал: «Ладно. Ради них. Ещё немного». «Немного» растянулось на годы. Он не знал, благодарен он за это или зол. С одной стороны, он всё ещё дышал. С другой — дышать давно перестало быть для него чем-то большим, чем автоматический процесс. Диафрагма сокращается, легкие наполняются, кислород идет в кровь. Всё как в учебнике биологии. Никакой магии. Никакого «вкуса жизни», о котором пишут в книгах. Поступив в университет, он стал лучшим учеником. Слету схватывал информацию и сдавал всё на отлично. Другие оглядывались на него и явно завидовали. Но сам собой он никогда не восхищался. И даже не смел хвалить. Ни разу. Потому что хвалить было нечего. Он просто делал то, что от него требовали другие. Как собака, которую приучили к командам. Хорошая собака получает лакомство. Плохую наказывают. Тэхен был очень хорошей собакой. Он заслужил все пятерки, все похвалы, все кивки изумления. Но ни одна из них не согревала грудь. Жизнь летела, казалось, все прекрасно. Друзья есть, партнер появился. Но нуждался ли он в этом когда-нибудь? Он сам не знал, чего хотел. Знал только то, что тревожные мысли никогда не уйдут и рано или поздно они достигнут точки невозврата. В какие-то моменты они становились невыносимыми. Он мог лежать всю ночь без сна, потому что мозг не давал ему и капли передышки, работая на всю. «Кого ты обманываешь? Ты даже не знаешь, любишь ли ты его. Ты просто не хочешь оставаться один. Потому что один ты окончательно поймешь: тебя нет.» Это была самая страшная мысль. Осознание, что его действительно нет. Что все, что он считал «собой» — это отражение чужих желаний. Сразу с детства он думал, что с ним что-то не так. Пока другие думали о том, как классно они провели время с друзьями, он думал о другом. Пока другие думали, как их раздражают родители и они скорее хотят съехать, он думал о другом. Когда его тело положат в гроб, будет ли кто-то оплакивать его смерть? Наверное, будут. Близкие родственники. А потом смирятся и будут жить дальше. Ведь его жизнь не значила ровным счетом ничего. Какая к черту разница, живешь ты или лежишь под землей. Что так, что так — всем все равно. Потому что Тэхен, как он думал, не представлял из себя ничего. Он спрашивал своих знакомых о том, какой у него характер. Те молчали, не зная, что ответить. А если и отвечали, то привычным: «спокойный, добрый, немного отстраненный». И всё. Никакой изюминки. Добрый — это слово-паразит. Его говорят тем, про кого нечего сказать. Добрый человек — как белый лист. Удобно. Напишешь что хочешь. В тот вечер Тэхен сидел на подоконнике своей съемной квартиры. За окном горел город — миллионы окон, в каждом из которых кто-то жил. Кто-то ссорился, мирился, влюблялся, ужинал, плакал над сериалом, растил детей, старел, умирал. Он смотрел на эти огни и завидовал. Не тому, что у них есть что-то, чего нет у него — внешне у него было всё даже лучше. Он завидовал тому, что они знают, зачем зажгли свет в своей комнате. Кто-то включил лампу, чтобы читать ребенку сказку. Кто-то — чтобы закончить отчет. Кто-то — просто потому что боится темноты. У каждого было свое. Он поднес руку к лицу. Рассмотрел линии на ладони. Ученые говорят, что они не предсказывают будущее. Это просто складки кожи. Тэхен провел пальцем по самой длинной линии — той, что называют линией жизни. Длинная. Значит, по всем биологическим меркам, ему жить долго. Какая ирония. Тело готово существовать десятилетиями. А владелец этого тела не хочет и минуты. Он вспомнил. Сегодня днем Чонгук сказал ему: «Ты словно не здесь. Ты меня слышишь?» Тэхен кивнул. Сказал: «Да, просто устал». Стандартная отмазка. Работает всегда. Кто станет проверять чужую усталость? Её же не измеришь в градусах или килограммах. Усталость — единственная болезнь, на которую никто не требует справку. Чонгук, кстати, не настаивал. Отвернулся к стене и заснул. И правильно. Зачем пытаться залезть в чужую голову, если из нее всё равно ничего не вытащишь, кроме дежурного «всё нормально»? Тэхен любил эту фразу. «Всё нормально». Абсолютно пустая и безопасная. Он мог сказать её утром, днем и ночью. На похоронах, на свадьбе, на экзамене, в постели. Она всегда уместна. Потому что ничего не значит. Всё нормально. Даже когда внутри всё горит. Даже когда мозг выкручивает громкость тревоги на максимум. Тэхен достал телефон. Открыл галерею. Пролистал фотографии за последний год. На одной он с друзьями в кафе. Все улыбаются. Он тоже. На руку ему положила ладонь подруга. Выглядит как счастливый момент. На другой он с Чонгуком на фоне моря. Чон его обнимает. Тэхен смотрит не в камеру, а куда-то вбок. На фотографии это выглядит как задумчивость. Он увеличил свое лицо на каждом снимке. Приблизил. Рассмотрел глаза. Пустые. На всех. Пару лет назад он бы испугался. Сейчас он просто принимает это как факт. Тысячи лайков под его фото, сотни комментариев «красавчик», «милый», «какой же ты классный». Никто не заметил. Потому что всем плевать. Не в злом смысле. Просто у всех своя жизнь. Свои тревоги. Свои маленькие войны, которые они ведут каждый день. У них нет времени вглядываться в чужую пустоту. Тэхен поставил телефон на беззвучный режим. Взял ноутбук и открыл пустой документ. Подумал. Его пальцы замерли над клавиатурой. Он не знал, что писать. Прощальное письмо? Но кому? Тем, кто его не видел? Тем, кто назовет его эгоистом? Тем, кто скажет «надо было обращаться за помощью»? Он усмехнулся. Помощь. Какая помощь может вернуть человеку то, чего у него никогда не было? Себя. Как можно вылечить отсутствие? Это всё равно что лечить не родившуюся ногу. Её просто нет. И никакой доктор не пришьет то, чего природа не дала. Но Тэхен не был наивен. Он понимал, что его проблема не в отсутствии как таковом. Его проблема в том, что он знает об этом отсутствии. Многие живут, не задумываясь, кто они. Они просто есть. Они едят, спят, трахаются, работают, умирают. И не задают вопросов. А Тэхен задавал. И это сломало его раньше, чем любая травма или предательство. Потому что когда ты начинаешь спрашивать «кто я?», а ответа нет — тишина становится громче любого крика. Он закрыл ноутбук и лег на пол. Уставился в одну точку на паркете — туда, где лак потрескался от времени. «Я как эта трещина, — подумал он. — Меня не было в чертеже. Я дефект. Ошибка производства. Меня не должны были выпускать с конвейера. Но кто-то прозевал. И теперь я хожу среди людей, притворяясь целым.» Он протянул руку и провел пальцем по трещине. Шершавая и непрошенная. Ровно как он сам.

***

Чонгук появился в его жизни как случайность. Они встретились на втором курсе, в пыльной университетской библиотеке, где Тэхен искал книгу по философии, а Чонгук просто забрел, потому что на улице лил дождь, а ему нужно было убить полчаса перед парой. Тэхен тогда стоял у стеллажа, пытаясь понять, зачем вообще взял эту книгу. Он уже знал всё, что в ней написано. Но старые привычки делать больше, чем требуется, не отпускали. — «О природе вещей», — прочитал кто-то за спиной. — Ты правда это читаешь? Тэхен обернулся. Перед ним стоял парень с круглыми глазами и легкой улыбкой, которая не выглядела ни насмешливой, ни навязчивой. Просто теплой. — Скорее перечитываю, — ответил Тэхен. — Зачем? Вопрос прозвучал так искренне, что Тэхен замешкался. Обычно люди не спрашивали «зачем». Они говорили «вау, ты умный» и шли дальше. — Чтобы убедиться, что я ничего не упустил, — сказал он наконец. Чонгук кивнул. Потом посмотрел на обложку, потом на Тэхена, потом снова на книгу. — А я ничего не понимаю в философии, — признался он. — Мне больше нравится, когда всё просто. Как два плюс два. — А два плюс два всегда четыре? — спросил Тэхен неожиданно для самого себя. Чонгук задумался. Серьёзно так задумался, будто Тэхен спросил его о смысле жизни. — Думаю, да, — ответил он через несколько секунд. — Но может быть, для кого-то это пять. И кто я такой, чтобы спорить? Тэхен тогда чуть не улыбнулся. Сдержался. Но Чонгук заметил что-то в его лице и улыбнулся сам. Широко и открыто. Их отношения развивались медленно. Тэхен умел отстраняться, а Чонгук не умел давить. Чонгук никогда не спрашивал «почему ты такой?». Он спрашивал «что ты чувствуешь?». И когда Тэхен отвечал «ничего» не потому что врал, а потому что действительно ничего не чувствовал, Чонгук не злился. Он просто сидел рядом молча. Иногда клал голову на плечо Тэхену. Иногда гладил по спине. А один раз, когда Тэхен застыл посреди комнаты, глядя в одну точку, Чонгук тихо сказал: — Ты можешь не говорить. Я просто побуду здесь. И Тэхен чуть не сломался от непонимания — почему этот человек остается? Зачем тратить время на пустоту? Он пытался найти подвох. Все ищут выгоду. Кто-то хочет его тело, кто-то его статус, кто-то просто не хочет одиночества. Но Чонгук... Чонгук ел с ним в дешевых забегаловках и говорил «вкусно», хотя рис был переварен, а мясо пересолено. Чонгук смотрел дурацкие комедии и смеялся так громко, что соседи жаловались. Чонгук держал его за руку не для фото, а просто так, когда они шли по набережной и никто на них не смотрел. Чонгук был настоящим. Именно это пугало Тэхена больше всего. Потому что настоящий человек рядом с пустотой либо сбежит, либо засохнет сам. Они прожили вместе два года. Два года, в которые Тэхен учился быть человеком через ошибки. Чонгук никогда не требовал от него больше, чем он мог дать. Но иногда Тэхен ловил себя на мысли: я не могу дать ему то, что он заслуживает. Потому что у меня ничего нет. Он знал, что Чонгук хороший. Такой, с которым можно построить дом, посадить дерево, вырастить что-то живое. С ним можно было бы найти причину. Тэхен знал это. И ненавидел себя за то, что не мог. Не мог заставить себя чувствовать. Не мог вытащить из пустоты ни одной живой нити, чтобы протянуть её Чонгуку. Не мог перестать просыпаться по ночам с мыслью «а что, если всего этого не было? Что, если Чонгук — просто моя фантазия? Моя последняя попытка убедить себя, что я существую?» Тревога пожирала всё. Даже то, что Тэхен хотел бы сохранить.

***

Чонгук вернулся с работы уставший, но всё равно улыбнулся, увидев Тэхена на кухне. — Готовить не надо, закажем доставку, — сказал он, скидывая обувь. — Я сегодня такой голодный, что съел бы коня. Тэхен кивнул. Взял телефон. Открыл приложение с едой. — Что хочешь? — Пиццу. Большую. С ананасами, — Чонгук подошёл и обнял его со спины. — И чтобы с тобой. Тэхен замер. Для Чонгука это было естественно. Говорить теплые слова прямо в лицо. Для Тэхена это было пыткой. Он заказал пиццу. Они ели её на диване, смотря какой-то сериал. Чонгук хохотал, кормил его кусочками, прижимался плечом. А Тэхен сидел и думал: он такой живой. А рядом со мной он тратит жизнь зря. Когда меня не станет, он будет страдать. Но потом он найдёт кого-то, кто сможет смеяться вместе с ним по-настоящему. Не притворяясь. И впервые за долгое время Тэхен не обрадовался этой мысли. Не почувствовал привычное «всем всё равно». Он почувствовал вину. — Ты чего притих? — спросил Чонгук, когда сериал кончился. — Устал, — ответил Тэхен. Чонгук внимательно посмотрел на него. Дольше, чем обычно. Его глаза сузились, как будто он пытался разглядеть что-то под слоем спокойствия. — Ты часто устаёшь в последнее время, — тихо сказал он. — Может быть, сходим к врачу? — К какому врачу от усталости? — усмехнулся Тэхен. — К любому, который сможет тебе помочь. — Мне не нужна помощь. Чонгук вздохнул. Не обиделся, скорее устал. — Иногда я чувствую, что ты где-то далеко, — сказал он. — Словно в другой жизни. И я не знаю, как к тебе прийти. Тэхен молчал. Сказать привычно все нормально не поворачивался язык, потому что Чонгук заслуживал правды. А правда была в том, что Тэхен не умел быть с ним по-настоящему. Дело не в том, что не любил. Он честно не знал, способен ли любить. Вопрос не в Чонгуке. Вопрос в нём самом. Чонгук лег первым. Укрылся одеялом и через пару минут уже дышал ровно. Тэхен сидел рядом и смотрел на его лицо. Во сне Чонгук выглядел младше и беззащитнее. Губы чуть приоткрыты, брови расслаблены, рука вытянута в сторону Тэхена — как будто даже во сне он искал его. «Что с ним будет, когда меня не станет?» — подумал Тэхен. Впервые он не обрадовался ответу. Не сказал себе «переживёт, как и все». Он представил Чонгука, который заходит в пустую квартиру. Который звонит ему в сотый раз, уже зная, что никто не ответит. Который сидит на их диване, зажимая в кулаке край одеяла, и не может вдохнуть, потому что внутри него вдруг тоже становится пусто. И эта картина была невыносима. Но не настолько, чтобы остановить его. Потому что тревога к тому времени уже въелась в его вены. Она не могла прийти и уйти через время, она всегда оставалась с ним. Чонгук справится. Он сильный. Он живой. Он найдет кого-то другого. Ты не заслуживаешь такого человека. Ты его тянешь вниз. Тэхен зажмурился. Он лег рядом с Чонгуком, но не обнял. — Прости меня, — прошептал он в темноту тихо. Чонгук пошевелился во сне. Пробормотал что-то неразборчивое. И снова затих.

***

Он проснулся от того, что кто-то гладил его по волосам. Не сразу понял, где находится. Потом услышал дыхание Чонгука совсем рядом. Увидел утренний свет, который пробивался сквозь шторы и ложился золотыми полосами на их одеяло. Чонгук не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Тэхена так, будто разглядывал что-то очень важное, что раньше не замечал. — Ты чего сегодня такой? — спросил Тэхен, ощущая всем телом этот пристальный взгляд, от которого сердце билось быстрее. — Не знаю, — Чонгук пожал плечом. — Просто утро хорошее. Ты рядом. Я хочу запомнить его. Он медленно, очень медленно, наклонился и поцеловал Тэхена в лоб. Теплые губы. Чуть сухие. Тэ закрыл глаза. Потом Чонгук поцеловал его в переносицу. Потом в уголок глаза. Потом в щеку, туда, где иногда проступает ямочка, если Тэхен улыбается. Сейчас он не улыбался, но Чонгук всё равно поцеловал это место. Потом — в другую щеку. Тэхен чувствовал каждый поцелуй. Как будто каждый миллиметр его лица Чонгук запоминал губами. Потом он остановился. Отстранился на миллиметр. — Ты позволишь? — спросил он шепотом. Тэхен не мог говорить. Просто кивнул. Чон наклонился к его губам. Целовал медленно-медленно, как будто пробовал на вкус. Тэхен запустил пальцы в мягкие волосы, прикусив чужую нижнюю губу. Тот возмутился и отстранился, но почти сразу улыбнулся, издав короткий смешок. А потом они просто лежали. Обнявшись под одеялом. Тэхен слушал, как стучит его сердце. — Чонгук, — сказал он в его грудь, не поднимая головы. — Я не хочу сегодня никуда идти. — Хорошо, — ответил тот. — Побудем дома. И это слово «дома» прозвучало иначе, ведь обычно это было просто место, где стоит его зубная щетка и лежит его зарядка. А сейчас в этом слове было тепло. Просто в этом момент «дом» не означал четыре стены. Оно означало присутствие любимого человека. Чонгук готовил завтрак. Долго возился. Что-то уронил, выругался шёпотом. Потом принес поднос с яичницей, тостами и двумя кружками чая. — Я не умею красиво, — сказал он, ставя поднос. — Но я старался. Яичница была подгоревшей с одного края. Тосты почти черными. Тэхен взял вилку, отрезал кусочек, положил в рот. — Вкусно, — сказал он. Чонгук сидел напротив, болтал ногой под столом и улыбался. Потом они мыли посуду. Чонгук дурачился — вытер руки о футболку Тэхена, оставив мокрые следы. Тэхен поймал его за запястье и тоже вытер о его футболку. Чон засмеялся. Губы Тэхена в ответ приподнялись в улыбке. — Я люблю, когда ты улыбаешься, — сказал Чонгук, вытирая тарелки полотенцем. — Ты тогда становишься похожим на котика. — Я похож на кота? — переспросил Тэхен. — Ну да. Глаза такие… щёлочки. И нос морщится. — Чонгук подошёл и ткнул его пальцем в переносицу. — Вот так. Тэхен снова улыбнулся. И не смог остановиться. А вечером Чонгук включил музыку под которую обычно танцуют на выпускных и на свадьбах, когда гости уже устали и остались только самые близкие. Какая-то плавная и тягучая мелодия. Тэхен сидел на диване, обхватив колени руками. Смотрел, как Чонгук возится с колонкой и как наклоняет голову, вслушиваясь в первые аккорды. — Иди сюда, — сказал Чонгук, протягивая руку. — Я не умею танцевать, — ответил Тэхен. Старая привычка отказываться от того, чего хочется. — Я тоже. — он не убрал руку. — Идём. Тэхен встал, сделав шаг к нему. Чонгук обнял его за талию, а он в свою очередь обвил руками его шею. Они стояли в гостиной, на ковре, который помнил столько их вечеров. И медленно покачивались. Музыка играла тихо-тихо. Чонгук иногда напевал мелодию, а Тэ чувствовал вибрацию у его горла. Чувствовал, как пальцы Чонгука гладят его поясницу и как их тела соприкасаются вплотную. И ему стало так спокойно, как не было никогда. Тэхен закрыл глаза. Прижался щекой к плечу Чонгука и подумал как сильно любит его. Даже не сомневался в своих чувствах, как раньше. Музыка кончилась, но они не расцепились. Стояли ещё минуту. Потом две. Потом Чонгук поцеловал его в макушку и сказал: — Пойдём в кровать. Не для секса. Это прозвучало как «пойдём туда, где нас двое и больше никого». В спальне было темно. Чонгук включил маленькую лампу на тумбочке, которая дает желтоватый мягкий свет. В ней все морщинки и несовершенства все равно выглядели красивыми. Чонгук сел, прислонившись спиной к спинке кровати. Тэхен сначала лег рядом, потом сел тоже. Минуту они молчали, просто наслаждаясь тишиной. Позже Чон взял его руку в свою, переплетая пальцы. — Ты хотел мне что-то сказать сегодня, — понял он, глядя на их сплетенные пальцы. Тэхен молчал. Слишком долго. — Да, — выдохнул он. Он сжал руку Чонгука. Крепко. До боли, наверное. — Только не отпускай, пока я говорю. Пожалуйста. Тот поднес его руку к губам и поцеловал костяшки. — Не отпущу. Тэхен сделал глубокий вдох. — Помнишь, я говорил тебе, что иногда чувствую себя пустым? — Помню. — Я врал. Не пустым. Это не то слово. Он замолчал. Собрался. — Я не чувствую себя пустым. Я чувствую себя мертвым. Уже. Сейчас. Пока ещё хожу, говорю, ем. Но внутри — всё. Я умер, просто никто не заметил. — Тэхен… — Подожди, — перебил он. Голос задрожал. — Дай мне договорить. Пожалуйста. Если я сейчас остановлюсь, я больше никогда не начну. Чонгук замолчал. Только гладил его руку большим пальцем. — Я впервые подумал об этом в двенадцать. Я сидел на подоконнике в своей комнате и смотрел вниз. Третий этаж. Можно сломать ноги, но не убиться. Я думал о том, какой этот этаж уродский. Для третьего этажа даже прыгать бессмысленно. С такой высоты летальный исход маловероятен, значит, не стоит пробовать. Он судорожно выдохнул. — Потом я подумал про маму. Как она будет плакать. Она, конечно, немного холодна ко мне, но я думаю это не из-за того, что она меня не любит, а потому что не умеет этого выражать. — Поэтому ты остался? — тихо спросил Чонгук. — Из-за мамы? — Из-за всех. — Тэхен посмотрел на их сплетённые пальцы. — Из-за мамы. Потом из-за отца. Из-за сестер. Потом из-за друзей — не хотел портить им настроение. А потом из-за тебя. Голос его сломался на последних словах. — Из-за меня? — переспросил тот шепотом. — Да. Я думал: «Он такой хороший. Он не заслуживает того, чтобы с ним это случилось». И я оставался. Ради тебя. Ради всех. Но никогда — ради себя. Потому что ради себя мне не было смысла. Ким почувствовал, как слёзы текут по щекам. Не сдерживал их. Не вытирал. Пусть. — Каждую ночь, когда ты засыпаешь, я лежу и думаю. Не засыпаю часами. Смотрю в потолок и думаю: «А что, если бы я не проснулся? Что бы ты почувствовал? Ты бы плакал? А потом нашел кого-то другого? Ты бы вспоминал меня через десять лет? Или мое лицо бы стерлось?» — Тэхен… — И самое страшное, Чонгук, — он повернулся и посмотрел прямо в глаза. — Самое страшное, что иногда я хочу, чтобы ты обо мне забыл. Чтобы ты не мучился. Чтобы ты жил дальше. А иногда я хочу, чтобы ты плакал. Всю жизнь. Потому что если ты будешь плакать — значит, я что-то для тебя значил. Значит, я был. Он закрыл лицо руками. — Какая же это мерзость — так думать. Хотеть любимому человеку боли. Чтобы доказать себе, что ты существуешь. Это же ненормально. Это больное. Я больной, Чонгук. У меня в голове что-то сломано, и я не знаю, как это починить. Чонгук слушал, не перебивая. Просто держал за руку. А когда Тэ замолчал, прижался губами к его мокрой щеке и снова заговорил тихо. — Ты не больной. Ты просто… очень долго был один. Даже когда рядом были люди. Я не знаю, как это — чувствовать себя мертвым. Но я знаю, каково это бояться, что тебя забудут. Только я боялся зря. Потому что тебя невозможно забыть. Тэхен покачал головой: — Ты не понимаешь. Ты видишь то, чего нет. Ты придумал меня. Какого-то другого. Который умеет чувствовать. А я… — А ты сейчас что делаешь? — перебил Чонгук. Тэхен замер. — Ты плачешь. Ты говоришь мне такие слова, которых раньше никогда не говорил. Ты боишься. Ты хочешь, чтобы я помнил тебя. Это всё — чувства. Это всё — ты. Просто ты прятал его так долго, что сам перестал в него верить. Ким хотел возразить. Открыл рот — и не смог. Чонгук взял его лицо в ладони. Большими пальцами стёр слёзы. — Я не знаю, как сделать так, чтобы ты поверил, что ты есть. Но я буду пытаться. Даже если ты будешь молчать или говорить «всё нормально», когда не нормально. — А если я никогда не поверю? — Тогда я буду верить за двоих. Они снова легли. Чонгук обнял его со спины, уткнулся носом в затылок, и они лежали так долго-долго, пока за окном не погасли последние огни. Тэхен думал: «Почему я раньше не сказал? Почему молчал годами?» И ответ пришел сам: потому что боялся, что Чонгук не выдержит и сбежит. Но он не сделал этого. Не сказал «ты слишком сложный». Просто остался. Но тревога — она ведь не спрашивает разрешения. Она приходит, когда хочет, и остается, сколько захочет. Тэхен знал это. И знал, что сегодняшний разговор ничего не изменит. Завтра мысли вернутся. Послезавтра — тоже. И через месяц. И через год. Но сегодня, в эту минуту, он позволил себе поверить, что возможно иначе.