Наш рассвет над Сеной

Эммрик никогда не был импульсивным человеком. Его жизнь была расписана по часам, как нотный стан, где каждая нота занимала отведенное ей место. Но стоило Уорду предложить рвануть в Париж прямо сейчас, не дожидаясь выходных, Эммрик просто кивнул. Он позволил Уорду привнести в жизнь хаос, почувствовать то, чего раньше в ней не было. Эммрик не хотел больше оглядываться, думая о последствиях. Рядом с Уордом он жаждал просто жить. Может быть, потому, что в глазах Уорда горел такой огонь, которому хотелось отдаться полностью, забывая о графике. Позволить течению жизни нести так, как ему вздумается, не пытаясь выбраться на берег. Уорд был стихией, а Эммрик желал ей отдаться. Они вылетели в понедельник утром. Уорд дремал на его плече всю дорогу, а Эммрик смотрел в иллюминатор, думая о том, что влюбленность — это не что иное, как добровольное безумие. И ему это нравилось. Отель они нашли в квартале Латин, в узком переулке, где казалось, что время остановилось где-то в позапрошлом веке. Номер был маленький, почти игрушечный, с высокими потолками и окном, из которого открывался вид на черепичные крыши и шпиль Сент-Шапель. — Смотрите, — Уорд обхватил Эммрика сзади, положив подбородок ему на плечо. — Совсем как в кино. Эммрик улыбнулся. Уорд всегда видел в мире что-то волшебное, что Эммрик в последнее время чаще всего пропускал, погруженный в свои мысли. Но рядом с ним Эммрик научился снова останавливаться и смотреть не только в расписание в ежедневнике, но и по сторонам. Он открывал мир заново рядом с Уордом. Первый день они просто бродили. Без карты, без плана, только интуиция и желание. Уорд тащил Эммрика то в маленькую кондитерскую, где они ели макаруны, таявшие на языке, то в букинистический магазин, где Уорд с серьезным видом рассматривал старые издания, хотя французский знал плохо. Но Эммрик переводил ему аннотации и помогал с непонятными моментами. Они прошли по Левому берегу, сидели в кафе и смотрели на людей. Они играли в любимую игру: сочиняли истории про прохожих — откуда они, куда идут, что их ждет дома. Это помогало им прикоснуться к жизни, ощущать ее пульс, видеть мир под другим углом. Вечером они оказались на мосту. Солнце садилось медленно, окрашивая Сену в оранжевый и розовый. Уорд прислонился к перилам, и Эммрик встал рядом, их плечи слегка соприкасались. — Я люблю вас, — сказал Уорд просто, как констатацию факта. Эммрик не ответил. Он просто взял Уорда за руку. Слова казались лишними. Все было сказано в этом жесте, в том, как Уорд прижался к нему теснее. На второй день они нашли блошиный рынок. Огромный, шумный, пахнущий пылью и историей. Эммрик потерялся в нем, как в лабиринте, но это было чудесно. Уорд ловко лавировал между прилавками, останавливаясь перед каждой безделушкой. И вот — старая лисица со снежным шаром в лапках. Игрушка была немного потертой, краска облезла местами, но в ней было что-то живое, что-то, что говорило о множестве рук, державших ее, о множестве историй, свидетельницей которых она была. Уорд поднял игрушку, потряс ее. Снег закружился внутри, медленный и волшебный. — Это она, — прошептал Уорд. — Это та самая лисица, которой так не хватает в нашей коллекции. Эммрик был с Уордом полностью согласен. Было в игрушке что-то магическое, притягательное. И Эммрику хотелось, чтобы однажды зимним вечером они с Уордом сели у камина. А затем сочинили истории о тех семьях, чьи елки успела украсить эта лисица. Они купили лисицу. И еще три игрушки, найденные рядом. Старая женщина с добрыми глазами, завернула их в папиросную бумагу, словно святыни. — Вы очень счастливы вместе, — сказала она на ломаном английском, глядя на них. — Я вижу это. Берегите друг друга. Третий день был дождливым. Они не вышли из номера. Лежали в кровати, слушая, как барабанит дождь по окну, и Уорд рассказывал о своем детстве. О родителях, которые погибли, когда он был еще совсем мальчиком. О том, как он пытался убежать от боли, прячась в скорости и адреналине. О том, как встреча с Эммриком изменила все. — Я думал, что я проклят, — сказал Уорд, проводя пальцами по волосам Эммрика. — Что все, кого я люблю, уходят. Но потом вы появились, и я понял, что нет проклятья. Есть просто жизнь. И она прекрасна, потому что вы в ней. Эммрик поцеловал его. Он знал про страхи Уорда, про его раны. И он знал, что не сможет их залечить полностью. Но он мог быть рядом, каждый день напоминая Уорду, что он жив, что он любим, что он достоин счастья. На четвертый день они поднялись на Монмартр. Уорд купил портрет у художника на площади Тертр — себя и Эммрика, сидящих на скамье, обнявшихся. Художник уловил что-то такое, что даже фотография не смогла бы передать. Нежность. Доверие. Любовь, которая была крепкой, как камень. В последний вечер они сидели в маленьком баре неподалеку от отеля. Уорд заказал красное вино, Эммрик — кофе. Они не говорили ничего важного. Просто смотрели друг на друга и улыбались. — Спасибо, что вы согласились приехать со мной, — сказал Уорд. — Спасибо, что вы предложили, — ответил Эммрик. И когда они вернулись в номер, Уорд осторожно достал лисицу из упаковки и поставил ее на подоконник. Снег медленно кружился внутри, и в этом движении была вся история их любви — нежная, хрупкая, но настоящая. Эммрик обнял Уорда сзади, положив подбородок ему на плечо, как в тот первый день сделал Уорд. — Я люблю вас, — сказал он. — Я знаю, — ответил Уорд. — И это самое чудесное, что когда-либо со мной случалось. За окном светили огни Парижа, а в комнате было только двое людей, которые нашли друг в друге дом.