альтернатива курению

комната тонула в сигаретном дыме. штирлицу подумалось, что легкие шелленберга чернее нефти. но тот, как он сам говаривал, скорее бы попал в плен к русским, чем перестал курить.  перед глазами немного плыло от количества выпитого коньяка. «вот смешно будет, — подумал штирлиц, — если он устраивает мне проверку».  впрочем, шелленберг пока не задал ни одного каверзного вопроса. хотя глаза его все внимательнее буравили штирлица, и каждый раз, когда их взгляды сталкивались, того немного передергивало от едва заметно пробегавшего по спине холодка: глаза у шелленберга были просто…  …одним словом, невыразимые.  между тем затянувшееся молчание смущало душу. дыма становилось все больше, тишина густела в нем, и эта душная масса мешала дышать и даже адекватно воспринимать реальность.  — вы так себе легкие сожжете, — задумчиво проговорил штирлиц (скорее даже в пустоту, чем шелленбергу) и мгновенно глотнул прокуренного воздуха.  — да бросьте, штирлиц, сейчас весна сорок пятого, — с горькой усмешкой бросил шелленберг, глядя, как собеседник сдержанно откашливается. — и вообще, хватит этого ханжества, мой друг. вы же сами курите.  — не в таких количествах, — парировал штирлиц, с трудом сфокусировав взгляд на шелленберге, чья фигура едва угадывалась в клубах дыма. — вы, кажется, стремитесь умереть прежде, чем русские войдут в берлин.  — о, за этакую формулировку вы бы попали к мюллеру в застенки, — вымученно засмеялся шелленберг, проигнорировав последние слова, обращенные к нему. — у нас нынче запрещено быть реалистом. — ну, я все еще могу туда попасть — ведь вы можете прямо сейчас пойти и рассказать ему об этом, — шутливо сказал штирлиц и сам себе подивился: с каких пор он так, с позволения сказать, кокетливо шутит с вальтером?  …и с каких пор шелленберг для него — вальтер?  — вы знаете, я ведь ни черта не вижу в этом вашем дыме, — сообщил штирлиц.  — смотря что вы желаете рассмотреть, — невозмутимо отозвался шелленберг.  — предположим, вас.  — тогда вам следует подойти ближе. ведь я не могу во мгновение ока вдохнуть весь этот дым в себя.  — упаси вас господь, — мимоходом заметил штирлиц и поднялся с кресла. его тут же повело в сторону. — дружище, сколько мы выпили? — поинтересовался он, возвращая равновесие. — и, кстати, по какому поводу?  — очень стыдно вам в этом признаваться, но ни того, ни другого я в точности не помню, — с привычной ему веселой ноткой в голосе ответил шелленберг, и штирлицу показалось, что он видит неизменную вальтеровскую усмешку (хотя, конечно, такого быть не могло. он и очертания его тела из-за дыма разглядеть не мог).  штирлиц сделал пару шагов и обрел, наконец, твердость в конечностях. оставшееся расстояние далось ему легко. вот уже силуэт шелленберга четко обрисовался в обрамлении дыма. можно было разглядеть даже тонкую сигарету в тонких пальцах и безупречные щиколотки в безупречных туфлях.  — ну что, рассмотрели? — с прежней насмешливой (но не саркастичной) интонацией поинтересовался шелленберг.  штирлиц не ответил. ему стало неловко, он будто даже несколько протрезвел.  — и все же мы не могли пить просто так, вот только я совсем не помню причины, — скомканно пробормотал он, стараясь избегать зрительного контакта, сделавшегося отчего-то невыносимым.  — да разве мне нужны поводы, чтобы выпить с вами, дружище? — сердечно сказал шелленберг, и в его тоне пробились какие-то новые, глубокие нотки. он встал и подошел к штирлицу. очень близко. так близко, что тот ощутил на себе его дыхание. смотреть в глаза все еще не хотелось, и штирлиц сосредоточился на его руках. они были идеальны (что было не просто оценочным суждением, а фактом. шелленберг был педантом в вопросах внешнего вида). лишь одно штирлицу не нравилось в них.  сигарета, зажатая между пальцев, явно была лишней.  и, видимо, это умозаключение отразилось на его лице, потому что шелленберг тихо засмеялся — таким смехом, от которого сердце штирлица судорожно дернулось.  — а вы, оказывается, большой ревнитель здорового образа жизни, штирлиц. вот уж от вас не ожидал, — и шелленберг демонстративно засунул сигарету в рот.  штирлиц неожиданно для себя поднял глаза. шелленберг смотрел прямо на него. и было в его взгляде нечто сокрушительное.  — мне не нравится, что вы курите, — едва слышно сказал штирлиц.  — нет ничего лучше сигарет, дружище. что мне еще делать вместо курения? сами посудите, мало что способно отвлечь меня от осознания неизбежности бытия…  штирлиц смотрел на него, замерев, не в состоянии отвести взгляда.  — а впрочем, — в глазах шелленберга зажглись крошечные огоньки, — думаю, есть один способ…  в следующее мгновение он совершенно будничным жестом вытащил сигарету, приподнялся на носочках и поцеловал штирлица.  нет, не просто поцеловал.  поцеловал.  уверенно и умело. трепетно и нежно. страстно и настойчиво. обхватывая руками за талию, водя ладонями по спине, а своим языком — по чужому нёбу.  штирлицу казалось, что ему снится сон. что он курит опиум, запивая водкой из горла, что сует замерзшие руки в огонь, что глотает ледяной ливень родины после многих лет в раскаленной безводной пустыне.  потом все закончилось. шелленберг отстранился. в его глазах больше не было огоньков. посерьезнев, он отошел и, как-то сгорбившись, рухнул в кресло.  штирлиц сглотнул слюну с привкусом дыма. сотня вопросов, слов и воплей толкалась в горле, и ни один из них не мог сформироваться во что-то внятное.  — знаете, штирлиц, я лучше буду курить, — глухо промолвил шелленберг.  — отчего же? — дрогнувшим голосом спросил тот. водоворот мыслей в голове вдруг умолк.  — курение и то менее опасно для сердца, чем это.  штирлицу показалось, что он уже почти трезв — удивительно, как шок может воздействовать на организм. он понял, что надо уходить. не ровен час, начнет творить глупости и заведет ситуацию в необратимую плоскость.  он прошел в переднюю, снял свой плащ с крючка и накинул на плечи. шелленберг никак не отреагировал на его действия. у самой двери штирлиц то ли иронично, то ли горько проговорил: — значит, для вас я проигрываю даже сигарете.  и услышал за спиной произнесенные тихо, с придыханием, слова:  — наоборот, мой друг. вы — единственный во всем мире, кто ей не проигрывает.