Исповедь мечтателя

Как проходят будни бывшего спортсмена? Или спортсмен не бывает бывшим? Морис Квителашвили уже перестал искать ответ на этот вопрос. Последний год был сложным — травмы, завершение, поиск себя в новой жизни без соревновательного льда. Но его спасает любимое дело. Тренировки, хореография, постановки. А теперь и ты вот. Сидишь напротив, пьешь чай, греешь руки о кружку, и даже не догадываешься о моей симпатии и чувствах. Играем в поддавки моими чувствами. Морис — несерьезный. Морис — вечно веселый. А ведь я, по сути, больше Пьеро. И Мальвины у меня тоже нет. Я уже смирился, правда. Сердце мое тебя сразу приняло и перестало принадлежать лишь мне. Мы ведь с тобой давно знаем друг друга, и часто ездили вместе на гастроли, выступали в одних шоу, пока можно было, и сезонных стартах, ничто не предвещало, но вот ты влетаешь в раздевалку после дебюта своего Парфюмера в Пекине — счастливый, по-спортивному злой, — хватаешь за плечи: «Ты видел? ВИДЕЛ?» И меня сразу, как молнией, — выжгло изнутри, оставив навсегда, кажется, твой образ и горящие, запавшие в душу родные глаза. Увы, у меня нет счастливого хэппи энда. Но хотя бы ты счастлив. С ним, с Малининым. Американец, приезжающий иногда с подачи нашего общего агента в Москву на гастроли, а потом заездом в Новосибирск, к русской родне, как в оправдание цели своей поездки в эту страну. Илья — яркий, дерзкий, «бог квадов» — улыбается с экрана телефона, когда Петя листает ленту. Морис видит это краем глаза и отворачивается к окну. Ты души в нем не чаешь? А ведь он тебе изменил. Слухи долетают даже до затишного Мориса, который давно не в обойме. Где-то в Казахстане, говорят, видели с Мишей… Неважно. Но ты простил его. Почему? Зачем? Ты гораздо лучше и выше этого, как ты сам не видишь и не понимаешь? Ты светлый, чистый, а он... Впрочем, не мне судить. Морис же помнит тот вечер особенно хорошо. Да и как забыть, когда ты пришел такой, тихий и расстроенный? Дождь стучал тогда по подоконнику, Петя на краю дивана, сжимающий в руках кружку с горячим чаем. И сам он рядом, не спрашивающий ни о чем, ведь всё и так яснее некуда. Тот, кто всем существом стремился к тебе и был готов впитать твою боль — как лакмусовая бумажка, да-да, лишь бы тебе стало легче. Вместо кислоты твоя печаль, и я, безоружный перед тобой. Вообще, если так подумать, ты часто был расстроен в ваших отношениях с Ильей, жаловался, что тот не слышит тебя, живя в своей американской вселенной, где между вами океан. «Он думает, что если я говорю „нет“, то это значит„да, но потом“». Первый ваш разлад произошел, когда ты отказался переезжать к нему. Тогда еще перспектива допуска на соревнования появилась. Для вас — отношения на расстоянии вечный камень преткновения и повод для ссор. В единственном пока совместном туре такого, например, не было. И в Милане. Я же твой вечный друг. «Дружище». Но я и этому рад, правда. Ты мне как-то сказал — тихо, в плечо, сквозь сон на дурацком раскладном диване — что со мной тебе спокойно и хорошо. Какой. Хороший. Друг. Мне было больно и одновременно до странного приятно от таких признаний. Испытание страданием и светлая радость рука об руку. Я не давлю на тебя. Как могу я? Ты самое дорогое, что у меня есть. Даже другом твоим быть хорошо. Но ты ведь и самый прелестный человек, которого я знаю, и от этого все сложно. Петя доверчивый перед Морисом — разметавшийся во сне, беззащитный, с приоткрытыми губами. Он даже не знает. Ни-че-го. Не знает, что я запоминаю, какой кофе он пьет утром. Что главный его критик и фанат, пересмотревший все соревнования, потому что нет ничего прекраснее. Мы давно близки, и я не заметил, как полюбил. И вот — очередная сильная ссора. Ты просишь остаться у меня, и я вдыхаю полной грудью, смею надеяться. Посмотри на меня, ведь вот я рядом. Заметь, услышь, и, видимо сдавшись неозвученным моим молитвам ты просишь себя обнять. Это случилось через три недели после того вечера. Илья снова улетел. Петя молчал три дня, потом позвонил в два часа ночи. «Морис, я сейчас приеду, хорошо?» — «Хорошо». И приехал с мокрыми волосами, в чужой толстовке, и просто уткнулся Морису в грудь. «Обними», — сам попросил тогда Гуменник тихо. И это одно из счастливых моих воспоминаний, где мы лежали в узком пространстве общего номера, дышали с тобой одним не обогретым воздухом, деля тепло, и я прижимал тебя к себе так близко. Рядом. Морис тогда боялся вздохнуть лишний раз — настолько все ощущалось хрупко и оттого нереально. Положил ладони на его лопатки, провел до поясницы — там, где спина прогибается «лодочкой» и оставил там, мягко приобнимая, образуя слабый замок. Петя всхлипнул. Один раз. И затих. Не размыкая объятий, он как мог пытался донести до друга свою поддержку и заботу, изредка, казалось, механически гладя длинные, выбившиеся из обычно аккуратной прически, пряди волос Пети. Все это длилось по ощущениям час. Может, два. Потом тот отстранился, шмыгнул носом и сказал: «Спасибо. Ты лучший.» А ты самое дорогое, что у меня есть. «Морис, тебе хорошую девушку надо. Или парня», — скажет Петя однажды, когда мы будем есть мороженое на набережной. Всё дело в том, что я как-то робко посмел тебе признаться, что кажется мне тоже нравятся молодые люди. Ты спокойно отнесся, но не более. Кивнул. Сказал: «Круто, что ты знаешь себя». И улыбнулся. Просто и открыто, доверительно. Моя симпатия невзаимна. Но я рядом, и готов поддержать тебя всегда и во всем. Надеюсь, ты знаешь. Может быть, когда-нибудь, но не здесь. Не сейчас. И вот уже весенние гастроли, и они вместе на мысе во Владивостоке в свой свободный день, так как Пете захотелось открытого воздуха, просторов и высоты. Морис полез следом, хотя старая травма немного беспокоила его. «Аккуратнее! Не сорвись, тут рискованно», —окликнул, увидев любимого человека на отвесе, а сердце сразу заходится. Ты сидишь на краю, ветер треплет твои волосы, и смеешься — беззаботно так, совершенно по-мальчишески. «Ты всего лишь ищешь повод взять меня за руку», — пожурил ты, аккуратно вставая и возвращаясь назад. А я ищу. Каждый раз, когда ты рядом. Но вот на небосклоне Пети счастье. Его снова объявившийся «quadgod» пишет, что агент всё устроил. Он смог договориться, и сказал, что присоединится к их туру, а потом и вовсе постажируется у Мишина. Ты счастлив, это главное. Но как же больно! И хоть я не смею огорчать тебя своей тихой тоской по тебе, когда ты рядом, — улыбаюсь, изредка шучу, но глаза не врут — они у меня печальны. Влюбленные не замечают ничего вокруг. Вот и ты тоже. И только лишь один свидетель. Лиза, славная и дорогая мне Лизонька. Она замечает, но молчит. Умница.  Кому нужен грустный клоун? Наутро у тебя в номере букет из ста одной розы. Красные, огромные, роскошные, как из какого-то другого, невозможного мира. Как ты сам. В цветах записка от Ильи, конечно. Он ревнует тебя к друзьям, а тебе приятно. Всё же любит, помнит, цветы прислал — внимание оказывает, даже если сейчас не рядом, не вместе. Улыбка твоя так тебе к лицу, ты бы знал. Говорю такое вслух, и ты смущаешься, тушуешься, взгляд отводишь и мнёшь край куртки. Ты обнял меня и поцеловал в щеку. «Спасибо за всё. Ты ведь знаешь, как я тебя ценю, Морис». Но чувствую горечь. Похоже на прощание. Ты ничего не обещал, но глупое сердце готово надумать чего угодно. И вот Илья в Петербурге. Мы все уже там. Тур закончился, гастроли отгремели, и вот ты больше не рядом со мной. Нет никаких прогулок по набережным, никаких совместных вылазок в кафе, никакого «Морис, пойдем, тут такой закат — с ума сойти!». Ты не смеешься вечером в ресторане с моих шуток, потому что рядом есть Илья для этого, и он заказал для вас столик на двоих. И эта новая реальность бьет больно под дых. Я же сижу с Лизой и остальными, улыбаюсь, рассказываю что-то забавное. Клоун должен улыбаться. Это по контракту. В начале следующего дня, уже будучи в зале, я получил оповещение в своей инсте. Не с твоей, а его странички. Красный фильтр, ваше совместное фото из ресторана, и подпись — «shchastye». Я смотрел на это фото десять минут. Может, двадцать. Потом поставил лайк. Вся моя жизнь сейчас, кажется, одно большое «не». И тихая грустная улыбка из-за этого. Что ж. Дай бог, у вас будет так, как ты захочешь, и все сложится. Пусть всё получится — и в спорте, и в жизни, и в любви. Ведь подобное всегда идёт к подобному. А большего я и не прошу. Не помню, как вышел во внешний коридор и подошел к панорамному окну, но вот я уже открыл чат с Петей. Написал: «Я рад за тебя. Правда. Будь счастлив». Отправил. И почти тут же появляется ответ — три точки, печатает, печатает, печатает... «Ты мой самый близкий человек. Не пропадай. Целую.❤️» Морис смотрит на красное сердечко. Друг ставит сердечко другу. Я принимаю, Петь. «Конечно». Словно вторя его настроению, на окно ложится пушистый снег. Все-таки снег в апреле — какое же это странное несуразное зрелище. Он смотрел на хлопья, на то, как они тают на ещё тёплом асфальте, и думал о том, что любовь его похожа на это холодное чудо: красивая, но обречённая исчезнуть, не оставив и следа. В глазах кольнуло, или это луч солнца, внезапно выглянув из-за тучи, обманул меня на секунду. Или, может быть, передо мною мелькнула так неприветно и грустно вся перспектива моего будущего, и я увидел себя таким, как теперь, только еще старше, быть может в гостиничном номере или в своей квартире, таким же одиноким, с телефоном в руке, где на экране — чужие сторис и такая же чужая любовь. Мечтатель остаётся один, смотрит вслед, и говорит себе, что целой минуты блаженства достаточно на всю жизнь. Морис не знал, правда ли это. Не было возможности проверить. Но сейчас, стоя у окна, кажется, он верил. Потому что у него были эти минуты. Были. И может быть, этого было достаточно. Всё-таки, Петя, ты достоин любить и быть любимым. Благодарю тебя. Люблю тебя. Будь счастлив. Морис убирает телефон в карман, поправляет куртку, проводит ладонью по лицу — стирает то, чего не должно быть видно, делает глубокий вдох, и медленно идёт обратно в зал. Там уже начинается утренняя тренировка. Кто-то разминается у борта, музыка играет тихо, лед блестит под софитами — холодный, ровный, равнодушный. Как и прежде. Как и всегда. Глейхенгауз смотрит на него издалека. Встревоженно. Вопросительно. Он кивает ему — чуть заметно, — мол, сейчас вернусь, всё в норме. Клоун должен работать. А снег за окном усиливается. Холодно в груди, но уже не так остро ощущается, к удивлению. Терпимо и уже привычно пока он в работе. И тем не менее, я люблю. «Люблю»— повторяет он про себя, глядя будто в задумчивости на ледяную гладь. И будет любить. Завтра. И через год. Кажется это навсегда с ним. Но об этом никто не узнает. Кроме, может быть, остывшего чая на подоконнике и старого пледа, который помнит тепло тела Пети. Они не расскажут. Они умеют хранить секреты. Как и он.