Natural enemy

В прихожей пахло ветивером. Запах был терпким, древесным, успокаивающим. И давно знакомым, родным. Хенджин узнал бы этот запах из тысячи. Он рос с Минхо бок о бок, знал все его привычки, все его молчаливые настроения и даже то, как альфа сворачивается клубком на диване, когда устаёт. Поэтому, когда вечерний город за окнами его собственной квартиры стал давить слишком сильно, а запах фиалок казался приторно-одиноким, он приходит сюда. Последние три дня он просидел в своей студии, уткнувшись носом в подушку, и единственным живым существом, с которым он разговаривал, был фикус на подоконнике, так что ситуацию нужно было исправлять. Хенджин просто набрал знакомый номер и уже через сорок минут стоял на пороге. — Минхо-хён, я пришёл, — позвал он негромко, присаживаясь на корточки, чтобы расшнуровать ботинки. Длинный хвост неудобно задел косяк, и Хван шикнул, аккуратно перетягивая цветастое оперение вперёд. Тяжёлый павлиний хвост волочился за ним шлейфом изумрудных, синих и золотых глазков. Хенджин терпеть не мог эту свою часть — слишком громоздкую, слишком выдающуюся. Один раз он даже прищемил перья дверьми в вагоне метро. Хвост после был слегка ощипан пару недель, пока перья не начали расти вновь. Его нельзя было спрятать под одеждой, как это временами делал Минхо, просто пропуская хвост в широкую штанину. Перья не поддавались никаким ухищрениям и попыткам их спрятать. Кроме того, они будто жили своей жизнью. Это раздражало. А больше этого раздражало, пожалуй, только то, что павлином его делало не только наличие хвоста, но и здоровое ощущение опасности. Он был крайне чуток, когда кто-то источал агрессию, а сущность омеги приумножала это чутьё. Будучи павлином, при первом появлении опасности он чувствовал зов природы, которая кричала ему бежать прочь. В эту секунду он почему-то тоже ощущал желание сбежать... Он как раз стянул первый ботинок, когда из коридора, ведущего в ванную, вышел... нет, вытек незнакомый ему парень. Влажный воздух тут же ударил в нос запахом ежевики. Он был терпким, диким и пьянящим, таким насыщенным феромонами, что кружилась голова. Хенджин поднял голову и замер. Перед ним стоял парень. Альфа. Мокрые пепельные волосы прилипли к лбу и щекам, покрытым россыпью веснушек, словно кто-то рассыпал по медовой коже корицу. Лицо было кукольным, с нежными, почти девичьими чертами, но широкие плечи, рельеф груди и поджарый живот говорили об обратном. И всем, чем прикрывалось это тело, было одно-единственное банное полотенце, обмотанное низко на бёдрах. Из-под влажной чёлки блеснули звериные глаза. Леопардовые уши на макушке дрогнули, разворачиваясь вперёд, показывая, что Хенджин был замечен. И всё внимание направлено на него. Длинный хвост с кольчатым рисунком качнулся из стороны в сторону с ленивым любопытством и азартом. — О, а Минхо не говорил, что сегодня будут гости. Голос ударил где-то внизу живота: низкий, с хрипотцой, совсем не соответствующий лицу. Весь его вид отзывался в Хване, будоража все инстинкты. Перед ним был хищник. Перед ним был альфа. Тело кричало об опасности. Но вместе с тем, молило приблизиться. Незнакомец стоял в одном полотенце, низко сидящем на бёдрах, и лениво вытирал вторым шею и затылок. А потом Хенджин понял, что случилось что-то ужасное. Его собственный хвост, его предательская, непослушная гордость, взметнулся вверх и распустился веером. Полностью. Красиво. Каждое перо встало на место, заискрилось всеми оттенками зелёного и синего, и этот жест был древнее любых слов. Его тело кричало. Смотри только на меня. Я здесь. Я красив. Я готов. Омега с запахом фиалок только что признался незнакомому альфе в том, в чём не признавался даже самому себе. Леопард замер на секунду. Его ноздри раздулись, втягивая воздух, словно он мог бы поглотить Хенджина целиком. Тяжёлый, низкий голос, настолько несоразмерный этому кукольному лицу, что бросало в дрожь, разрезал тишину: — Ну что тут у нас за птичка? Наглость была в каждом слоге. Он сделал шаг вперёд, босиком по прохладному полу, и полотенце опасно качнулось. Хенджин попятился, ударился лопатками о дверной косяк, а его хвост только шире распустился, чуть вибрируя. Это был позор. Стыд. Катастрофа. — Я... я к Минхо, — выдавил он тоном, которого сам не узнал. Голос был сиплым, глухим, словно ему не хватало воздуха. — К Минхо, значит, — альфа склонил голову, усмехнулся, и кончик его хвоста дёрнулся, как у сытого кота. — А я думал, он верен своему маленькому сервалу. – он хохотнул. – Минхо занят, птичка, — незнакомец наклонил голову, и капля воды скатилась с кончика уха по волосам, падая прямо на веснушчатую скулу. — А ты чего такой красивый? — Феликс. — Голос с кухни звучал устало, но с нотками команды. Минхо вышел в дверной проём, вытирая руки полотенцем. Его собственные ягуарьи уши прижаты к голове в жесте, который грозил неприятностями тому, кто устроит сцену или нарушит границы. — Отойди от него. Ты его напугал. — Я только поздоровался, — Феликс оскалился, сверкнув клыками, и сделал шаг назад. Ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, но не дальше. — Не знал, что у тебя такие красивые друзья, хён. Минхо закатил глаза и оттеснил брата плечом. Он подошёл и легонько сжал плечо дрожащего друга, заставляя того выдохнуть. — Феликс, прекрати пугать людей с порога. Хенджин, прости его, он недавно прилетел и явно забыл, что такое приличия. — Я вообще-то из Австралии, хён. Мы там приличий не учили, — Феликс отошёл ровно на шаг, но не сводил с Хенджина взгляда. Минхо вздохнул тем особенным вздохом, который предназначался только для близких. — Хенджин, это Ли Феликс. Мой двоюродный брат. Ему исполнилось восемнадцать, и моя тётя.. — он сделал многозначительную паузу, — ..решила, что Австралии станет немного легче без него. Поэтому теперь он здесь. Будет учиться в Сеуле, а пока осваивается. — Меня не сплавили, хён. Меня отправили с любовью, — поправил Феликс. — С любовью и билетом в один конец, — Минхо повернулся к Хенджину, который всё ещё пытался вернуть хвост в нормальное положение. — Феликс, это Хван Хенджин. Тот самый Хенджин, про которого я тебе говорил. Мой друг детства. Понял? – Понял. – Феликс воодушевленно кивнул, покачивая хвостом. От этого движения полотенце на его бедрах опасно сползло ещё на палец ниже. — Феликс, прикройся. — Мне и так нормально, — Феликс дёрнул бедром, и полотенце послушно вернулось на место. Хенджин издал странный, полузадушенный звук. Минхо отвесил младшему брату строгий взгляд, отчего Феликс цокнул. Он развернулся и направился обратно в ванную, но на полпути обернулся, и его низкий голос ударил прямо в позвоночник Хенджину. — Ты, кстати, красиво распускаешься. Запомню. – и ушёл. Хвост Хенджина даже не думал складываться обратно. Он стоял застывшим фонтаном радужных перьев, и Минхо вздохнул с тяжёлым пониманием. — Ты не предупредил меня, — Хенджин вздохнул, — что твой двоюродный брат выглядит так… так… — Так, как будто его не стоило бы впускать в квартиру, где есть омеги? — понимающе кивнул Минхо. — Знаю. Его мать говорила то же самое. Двадцать семь раз. Он иногда уж чересчур перевозбужден. – Я заметил... — Чай будешь? — спросил старший буднично. — У меня есть твой любимый, с бергамотом. — Буду, — прошептал Хенджин, чувствуя, как даже кончики ушей горят огнём. — Хён, кто это вообще такой? — Проблема, — коротко ответил Минхо, утягивая его на кухню. — Большая проблема в пятнистой шкуре. – Я тебе это припомню, хён. – из-за двери ванной донёсся приглушённый смех. Низкий. Опасный. Обещающий. Чай с бергамотом горчил на языке. Хенджин сидел на краю мягкого дивана, поджав под себя ноги, и чувствовал себя мышью, которую случайно посадили в одну клетку с двумя котами. Ягуар и леопард. Один — привычный, почти родной. Второй — опасный хищник с кукольным лицом. Павлиний хвост наконец сложился, но каждое перо всё ещё помнило этот позорный, предательский веер. Хенджин старался не смотреть в сторону Феликса, но периферийное зрение подводило: блондинистые мокрые волосы успели подсохнуть и теперь топорщились, а леопардовые уши постоянно двигались, ловя каждый звук. — Ты такой напряжённый, — заметил Минхо, разливая чай по трём кружкам. Его хвост ягуара лениво лежал на подлокотнике, длинный, мускулистый, без пятен, в отличие от более пёстрых родственников. — Феликс, не пугай его. — Я ничего не делаю, — отозвался альфа с другого конца дивана. Он уже переоделся в свободную футболку и домашние штаны, но босиком продолжал сидеть, поджав одну ногу под себя, по-кошачьи гибко. — Хён, у тебя паранойя. — А у тебя нет чувства личной дистанции. Хенджин молчал, вцепившись в горячую кружку. На экране зажглись яркие титры дорамы — какая-то романтическая комедия, которую Минхо включил, чтобы разрядить обстановку. Но Хенджин не видел ни одного кадра. Он чувствовал. Чувствовал запах. Чувствовал присутствие. Чувствовал чужие феромоны, уже дрейфующие в его крови. Хенджин замер. Опустил взгляд. Леопардовая ладонь с длинными пальцами лежала на его плече, а пальцы лениво перебирали прядь его тёмных волос, упавших на воротник. — У тебя волосы мягкие, — прокомментировал Феликс, даже не глядя на экран. Он смотрел только на Хенджина. — Для птички. — Феликс, — предупреждающе сказал Минхо, не отрываясь от дорамы, но его уши развернулись в сторону брата. — Личное пространство. Мы это обсуждали. — А, да-да. — Рука убралась, но лишь для того, чтобы через три секунды лечь на подлокотник рядом с бедром Хенджина. Так близко, что когтистые кончики пальцев почти касались его штанов. — Извините, ваше высочество. Хенджин бросил на Минхо умоляющий взгляд. Тот вздохнул, но ничего не сказал. Видимо, бороться с австралийскими привычками Феликса было всё равно что сражаться с ветряными мельницами. — Ты дрожишь, — вдруг заметил Феликс, поворачиваясь корпусом к Хенджину. Его леопардовые глаза сузились, хвост замер. — Минхо, твоя птичка дрожит. Тебе холодно? — Мне не холодно, — выдавил Хенджин. — А что тогда? Вопрос повис в воздухе. Хенджин не знал, как ответить. Как объяснить, что его дрожь — это не от холода, а от того, что альфа-леопард сидит в полуметре и пахнет так, что у Хенджина кружится голова? Что едва ли он когда-то чувствовал подобное влечение, особенно к тому, кого должен бояться, как огня? Что его павлинья природа вопит на подкорках про хищников, побег и опасность, а его глупое изломанное омежье нутро шепчет подойти ближе, вдохнуть глубже, позволить ему... Позволить что? Хенджин даже не знал. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного. Хищники всегда были для него естественными врагами. Он для них – добыча. Альфы тоже не внушали доверия. Доминантные, пахучие, требующие. Он научился выстраивать стены, научился доверять только Минхо. Потому что Минхо был другим, мягким, своим. Потому что Минхо никогда не смотрел на него как на добычу. А Феликс смотрел. И Хенджину это нравилось. Вот это и было страшно. Было тяжело сосредоточиться на дораме, потому что мысли каждый раз ускользали куда-то далеко. Воображение рисовало альфу с пятнистым хвостом под закрытыми веками. Хенджин пытался отогнать эти фантазии прочь, но картинки вновь и вновь появлялись в его голове. Он видел их даже тогда, когда смотрел на экран, будто кто-то выжег их на сетчатке. Эти руки, губы, вздёрнутый кадык, этот длинный хвост. Боже, эти пальцы на его коже. Не думай, не думай, не думай... — Этот парень, — Феликс ткнул пальцем в экран, где главный герой только что прыгнул в реку, — он что, дурак? Зачем он полез в воду в кожаных штанах? — Это символизм, — устало ответил Минхо. — Этот поступок характеризует его самоотверженность, пылкость, показывает его внутреннюю борьбу. — Внутреннюю борьбу с мокрой задницей, понял. Хенджин не сдержал смешка. Короткого, нервного, вырвавшегося против воли. Феликс обернулся к нему так резко, словно услышал не смех, а выстрел, и оскалился: — А, так птичка умеет смеяться. А я уж думал, ты только дрожать умеешь и глазами хлопать. — Феликс, — снова раздалось с кресла, но уже с нотками рыка. — Ладно-ладно. — Феликс поднял руки в примирительном жесте, но уголки его губ поползли вверх. Он отодвинулся на целых десять сантиметров, что было довольно щедрым жестом по его меркам. — Я просто общаюсь. Может, у вас в Корее принято сидеть и молча смотреть в экран, но я так не умею. — Мы не молчим, — Минхо кивнул на Хенджина. — Мы просто не лезем в чужое личное пространство в первый же день знакомства. — Ну, извините, — Феликс пожал плечами, и футболка сползла с его плеча, открывая ключицу. Хенджин отвел взгляд. Потом снова посмотрел. Потом снова отвел. — В Австралии все гораздо проще. Понравился кто-то — подходишь, знакомишься. Никто не дрожит по углам. — Я не дрожу по углам, — обиженно сказал Хенджин, тут же пожалев, что вообще повелся на такую открытую провокацию. Запах ежевики вплетался в ветивер, делая воздух густым и сладким. Это было неправильно. Альфы пахли для него всегда резко, доминантно, вызывающе. Хенджин не додумывал эту мысль. Эволюционная память подсказывала: павлин и леопард — это меню, а не романтика. Да, они не в каменном веке, да, никто уже не поедает другого, находясь в цивилизованном обществе. Но инстинктивное чутьё всё равно заставляло чувствовать тревожную возбужденность. А тело думало иначе. Феликс потянулся. Просто потянулся, выгнув спину, как настоящий кот, и его тёплое плечо на секунду коснулось плеча Хенджина. Омега вздрогнул так сильно, что чай расплескался. — Осторожно, — Минхо метнул в брата острый взгляд. Ягуарьи уши прижались к голове. — Я серьёзно. — Да что я сделал? — Феликс округлил глаза, и в этом движении вдруг проступило что-то почти детское. Но только почти. Потому что его хвост обвил ножку журнального столика и оттуда, снизу, кончик всё же дотянулся до лодыжки Хенджина. — Он хвостом лезет, — тихо пожаловался Хенджин, отодвигаясь. — О, прости. — Ни капли раскаяния. Феликс убрал хвост, но через минуту его пальцы уже наматывали на себя край Хенджинова свитера. — Интересный материал. Шерсть? Или кашемир? Хенджин посмотрел на Минхо с мольбой. — Феликс, в Корее так не делают, — устало пояснил старший альфа. — Личное пространство. Оно существует. Ты не должен трогать людей без разрешения. — В Австралии все трогают всех, — пожал плечами Феликс, но руку убрал. — Обнимают, похлопывают по спине. Это нормально. — Здесь не Австралия. Хенджин выдохнул, почувствовав, как напряжение чуть отпускает. На экране героиня дорамы падала в объятия героя, и это было так очевидно, так по-человечески понятно. Никаких хищных альф, которые дышат тебе в затылок, никаких вертлявых хвостов, никаких инстинктов, заставляющих перья стоять дыбом. Но потом Феликс зевнул. Просто зевнул, оголив острые клыки и откинувшись на спинку дивана, и его голова скатилась на плечо Хенджину. Пепельные волосы щекотнули шею. Ежевичный запах заполнил всё вокруг. — Ты пахнешь фиалками, — пробормотал Феликс, закрывая глаза. — Хорошими. Дорогими. Так сладко. — Я сейчас встану, — тихо сказал Хенджин, но не встал. И это пугало больше всего. Внутри него боролись два инстинкта: древний крик, красная мигающая вывеска, сирена, призывающая бежать от хищника прочь, и что-то новое, тёплое, тянущееся к этому запаху ежевики, к этому низкому голосу, к этим веснушкам, которые хотелось разглядывать вблизи. Никогда раньше Хенджин не испытывал этого по отношению к альфе. Никогда. — Феликс, — Минхо потянул брата за ухо, вынуждая того отодвинуться. — Ты ведёшь себя как невоспитанный щенок. — Я леопард, — сонно поправил Феликс, не открывая глаз. — И он не сопротивляется. Правда, птичка? Хенджин закусил губу. — Я просто... вежливый, — нашёл он наконец ответ. — Ага. — Уголок губ Феликса пополз вверх. — И хвост твой тоже вежливый. Хвост Хенджина предательски дрогнул, и Хван приложил все усилия, чтобы не дать ему раскрыться вновь. Минхо устало потёр переносицу. — Я сейчас напишу Чонину, — сказал он. — И когда он приедет, ты, Феликс, будешь с ним мил. — Я со всеми мил, — парировал тот, но на этот раз действительно отодвинулся на безопасное расстояние. — Просто привыкаю к новым людям. На экране дорама шла своим чередом, но Хенджин не понимал ни сюжета, ни шуток. Он чувствовал, как на его бедро через две ткани давит колено Феликса, и это не было случайностью. Альфа из Австралии даже не пытался скрывать, что делает. И худшее заключалось в том, что омега уже не был уверен, хочет ли он, чтобы это прекратилось. Он не знал, хочет ли, чтобы Феликс остановился, или чтобы он продолжал. Чтобы нажал чуть сильнее, чтобы его колено оказалось меж бедер Хенджина, чтобы он раздвинул их и... – Я сейчас. – Минхо встал с кресла, уходя в сторону коридора. – Чонин написал, что они подъезжают. Дверь за Минхо закрылась с тихим щелчком. И в этой тишине вдруг стало слишком слышно всё: мерный гул холодильника с кухни, далёкий шум машин за окном, собственное дыхание Хенджина слишком частое, слишком громкое. Альфа на другом конце дивана даже не пошевелился. Леопардовые уши стояли торчком, хвост замер в неподвижности, только самый его кончик чуть подрагивал, как у кота, засёкшего добычу. — Ну вот, — голос Феликса прозвучал справа, совсем близко. Низкий, тягучий, как патока. — Хён ушёл. Теперь мы одни. — Он скоро вернётся, — сказал Хенджин быстро. Слишком быстро для того, кто должен выглядеть спокойно. — С Чонином. Минут через двадцать, наверное. — Двадцать минут. — Феликс протянул слова, словно пробуя их на вкус. Он говорил тягуче, нарочито медленно, оголяя клыки. — Много можно успеть за двадцать минут, птичка. Леопардовый хвост лениво двигался по сиденью, описывая плавные дуги. Уши стояли торчком, повёрнутые к Хенджину, словно каждый шорох, каждый его выдох и вдох были на учёте. Хенджин вцепился в свою кружку, хотя чай давно остыл. Тёплая керамика была единственной якорной точкой в этом комнате, которая вдруг стала слишком маленькой, слишком тесной, слишком... — Не называй меня так. — А как называть? — Феликс наконец открыл глаза. Бездонные зрачки на свету чуть сузились, разглядывая павлина с ленивой опасностью. — Хенджин-сси? Слишком официально. Хенджин-хён? Ты всего на пять лет старше, и я мог бы, но я в эти игры не играю. — По имени, — выдавил Хенджин. — Просто по имени. — Хенджин, — повторил Феликс, и этот звук в его низком тембре прозвучал почти неприлично. Язык скользнул по нижней губе. — Красивое имя. Как и всё остальное. Хенджин почувствовал, как павлиний хвост начинает подниматься, и со всей силы прижал его к дивану бедром. Не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас. Феликс подобрался. Не резко, наоборот, опасно. Плавно, как настоящая кошка перед прыжком. Одно грациозное движение, и он уже сидел вплотную, их бёдра соприкасались через ткань домашних штанов и джинсов. Хенджин замер. Павлиний хвост за спиной угрожающе поднялся, но не распустился. Пока нет. Только напрягся, как натянутая пружина, и затрясся. — Ты слишком близко, — прошептал омега. — Ты не отодвигаешься, — так же тихо ответил Феликс. И это было правдой. Хенджин не мог отодвинуться. Не потому, что боялся, а потому что тело вдруг стало чужим, тяжёлым, непослушным. Запах ежевики заполнил лёгкие, и он больше не хотел выдыхать. Терпкий аромат кружил голову, как будто он был не на диване в квартире лучшего друга, а варился в котле, наполненном ежевичным джемом. Его мозг плавился до состояния джема. — Не бойся. Я ведь только смотрю. – пробасил Феликс в его ухо. Грубость в его голосе исчезла, осталась только низкая, урчащая нежность. — Ты уже смотришь. — Тогда просто побуду рядом. Феликс не прикасался. Он сидел плечо к плечу, их руки почти соприкасались, и этот почти был хуже любого прикосновения. Хенджин чувствовал тепло чужого тела сквозь одежду, и это было не просто тепло. Это был жар. Жар, поджигающий каждое нервное окончание в его теле. Хван опустил взгляд на их почти соприкасающиеся колени. В горле пересохло. Ноздри Ли вздымались, он пододвинулся ближе, вдыхая глубже. Он словно впитывал запах омеги, поглощал его подчистую. — Что ты делаешь, Феликс? — Пытаюсь понять, — альфа чуть склонил голову, и прядь белых волос упала ему на глаза, — почему ты пахнешь одновременно страхом и... ещё кое-чем другим. Чем-то, что заставляет меня забыть, что я вообще умею думать. — Я не знаю, о чём ты, — соврал Хенджин, хотя прекрасно знал. Его собственный запах фиалок сгустился, стал слаще, тягучее, смешиваясь с ежевикой в нечто запретное. Тело говорило за него то, что разум отказывался признавать. Он хотел этого альфу. Не боялся. Хотел. И оттого становилось страшно. Это нужно было остановить. — Твой хён просил тебя соблюдать дистанцию, — напомнил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем было внутри. — Минхо — мой двоюродный брат, — Феликс пожал плечами, и футболка съехала с одного плеча, открывая медовую кожу с россыпью веснушек. — Он, конечно, может меня воспитывать сколько угодно. Но я уже взрослый. И я сам решаю, как себя вести. Могу послушаться, а могу и нет... Он потянулся медленно, по-кошачьи грациозно и взял с журнального столика пульт. Палец нажал на паузу. На экране замерла героиня дорамы с открытым ртом. — Ты её вообще смотрел? — спросил Феликс, не глядя на экран. Всё его внимание было направлено на Хенджина. — Смотрел. — Ври больше. Ты даже глаз не поднимал от своей кружки. Хенджин понял, что попался. Он действительно не видел ни одного кадра. Всё его сознание было занято тем, чтобы контролировать хвост, дыхание, пульс. И дурацкую фантазию. И запах. Господи, только бы фиалки не стали слишком сладкими. — Просто устал, — соврал он. — Просто устал, — эхом повторил Феликс, и в его голосе не было ни капли веры в эти слова. — Птичка, ты даже не пахнешь усталостью. Зато пахнешь кое-чем другим. Не подскажешь, чем? Он вдруг наклонился вперёд, и Хенджин отшатнулся, вжимаясь в подлокотник. Расстояние между ними сократилось до пары десятков сантиметров. Леопардовый хвост медленно скользнул по сиденью дивана, забираясь в чужую территорию. — Птичка, ты природу не обманешь. Хвост Хенджина дрогнул. Одно перо, второе — и веер начал распускаться снова, против воли, против разума. Хенджин прижал его руками, заставил сложиться, но Феликс уже всё видел. Его уши дёрнулись вверх, и на лице расцвела довольная, медленная улыбка. — Я ничего не делаю, — напомнил он. — Сижу. Пью чай. Смотрю дораму. — Он сделал глоток из своей кружки, и адамово яблоко на длинной шее дрогнуло. — Это ты каждый раз распускаешься, когда я рядом. — Потому что ты нарушаешь границы! — Какие? — Феликс действительно выглядел недоумевающим. Он наклонил голову, и прядь белых волос упала на веснушчатую щёку. — В Австралии никто не заморачивается. Мы спим в кучах, как котята. Я не собираюсь тебя съесть, Хенджин. — Я не боюсь, что ты меня съешь, — вырвалось у Хенджина. И он тут же понял, что сказал лишнее. Феликс замер. Улыбка на его лице преобразилась в оскал. – О, так значит, я могу? — Феликс, — голос Хенджина сорвался на шёпот. — Пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — Феликс склонил голову набок, и белые волосы упали на глаза. Его уши двигались независимо друг от друга, одно вперёд, одно чуть в сторону, будто стараясь уловить в Хване каждый звук. — Пожалуйста, отойди? Или пожалуйста, продолжай? — Отойди. — А если я не хочу? Хенджин сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось. Под взглядом хищных глаз он чувствовал себя прозрачным, словно все его страхи, все его сомнения, все его тайные мысли были выставлены напоказ. Самым беспощадным и жестоким образом. — Почему ты так со мной? — спросил он тихо. — Ты меня совсем не знаешь. Феликс замер. На секунду его насмешливое выражение лица дрогнуло, и в глазах с золотистым отливом мелькнуло что-то настоящее. Его рука поднялась и замерла в нескольких сантиметрах от щеки Хенджина — там, где темнела родинка под глазом. — Твой хвост, — сказал Феликс, почти шёпотом. — Я никогда такого не видел. Он распустился для меня. Ты знаешь, что это значит, Хенджин? — Это был рефлекс, — быстро сказал омега. — Непроизвольный. Я не... — Не ври, — перебил Феликс, и в его низком голосе вдруг прорезалась сталь. — Мы оба знаем, что у павлинов хвост не распускается просто так. Не перед врагами. Только перед теми... — Замолчи, — выдохнул Хенджин, и в его глазах защипало от стыда или злости, а может и от смеси этих эмоций, он не смог разобрать. Феликс замолчал. Но руку убрал. Они сидели так целую минуту. Тёплый вечер за окном окрашивал комнату в оранжевое, а на экране всё ещё застыла героиня с открытым ртом. — Знаешь, — сказал наконец Феликс, откидываясь обратно на спинку дивана. Его хвост лениво улёгся на колени Хенджину, и тот не отодвинулся. — У нас в Австралии к омегам относятся... проще. Никто не шарахается, никто не прячет хвосты. И если кому-то кто-то понравился — говорят об этом прямо. — Это здесь неприлично, — прошептал Хенджин. — Может быть, — Феликс пожал плечами, и кончик его хвоста коснулся пальцев Хенджина. — Но я не умею по-другому. Так что предупреждаю сразу: мне плевать на приличия, если я чего-то хочу. А я хочу. Хенджин посмотрел на этот хвост, на леопардовые кольца, касающиеся его собственной бледной руки, и подумал, что мир сошёл с ума. Или он сам сошёл с ума — потому что вместо того, чтобы убрать руку, он чуть разжал пальцы, позволяя хвосту скользнуть между ними. Феликс это заметил. Улыбнулся. И ничего не сказал. За окном послышался звук подъезжающей машины, и Хенджин выдохнул с облегчением и сожалением одновременно. Скоро вернётся Минхо. Скоро здесь будет Чонин. Скоро он перестанет оставаться наедине с этим невозможным австралийским альфой с веснушками и голосом, от которого у него подгибались колени. Нужно было успокоиться. Как можно скорее. Хлопнула входная дверь, и в прихожую ворвался свежий вечерний воздух, смешанный с новым запахом. Хенджин узнал его сразу. Грейпфрут, терпкий и чуть горьковатый, с кислой ноткой свежести. Запах Чонина. — Мы вернулись! — голос сервала был звонким, почти радостным, что для Чонина, вечно скованного родительскими правилами, случалось редко. Хенджин облегчённо выдохнул и тут же напрягся снова, потому что его рука всё ещё была переплетена с леопардовым хвостом Феликса. Он отдёрнул пальцы, словно обжёгшись, и быстро поправил свитер, пряча следы этой опасной близости. Феликс лишь усмехнулся краешком губ и откинулся на спинку дивана, принимая самую расслабленную позу из возможных. Но кончик его хвоста продолжал мелко подрагивать. И это было единственной уликой того, что он тоже до сих пор чувствовал напряжение. Чонин появился в дверях гостиной первым. Каштановые волосы растрепались от ветра, на щеках играл румянец, а глаза блестели тем самым озорным огоньком, который обычно прятался за маской послушного сына. Он скинул лёгкую куртку прямо на пол, не глядя, зная, что Минхо потом поднимет и повесит. — Хён, — он повернулся к вошедшему следом ягуару, — скажи им. Минхо закатил глаза, поднимая куртку, но в его движении не было раздражения, скорее усталая нежность. Его ягуарьи уши прижались к голове, когда он посмотрел на Хенджина, словно извиняясь за то, что оставил его наедине с Феликсом и его безумием. — Сегодня Чонин остаётся у меня, — объявил он. Хенджин поперхнулся воздухом. — Как? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Твои родители, Чонин... Они же... — О, они приезжали с инспекцией, — Чонин плюхнулся на диван рядом с Феликсом, даже не спросив, и тут же поджал под себя ноги. Сервальи уши на его макушке стояли торчком, большие, чуть закруглённые, выдающие породу. — Полдня ходили по квартире, заглядывали во все углы. Минхо-хён чуть не поседел. — Я не поседел, — буркнул Минхо, проходя на кухню, чтобы поставить чайник. — Я просто... продемонстрировал гостеприимство. — Он продемонстрировал спальню для гостей, — хохотнул Чонин, сверкнув глазами. — Отдельную спальню. С отдельной кроватью. Мои родители остались довольны. — И официально вы будете спать в разных комнатах, — закончил Хенджин, начиная понимать. — Именно! — Чонин хлопнул в ладоши, и сервальи уши вздрогнули от громкого звука. — Но, — его голос вдруг стал тише и заговорщицким, — никто же не узнает, правда? – он выразительно посмотрел на всех присутствующих по очереди, а после на гостевую комнату, дверь в которую была приоткрыта. — Проблема только в том, — Чонин ткнул пальцем в сторону белобрысого альфы, — что гостевая кровать теперь твоя. — А я тут при чём? — поднял брови Феликс. Его низкий голос звучал лениво, почти сонно, но уши стояли торчком, он следил за диалогом, не пропуская ни слова. — При том, что ты сжираешь единственное официальное место для моего сна, — усмехнулся Чонин. — Так что придётся вам с Минхо-хеном потесниться. Он сказал это так легко, будно речь шла о том, чтобы подвинуть чашку на столе. Феликс медленно повернул голову к старшему брату, который как раз возвращался с кухни с новой порцией чая. В глазах леопарда загорелся тот самый золотистых огонёк. Заговорщический. Почти радостный. Хитрый. — Хён, — протянул он с интонацией, от которой Хенджину стало жарко даже на расстоянии, — то самое, а? Минхо замер на полпути к дивану. Его ягуарьи уши стрельнули вперёд, потом назад, потом он медленно, очень медленно поставил поднос на стол. — Нет, — сказал он голосом, не терпящим возражений. — Не то самое. — Но ты же понял, о чём я, — не унимался Феликс, скалясь. — Абсолютно то самое. — Феликс. — Что? Я просто спрашиваю. — Ты ничего не спрашиваешь. Ты провоцируешь. Чонин хихикнул, закрывая рот ладошкой, и посмотрел на Хенджина с самым хитрым видом. Как будто вариант Феликса ему даже нравился. Хенджин не нашёл сил улыбнуться в ответ. Он вдруг осознал одну неприятную деталь и сидел теперь, чувствуя себя пятым колесом в телеге. Или седьмым. Или каким-то вообще бесконечным лишним элементом. — Хорошо, — сказал он, ставя кружку. — Тогда я, наверное, пойду. Если гостевая занята, а в спальне вы... то остаться мне негде. — О, — Минхо посмотрел на него с запоздалым сожалением. — Мне жаль, Хенджин. Я думал... — Ничего страшного, — Хенджин уже поднимался с дивана, поправляя хвост, который начал опускаться. — Я вызову такси. Или... Минхо нахмурился. Он не хотел отпускать друга поздно вечером одного — квартал был не самым спокойным, а Хенджин, при всей своей внешней горделивости, всё ещё был омегой и был уязвим. — Я тебя провожу, — сказал Минхо, поднимаясь следом. — На улице темно, а район у меня... — И оставишь своего омегу тут одну с морально нестабильным австралийским родственником? — фыркнул Чонин, но в его голосе не было настоящей тревоги. Скорее подкол. — Я морально стабилен, — обиженно сказал Феликс. — Ты вышел из душа в одном полотенце при госте. — Я не знал, что он гость! — А теперь знаешь, но всё равно пялишься. Хенджин почувствовал, как щёки заливаются краской. Он открыл рот, чтобы сказать что-то обтекаемое, например, что ему действительно пора, что он сам дойдёт, что не стоит Минхо беспокоиться... — Я провожу. Это прозвучало так внезапно, что все трое уставились на Феликса. Белобрысый альфа поднялся с дивана одним гибким движением. Леопардовый хвост качнулся за спиной. Его кукольное лицо было абсолютно серьёзным, на нем не было ни следа прежней насмешки. — Ты? — уточнил Минхо, прищурившись. — Я, — кивнул Феликс. — Вы с Чонином редко видитесь. Из-за его родителей вы всё время на нервах, на побегушках. Сам ведь говорил. А сегодня у вас есть шанс нормально провести ночь вместе. Не мешало бы, хён. Ты заслужил. — Я не просил твоего анализа. — А я тебе его и не даю, — Феликс улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое. Настоящее. — Просто предлагаю. Я провожу Хенджина до дома, проверю, что дверь закрыта, и вернусь. Часа не пройдёт. А вы пока... ну, не знаю. Посмотрите дораму без меня. Чонин переглянулся с Минхо. В глазах сервала плескалось сомнение, но также в них была и надежда. Они действительно так редко бывали вдвоём, и провести этот вечер наедине было бы для них большим подарком. — Я не уверен, — начал Минхо, и Хенджин понял, что тот скорее всего откажется от этой затеи. Но затягивать не хотелось. — Я всё равно уже пойду, — вдруг сказал он, просто чтобы всё поскорее решилось. Повернулись все. Омега поднялся с дивана, расправляя плечи. Павлиний хвост волочился за ним, но он не пытался его убрать. Он посмотрел на Феликса, в эти жёлтые глаза, на эти веснушки, на этот опасный изгиб губ. — Если ты меня проводишь, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только они двое, — ты обещаешь вести себя прилично? Феликс склонил голову. Леопардовые уши повернулись вперёд, ловя каждый звук его голоса. — А что ты считаешь приличным? — спросил он низко, почти мурлыча. — Феликс. — Ладно-ладно, — он поднял руки в примирительном жесте, и футболка снова съехала с плеча. — Обещаю быть паинькой. Леопард-паинька, ну надо же. Это будет зрелище. Минхо смотрел на эту сцену с выражением человека, который пытается предотвратить катастрофу, но понимает, что катастрофа уже случилась. — Вы оба мне потом ответите, — сказал он устало. — Хенджин, ты уверен? — Уверен, — сказал Хенджин и сам удивился, как твёрдо это прозвучало. Чонин потянул Минхо за рукав, прижимаясь к его плечу. Грейпфрутовый запах смешался с ветивером, создавая горьковато-сладкую гармонию. — Отпусти их, хён, — тихо сказал сервал. — Феликс не дурак. И Хенджин... он не выглядит напуганным. — Он выглядит так, будто сам не понимает, что делает, — пробормотал Минхо, но спорить не стал. Он перевёл взгляд с одного на другого. Долго смотрел на Хенджина вопросительно, словно говоря глазами: Ты точно хочешь? Если нет, я пойду с тобой, к чёрту всё. Хенджин на это ответил кивком. Мешать другу в личной жизни совершенно не хотелось. Да и мысль остаться с Феликсом наедине будоражила. Феликс уже натягивал лёгкую куртку, его хвост вылезал из-под полы и нетерпеливо бил по голенищам кроссовок. Уши дрожали от возбуждения. — Идём, птичка, — сказал он, открывая дверь, и в его низком голосе не было прежней наглой усмешки. Только что-то новое. Осторожное. Почти нежное. Хенджин шагнул за ним в подъезд, и дверь за ними закрылась, отрезая тёплый свет гостиной и запах ветивера с грейпфрутом. В подъезде пахло пылью и свободой. Феликс не взял его за руку, не коснулся, не сделал ничего из того, чего опасался Хенджин. Он просто шёл рядом, медленно, словно крался, хотя это и не было таковым, и в тишине между ними пульсировало что-то невысказанное. Город за окнами подъезда уже зажигал огни. Улица встретила их прохладой и запахом мокрого асфальта. Недавно прошёл мелкий дождь, оставив после себя глянцевые лужи, в которых отражались жёлтые окна. Было прохладно и слегка влажно. Сам воздух напитался влагой. Запахи в нем буквально стояли, и это задевало нервы. Хенджин невольно обернулся на Феликса, чтобы увидеть как в сумрачном свете его жёлтые глаза блеснули. Это был взгляд, полный нетерпения и дикого, почти зверского голода, но на удивление теплый. Это заставило перья в районе копчика затрепетать. Хенджин шёл быстрым шагом, опустив голову, вцепившись пальцами в лямку рюкзака. Рядом, чуть правее и на полшага сзади, двигалась бесшумная тень. Так могла бы двигаться большая кошка, сопровождающая добычу не для охоты, а для чего-то более сложного. Феликс не говорил ни слова. Но он смотрел. Этот взгляд Хенджин чувствовал спиной. Там, между лопаток, вдоль позвоночника разливалось тепло. Не обжигающее, нет, скорее тягучее, как мёд. Каждый раз, когда Хенджин ускорял шаг, альфа подстраивался беззвучно. Каждый раз, когда омега замедлялся, чтобы перевести дыхание, Феликс не наступал на пятки, а замирал на почтительном расстоянии. Но и этого расстояния хватало, чтобы запах ежевики окутывал со всех сторон. Они прошли мимо круглосуточного магазина, мимо спящей детской площадки, мимо старого тополя, который помнил Хенджина ещё ребёнком. И всё это время внутри омеги росло странное чувство — смесь страха и предвкушения, тревоги и доверия, которое не должно было существовать между павлином и леопардом. Но оно существовало. — Пришли, — сказал Хенджин, останавливаясь перед дверью подъезда. Домофон мигнул синим глазком. — Спасибо, что проводил. Дальше я сам. — До квартиры, — поправил Феликс, и голос его был таким низким, что, казалось, вибрировал в грудной клетке Хенджина. — Минхо просил проверить, что дверь закрыта. — Минхо не узнает. — А я узнаю. И буду чувствовать себя паршиво. Хенджин вздохнул и набрал код. Замок щёлкнул, пропуская их в подъезд. Дом не был новым, и подъезд ему под стать был старым, с потертыми ступеньками и запахом кошачьей мяты от соседской двери. Лифт скрипел, но ехал; они поднялись на пятый этаж в полной тишине, и стены кабины, казалось, впитывали воздух, делая его густым и невыносимым. Хенджин чувствовал, как по спине бежит капля пота. Он горел. Казалось, ещё немного и он не выдержит. Коридор пятого этажа был пуст. Только одна лампа под потолком горела тусклым желтоватым светом, и их тени сплетались на полу в одну хищную, длиннохвостую, неразрывную. Хенджин достал ключи. Руки дрожали, и это было заметно: металл звенел о металл, не попадая в замочную скважину. Феликс не предлагал помощи. Он просто стоял позади, уперев плечо в стену, и смотрел на него тем же тягучим, жёлтым, нечеловеческим взглядом, от которого по коже бежали мурашки, добираясь до копчика, отчего мелкие пёрышки вставали дыбом. Наконец замок поддался. Дверь открылась, распахнув всеобъемлющий запах фиалок, пропитавший квартиру насквозь. Пахло так сильно, так концентрированно и сладко, что Хенджин даже удивился. Большую часть времени в его квартире запах был едва уловимым, а сейчас казалось, что он вырвался на волю, словно всё это время ждал. Он был переполнен сладостью и феромонами настолько, что даже на самого омегу аромат действовал головокружительно. — Ну вот, — Хенджин шагнул внутрь, обернулся и упёрся рукой в дверной косяк, перегораживая вход. — Я дома. Дверь закрою. Спокойной ночи, Феликс. Он хотел произнести это твёрдо, но получилось наоборот, слишком поспешно, слишком сбивчиво. Как будто он пытался сбежать. Леопардовые уши на макушке Феликса дрогнули. Белые волосы упали на глаза, но Хенджин видел, как в темноте зрачки расширяются, превращая жёлтое в почти чёрное. По его щеке скатилась капля пота, было видно, что он сдерживается, чтобы не сделать ничего. Хенджин уже ожидает, что тот просто уйдет. Но тут Феликс оскалился. Не угрожающе, скорее насмешливо, но всё равно как-то дико. По-кошачьи лениво, с прищуром и чуть заметным движением губ, обнажающим клыки. — Что, — спросил он, и низкий голос прокатился эхом по коридору и отдался в районе копчика током, — даже не пригласишь? Хенджин вспыхнул. Вся краска, которую он сдерживал весь вечер, хлынула к лицу. Краснота залила щёки, уши, шею, спустилась ниже, туда, где под воротом свитера билась пульсирующая жилка. И одновременно с этим, без его воли, без его разрешения, без единой мысли в голове, павлиний хвост распустился. Полностью. Мгновенно. Перья взметнулись вверх веером, загромождая дверной проём, касаясь косяков, заполняя собой пространство между ними. Изумрудные, синие, золотые глазки замерли в идеальном круге, трепеща на кончиках. Это было красиво. Это было откровенно. Это было приглашением таким древним и сильным, что никакие слова не могли бы передать его точнее. Хвост сказал всё то, что Хенджин чувствовал, но в чем не осмеливался признаться. Себе или альфе. Заходи. Оставайся. Я хочу, чтобы ты был здесь. Я хочу, чтобы ты видел меня. Я хочу, чтобы ты смотрел. Феликс замер. Его зрачки расширились до предельной точки. Уши дёрнулись вперёд. Его ноздри раздулись, втягивая фиалковый запах, который теперь не был просто сладким, он был тягучим, влажным, почти телесным, так глубоко, словно пытался накачать им лёгкие. Запах внезапно стал слаще, гуще, более пьянящим и соблазнительным, чем Хенджин когда-либо у себя замечал. — Ох, — выдохнул леопард, и в этом вздохе было всё. Удивление, торжество и что-то такое, от чего у Хенджина подкосились колени. Насмешка сползла с его лица. Осталось что-то другое, голодное, но сдержанное. Внимательное. — Птичка, — сказал он совсем тихо, так, что Хенджин прочитал это скорее по губам, чем услышал. — Ты знаешь, что ты сейчас сделал? Хенджин знал. Стыд обжёг внутренности, но хвост не складывался. Хвост стоял стеной радужных перьев, и каждое из них кричало, молило, звало. Да. Знал. И всё равно сделал. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, слова крутились на языке, но губы не слушались. Что сказать? Извиниться, оправдаться, прогнать? Вместо слов получился только прерывистый выдох, и воздух из его лёгких пах феромонами и фиалками так сильно, что даже у Феликса перехватило дыхание. Альфа сделал шаг вперёд. Один шаг. Половина шага. Его кроссовок ступил на порог, ещё не в квартиру, но уже заходя на чужую территорию. Территорию, пропахшую омегой насквозь. — Если ты сейчас скажешь «нет», — его низкий голос вибрировал, как струна, — я уйду. Забуду. Не вернусь. Но если ты не скажешь... — Не скажу что? — выдохнул Хенджин, и голос его сломался на середине. — Не скажешь «нет». Тишина повисла между ними, наполненная запахом ежевики и фиалок, стуком двух сердец. Свет в коридоре мигнул, будто тоже не выдерживал напряжения. Хвост Хенджина всё ещё был распущен. Феликс всё ещё смотрел в его глаза, на родинку под глазом, на пухлые губы, которые омега прикусил до белизны. — Ты сказал, что проводишь меня только до двери, — наконец выдавил Хенджин. — Я соврал, — без тени смущения ответил Феликс. И сделал ещё один шаг. Теперь он стоял на пороге. Не в квартире, но уже и не снаружи. Один шаг отделял его от фиалкового рая, и этот шаг должен был сделать Хенджин — молчаливым приглашением, движением тела, поворотом плеча. Или сейчас. Или никогда. Дверь в квартиру оставалась открытой, и где-то в глубине коридора, на лестничной клетке, хлопнула чужая дверь — кто-то возвращался домой, нарушая гипнотическую тишину. Феликс не обернулся на звук. Он смотрел только на Хенджина. Тот медленно, очень медленно, отнял руку от дверного косяка. Дверь закрылась с глухим щелчком, негромким, но окончательным, как приговор, отсекая мир снаружи. Звук замка, вставшего на место, прокатился по прихожей и ударился в стену фиалкового запаха, который теперь казался почти осязаемым, плотным, как шёлк. В тишине прихожей этот звук прозвучал как выстрел, окончательный, необратимый. Хенджин почувствовал, как его сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Фиалковый запах стал таким густым, что воздух можно было резать ножом. Феликс не двигался. Стоял, прижимаясь спиной к двери, и его жёлтые глаза почти полностью почернели от расширенных зрачков. Леопардовые уши прижались к голове, в жесте одновременно покорном и напряжённом. Хвост замер в неподвижности, только самый кончик вздрагивал, как натянутая тетива. — Ты уверен? — спросил он, и в его низком голосе не было прежней наглости. Только вопрос. Только последняя возможность отступить. Хенджин смотрел на него, на белые волосы, упавшие на веснушчатое лицо, на медовую кожу, на кукольные черты, которые совершенно не вязались с этим опасным, хищным телом. Сердце колотилось где-то в клетке рёбер. Хвост стоял всё ещё распущенным веером, занимая полкоридора. — Нет, — выдохнул он. Феликс замер. — Не уверен, — поправился Хенджин, потому что отказ был бы неправдой, но отвечать безоговорочным согласием было слишком страшно. — Я не знаю... Он не договорил. Потому что Феликс сорвался с места. Один прыжок, бесшумный, быстрый и по-кошачьи грациозный, и вот уже спина Хенджина ударилась о стену прихожей. Омега не успел сделать и шага. Не успел включить свет, не успел сказать ни слова, не успел даже понять, что происходит. Всё, что он успел, так это ощутить, как пространство за спиной сжалось, и горячая ладонь легла на затылок, пальцы запутались в тёмных волосах. Запах ежевики ударил в нос, пьяный и терпкий, и Хван зажмурился, потому что смотреть в эти голодные жёлтые глаза было невыносимо. — Открой глаза, — приказал Феликс. Но это не было приказом, это было просьбой, спрятанной под маской команды. Его тембр выдавал ту властную ноту, с которой альфа мог подействовать на кого угодно, но в то же время нес в себе нежность. — Пожалуйста, птичка. Посмотри на меня. Хенджин открыл. И Феликс поцеловал его. Впился в губы жадно, голодно, будто человек, который шёл по пустыне и наконец нашёл воду. Просто накрыл его губы своими с настойчивым давлением, словно всю дорогу от квартиры Минхо он сдерживался, и теперь плотина рухнула. В этом поцелуе не было робости, не было осторожности или тревоги. Была ежевика, терпкая и пьянящая, был жар, от которого у Хенджина подкосились колени, был язык, скользнувший по нижней губе, требуя, выпрашивая, беря. Его хвост обвил ногу омеги, горячий и живой, и этот контакт через джинсы казался неприличнее всего, что происходило сейчас с их губами. Омега замер на секунду, не в силах пошевелиться, не в силах дышать, не в силах думать. Губы Феликса были мягкими, совсем не такими, как можно было ожидать от хищника, но напор был звериным. Леопард не спрашивал разрешения, он присваивал. А потом тело Хенджина вспомнило, как отвечать. Это вышло само собой. Руки поднялись и обвили шею Феликса, пальцы запутались в белых, чуть влажных волосах. Губы приоткрылись навстречу, впуская чужой язык, и вкус ежевики заполнил всё. Он пропитал каждый сантиметр рта, каждую клеточку тела. Хенджин застонал коротко, сдавленно, и сам испугался этого звука. Феликс зарычал в ответ. Негромко, на грани слышимости, с вибрацией, которую Хенджин чувствовал грудной клеткой. — Какой же ты, — прошептал альфа, отрываясь от его губ на секунду, чтобы перевести дыхание, — какой же ты... Он не закончил. Вместо этого впился снова. Он целовал везде, куда мог дотянуться. В уголок губ, в щёку, в линию челюсти, спускаясь ниже, к шее, где пульсировала тонкая кожа. Хенджин запрокинул голову, ударившись затылком о стену, и его предательский, невозможный хвост задрожал мелкой дрожью, распускаясь ещё шире, ещё красивее, ещё откровеннее. Перья касались стен коридора, шуршали, как шёлк, и в этом шуршании было что-то древнее, брачное. — Твой хвост... — выдохнул Феликс, отрываясь от его губ на долю секунды. Глаза его потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. Голос сел до хрипоты. — Он дрожит. Ты дрожишь. — Это ты виноват, — прошептал Хенджин, и сам не узнал свой голос, таким низким, тягучим, чуждым он стал, исходящий из глубины. Феликс усмехнулся криво, жадно, совсем не кукольно и снова накрыл его губы своими. Теперь медленнее. Глубже. Так, будто пробовал на вкус, запоминал, растягивал удовольствие. Рука с талии скользнула ниже по спине, туда, где хвост соединялся с позвоночником. Хенджин вздрогнул всем телом и невольно прогнулся. Это место было чувствительным. Даже слишком чувствительным, почти запретным. Его хвост дёрнулся, перья распушились ещё шире, заслоняя их обоих радужным облаком. — Чувствительный, — заметил Феликс тихо, почти с удивлением. Его пальцы легко, едва касаясь, прошлись по основанию хвоста, и Хенджин коротко, сдавленно застонал, тут же закусив губу, испугавшись собственной смелости. Но Феликса это не испугало. Наоборот, его хвост сильнее сжался на ноге омеги, а вторая рука легла на щёку Хенджина, большой палец провёл по родинке под глазом. — Ты даже не представляешь, как давно я хотел коснуться этого места, — сказал альфа, и в его низком голосе не было ни капли лжи. — С первой секунды, как увидел... — Ты слишком много себе позволяешь, — выдохнул Хенджин, но в этом выдохе не было упрёка, только довольство, граничащее с отчаянием. Феликс усмехнулся той самой наглой, кошачьей усмешкой и провёл носом по шее Хенджина, втягивая запах. Леопардовые уши трепетали, касаясь кожи, а хвост наконец пришёл в движение, обвил ногу омеги выше колена, притягивая ближе. — Я только начал, птичка, — сказал он низко, мурлычаще. — Ты даже не представляешь, на что я способен. Хенджин поверил. Потому что собственное тело говорило ему то же самое, на что способен он сам, когда альфа с ежевичным запахом смотрит на него так, будто павлиньи перья — единственное, ради чего стоит жить. Его хвост под таким вниманием трепетал и переливался индиго. — Видишь? — Феликс отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Хенджина, его родинку под глазом, полуприкрытые веки. — Твой хвост не врёт. В отличие от тебя. — Я не вру, — выдохнул Хенджин, но голос дрожал, и правды в нём было не больше, чем в детской отговорке. — Ты сказал, что я просто провожаю тебя до дома, — Феликс провёл большим пальцем по скуле омеги, задержался на родинке, обвёл её круговым движением. — Ты сказал, что не хочешь. Твой хвост говорит другое. — Мой хвост... — Хенджин сглотнул, чувствуя, как перья касаются стен прихожей, как они раскрываются шире, шире, будто пытаются заполнить собой всё пространство. — Мой хвост — это не я. — Это ты, — Феликс наклонился и провёл носом по шее Хенджина, вжимаясь в место под челюстью, где запах был самым сильным. — Самый честный кусочек тебя. И он зовёт меня. Он просит меня. Он поцеловал шею нежно, почти благоговейно, и Хенджина пронзило током от затылка до копчика. Пальцы вцепились в куртку Феликса, комкая ткань, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда. — Ты... — начал Хенджин и замолчал, потому что Феликс прикусил кожу на изгибе шеи легонько, не больно, но достаточно, чтобы оставить след. — Я что? — мурлыкнул альфа, и в его голосе не было ни капли сомнения. Только уверенность хищника, который знает, что добыча уже не убежит. — Ты слишком быстрый, — прошептал Хенджин, и это была не жалоба. Констатация факта. Удивление. — Мы знакомы четыре часа. — А ты влюбляешься четыре года, да? — Феликс поднял голову, и в его кукольном лице вдруг проступило что-то уязвимое. – Готов подождать, если ради этого придется всё время находиться с тобой рядом. — Феликс, — позвал Хван, и это имя прозвучало как молитва. — Что, птичка? — Прекрати говорить. И потянул его за волосы на себя, в новый поцелуй уже не заторможенный, не робкий, а почти такой же голодный, как у альфы. Он устал ждать. Он ждал слишком долго. И слишком долго хотел. Феликс зарычал громче, явственнее и одним движением подхватил Хенджина под бёдра, заставляя того обхватить ногами талию. Омега не сопротивлялся. Его хвост волочился по полу широким шлейфом радужных перьев, и в этой картине было что-то нечеловечески прекрасное — павлин в лапах леопарда, сдавшийся не насилию, а желанию. — Где спальня? — выдохнул Феликс, не разрывая поцелуя. — Там, — Хенджин махнул рукой куда-то в темноту коридора. — Вторая дверь... Феликс понёс его. Бесшумно. Быстро. Хвост леопарда тянулся за ними длинной полосатой тенью, а хвост павлина всё ещё сиял, всё ещё трепетал, всё ещё кричал о том, о чём Хенджин никогда не решился бы сказать словами. Да. Да. Да. И когда дверь спальни открылась, впуская их в темноту, пахнущую сухими фиалками и свежим бельём, Хенджин понял, что обратного пути нет. Спальня встретила их полумраком. Уличный свет пробивался сквозь тонкие шторы, рисуя на полу серебристые полосы. Пахло здесь фиалками, но теперь к этому запаху примешивалось что-то новое, влажное, живое. Хенджин не успел осмотреться, потому что Феликс нёс его не останавливаясь, и мир за спиной расплывался в кружении теней. — Твоя кровать? — спросил альфа, уже угадывая направление. — Да, но... — Отлично. Феликс опустил его на покрывало, сам нависая сверху, и Хенджин увидел, как куртка летит куда-то в угол, за ней — футболка, открывая широкие плечи и медовую кожу, покрытую редкими веснушками даже там, на груди. Леопардовый хвост метался за спиной, выдавая нетерпение. — Ты быстро раздеваешься, — выдохнул Хенджин, чувствуя, как ладони альфы уже скользят под его свитер. — Я кошка, — усмехнулся Феликс, и в этой усмешке не было ничего кошачьего, только хищное, только голодное. — Мы быстрые. Когда хотим. А я хочу. Очень хочу. Одной рукой он придерживал Хенджина за затылок, другой шарил по карману джинсов, выуживая телефон. Он делал это, не отрываясь от поцелуев, вжимая омегу в прохладную простыню, пока пальцы набирали сообщение вслепую. — Что ты делаешь? — простонал Хенджин в его губы. — Пишу Минхо, — Феликс отстранился ровно настолько, чтобы увидеть экран. Отблеск света упал на его лицо, и Хенджин заметил, как дрожат ресницы. Это была единственная трещина в этой маске уверенного хищника, выдававшая его волнение. — Чтобы не волновался. И чтобы не приехал. И чтобы отъеб... в общем, чтобы не мешал. Он ткнул в экран и отбросил телефон куда-то в сторону. Тот глухо стукнулся о ковёр и затих. — Готов, птичка? — спросил Феликс, нависая сверху. Хенджин не успел ответить. Потому что в следующую секунду альфа придавил его к кровати всем телом — тяжёлый, тёплый, пахнущий ежевикой и чем-то ещё, чем-то звериным, первобытным. Руки скользнули под свитер Хенджина, оглаживая бока, поднимаясь выше, к груди, и омега выгнулся, ловя ртом воздух. Ли стянул свитер через голову Хенджина, и тот пискнул от неожиданности, потому что ткань зацепилась за павлиний хвост. Но Феликс уже разобрался, ловко, почти нежно, освобождая каждое перо. — Ты красивый, — сказал он просто, без подколов, без усмешки. — Очень. И впился в губы снова. Хенджин тонул. Каждый поцелуй оставлял после себя огненный след — на губах, на шее, на ключицах. Пальцы Феликса блуждали по его телу, как по карте, которую он учил всю жизнь, а хвост леопарда лениво скользил по босым ногам омеги, поднимаясь всё выше. Хенджин не успел ответить, потому что Феликс снова накрыл его губы своими жарко, требовательно, не оставляя пространства для слов. Тяжёлое тело альфы придавило его к кровати, и это было странно — быть пойманным, быть накрытым, быть снизу, но странно-хорошо. Хенджин чувствовал каждую мышцу сквозь ткань джинсов, чувствовал, как колено Феликса раздвигает его бёдра, чувствовал, что сам уже не может дышать ровно. И в этот момент зазвонил телефон. Громко. Навязчиво. Со всей дурацкой настойчивостью, на которую способны только смартфоны в самый неподходящий момент. — Не бери, — выдохнул Феликс в его губы. — А вдруг что-то важное... — Нет ничего, что может быть важнее этого... Но телефон продолжал звонить. Хенджин, извернувшись, дотянулся до тумбочки и схватил гаджет. На экране высветилось:

Минхо-хён

— Это он, — сказал Хенджин, и голос его прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Минхо? — Хенджин, — в трубке был знакомый низкий голос, чуть напряжённый. — Ты в порядке? — Я... да. Всё нормально... — Ты говоришь странно... — Просто уст... устал... Вечер был долгий. Феликс, который всё это время не двигался, прижавшись лицом к его шее, вдруг поцеловал кожу под ухом медленно, с намёком. Хенджин закусил губу, чтобы не издать ни звука. — Феликс написал, что остаётся у тебя, — продолжал Минхо, и в его голосе слышалась настороженность старшего альфы. — С твоего согласия? — Да, — выдохнул Хенджин, чувствуя, как язык Феликса проводит влажную дорожку по его шее. — С моего. — Хенджин... — Правда, хён. Всё хорошо. Он просто... мы просто пьём чай. Уже поздно. Не хочу, чтобы он шёл один. Тем более вы там с Чонином... — Ты уверен? — Уверен. Спокойной ночи. Хенджин нажал отбой и отбросил телефон на кровать. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. И всё тело, от кончиков пальцев до последнего пера на хвосте, дрожало от напряжения. Феликс поднял голову, заглядывая ему в глаза. Его зрачки влажные, дикие, невозможные, светились в полутьме непреодолимой страстностью. — Чай пьём, — повторил он низко, и хвост его дёрнулся в сторону. — Птичка, ты ужасно врёшь. — Зато он поверил. — Он не поверил. Он же не дурак. — Тогда зачем... — Затем, что он доверяет тебе, — Феликс наклонился, коснулся носом его носа, губами — губ. — И мне. Пока что... Этот поцелуй был другим не жадным, не голодным, а долгим, исследующим. Феликс целовал его так, будто запоминал наизусть, будто боялся забыть. Руки Хенджина сами скользнули ему на спину, пальцы вцепились в горячую кожу, ногтями царапая лопатки. Альфа зарычал в поцелуй, и Хенджин почувствовал этот рык в каждой клеточке от губ до кончиков пальцев ног. — Ты сам не понимаешь, что делаешь, — прошептал Феликс, отрываясь, чтобы перевести дыхание. — Каждый твой звук... каждый вздох... — Тогда объясни мне, — выдохнул Хенджин, и в его голосе не было стыда, только жар и то самое незнакомое, граничащее с жаждой желание, что проснулось в прихожей, когда хвост распустился впервые. Феликс скользнул рукой по его животу, задержался на поясе джинс. Кончики пальцев касались кожи там, где ткань заканчивалась. — Можно? — спросил он, и это было так неожиданно, что Хенджин чуть не рассмеялся. — Ты спрашиваешь сейчас? — Я всегда спрашиваю. Просто не всегда вслух. Хенджин кивнул коротко, нервно, нетерпеливо. Феликс стянул штаны. И замер. Между ног у Хенджина было влажно. Так влажно, что ткань белья промокла насквозь, прилипла к коже, выдавая всё без слов. Фиалковый запах ударил с новой силой. Сладкий, тягучий, почти приторный он струился вокруг и хвост подобно вееру разгонял его, заставляя ноздри альфы пропитаться феромонами омеги изнутри. — Омега, — выдохнул Феликс, и в этом одном слове было всё, от простого удивления до завороженного восхищения и зверского голода. Уши его прижались к голове, хвост обвил ногу Хенджина, притягивая ближе. — Птичка, да ты весь течешь. Для меня. Хенджин закрыл лицо руками. — Не смотри, — прошептал он умоляюще. — Пожалуйста, не смотри. Феликс осторожно отнял его ладони, целуя каждую. Потом запястья. А следом и сгиб локтя. — Я буду смотреть, — сказал он низко, мурлычаще. — Ты прекрасен. Ты сейчас пахнешь так, что я с ума схожу. И я никуда не уйду, пока ты не скажешь, что всё. Хенджин всхлипнул, то ли от стыда, то ли от облегчения, он не понял. И потянул Феликса на себя, в новый поцелуй, в новый круг этого липкого, жаркого, невыносимого сна наяву. Хвост распустился веером, застилая постель под Хваном, словно море синего и зелёного. Золотые глазки перьев были направлены на Феликса. Каждое из них трепетало, каждое звало его, манило, гипнотизировало и притягивало. Каждое заставляло его смотреть. И хотеть. Хотеть так сильно, что в этой тесноте перьев и шёлка, запахов и дыхания, мир снаружи просто переставал существовать. Феликс смотрел на него так, будто видел впервые. Его зрачки расширились до предела, в них отражался серебристый свет из окна и дрожащие перья павлиньего хвоста. Руки альфы скользнули ниже от живота к бёдрам, от бёдер к самому сокровенному месту, и Хенджин выгнулся навстречу, не в силах сдержать тихий стон. — Тише, птичка, — Феликс накрыл его губы поцелуем, заглушая звук. — Это только начало. Теплые пальцы, чуть шершавые от кошачьих подушечек коснулись влажной ткани, и Хенджин замер. Один палец скользнул под резинку белья и меж ягодиц, а после внутрь, за ним второй, и омега вцепился в простыни, чувствуя, как комната плывёт перед глазами. — Смотри на меня, — приказал Феликс низким, вибрирующим голосом. — Не закрывай глаза. Хенджин послушался. Он сам не знал почему так происходит. Феликс не использовал свой альфа-голос, но омеге всё равно хотелось подчиняться. Сквозь пелену возбуждения он видел веснушки на медовых скулах, белую чёлку, упавшую на лоб, уши, которые дёргались в такт каждому его всхлипу. Видел, как Феликс прикусил нижнюю губу, и это было так горячо, что у Хенджина перехватило дыхание. — Ещё, — прошептал он. — Пожалуйста, ещё... — Ещё так? — Феликс добавил третий палец, и Хенджин застонал громче, чем планировал. — Или как-то иначе? — Не знаю... Я не знаю... — А я знаю. Альфа убрал пальцы. Хенджин жалобно всхлипнул от пустоты, но Феликс уже сполз с кровати, нащупывая что-то на полу в куче сброшенной одежды. — Что ты делаешь? — слезливо спросил омега, хныча и приподнимаясь на локтях. — Ищу. — Что? Феликс выпрямился, и в его руке блеснул маленький квадратный пакетик. Презерватив. Хенджин не спросил, откуда он взялся, потому что прямо сейчас для него это не имело значения. — Ты подготовился, — усмехнулся он, и в голосе проскользнула нотка удивления. — Я не готовился, — Феликс разорвал упаковку зубами одним резким, хищным движением, от которого у Хенджина пересохло во рту. — Просто таскаю с собой. На всякий случай. — На всякий случай? — На случай, если ты пригласишь меня остаться «на чай». Феликс наклонился, накрывая его своим горячим, тяжёлым, пахнущим ежевикой и потом телом. Одной рукой он придерживал себя, второй — сжимал бедро Хенджина, разводя ноги шире. — Смотри, — сказал он снова, и в его низком голосе звучало что-то древнее, дочеловеческое. — Смотри, кто тебя берёт. И медленно толкнулся внутрь. Хенджин вскрикнул от полноты, от того, как мир схлопнулся до одной точки их соприкосновения. Феликс был большим, таким, что внутри всё растягивалось, принимая, подстраиваясь, и это было тягуче и сладко одновременно. — Тш-ш-ш, — альфа коснулся губами его лба, его закрытых глаз, его щек поочередно. — Потерпи, птичка. Сейчас станет проще. Он замер на несколько секунд, давая Хенджину привыкнуть, но дыхание его было сбивчивым, а хвост бил по кровати с такой силой, что скрипели пружины матраса. — Можешь? — спросил он тихо. Хенджин кивнул, не в силах говорить. Внутри было слишком много. Слишком сильно. Слишком ярко. Было слишком, но в то же время хотелось ещё и ещё. Феликс начал двигаться. Сначала медленно, как будто сдерживался, проверял границы и позволял привыкнуть и освоиться. Но через минуту терпение кончилось. Инстинкты взяли верх. Его движения стали жёсткими, властными, почти звериными. Он вклокачивался в омегу глубокими толчками, от которых кровать ударялась о стену, а в глазах темнело. — Ты... чёрт, — выдохнул Феликс, и его голос сорвался на рык. — Ты такой тугой. Такой горячий. Такой мокрый. Такой мой. Весь мой. Он вцепился пальцами в бёдра омеги, наверняка оставляя синяки, и ускорился. Леопардовые уши прижались к голове, хвост обвил ногу Хенджина, притягивая ещё ближе, словно ещё один крюк, объединяющий их. Хенджин не узнавал себя. Он кричал громко, не стесняясь, потому что соседи были далеко, а стыд сгорел вместе с первым поцелуем. Пальцы царапали спину Феликса, ноги обвивали его талию, фиалковый запах смешивался с ежевичным в один тягучий, пьяный коктейль. — Сильнее, — шептал он сбивчиво, опаляя горячным влажным дыханием чужое лицо. — Пожалуйста, сильнее. Феликс слушался. Он действовал на инстинктах, как настоящий хищник, загнавший добычу. Доминировал. Брал. Но в каждом его движении было не насилие, а что-то другое. Одержимость, восхищение, поклонение, жажда, которую невозможно утолить. — Ты не представляешь, — выдохнул он, вжимая Хенджина в матрас своим весом, — как долго я этого хотел... — Мы знакомы всего несколько часов, — простонал омега в ответ, и из глаз покатились слёзы. От перегрузки, от удовольствия, от трепетной нежности этого признания, от всего сразу. — Неважно, — Феликс слизал эти слёзы, солёные и горячие, проводя по чужим щекам шершавым языком. — В момент, когда ты распустил хвост, я понял... Всё понял. Хенджин потянул его за волосы, впиваясь в губы, и они целовались так же жадно, как занимались любовью. Без осторожности, на грани безумия. Павлиний хвост раскрылся под ними шатром изумрудных и золотых глазков. — Феликс... — позвал Хенджин, чувствуя, как внутри нарастает что-то невыносимое. — Знаю, — ответил альфа, ускоряясь ещё сильнее. — Я тоже... И когда Хенджин кончил с криком, с дрожью, с взметнувшимся дыбом хвостом, который затрепетал мелкой вибрацией, Феликс последовал за ним, зарываясь лицом в его шею и кусая кожу там, где бился пульс. Они лежали в темноте. Тяжело дышали. Пахли друг другом. Хвост леопарда лениво скользил по мокрой от пота спине павлина, и Хенджин думал о том, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после». И в этом новом мире было страшно и правильно одновременно. — Ты в порядке? — тихо спросил Феликс, поднимая голову. Веснушки на его лице казались звёздами в полумраке. — Не знаю, — честно ответил Хенджин. — Но мне хорошо. Очень... — Мне тоже, — Феликс улыбнулся по-настоящему довольно, без клыкастого оскала, без наглости. — Моя птичка. — Я не твоя птичка. — Посмотрим, — ответил альфа и уткнулся носом в его макушку. — Это мы ещё посмотрим.