Легенда о пропавшем капитане Барнабасе Прайсе

Легенда о пропавшем капитане Барнабасе Прайсе/The Legend of the Lost Captain Barnabas Price        Страницы истории удалого пиратства не скрывали имена легенд индустрии: прозвища сильных грозных и высоких морских мужей передавались из уст в уста, пересекали острова и континенты быстрее, чем чертова оспа и другая зараза пожирала целые поселения. Всегда найдется тот, кто захочет протянуть руку грозе океанов и государственных судов, узреть героя из рассказов, может, коснуться истории, которая всегда останется чем-то недостижимым. В черноте бороды, рядом с крошками от черствых сухарей и под липким пятном от рома, пряталось всё то, что будоражило сознание и воображение простых смертных: от мало до велика, от бедняков до высоких особ. Имя Барнабаса Прайса кололо, словно еще не обточенный соленой водой камень, а его вид, от маленькой свежей царапины до глубокой отметины от плеча до плеча, заставлял слушателей и вопросителей думать дважды перед тем, как что-то сказать. Команда под руководством Прайса сияла своеобразным блеском, словно кипящая смола или раскаленная магма, смешавшаяся с водами северных и южных морей и притягивающая к себе на самое дно. Золотое время - его важность понимал каждый, но далеко не все были готовы принять его переходность и мимолетность. - Ты уже бессмертен, - Слова, слетавшие с губ якорем в абиссаль, хранили в себе нежное женское беспокойство, - Тебя знают от Сокотры до Ямайки, - Черные волосы, отдающие ромом и табаком, распластались на широкой груди, разбавляя обилие шрамов и пестроту синяков на ней. Короткие ногти выводили на животе незнакомые узоры, не оставляя за собой никакого следа, - Но тебе надо больше, больше, больше... - Бояться - это не уважать, - Голос, который вызвал бы лавину на северных землях, волны-убийцы на Юге или пришествие Христа в Иудее, - Бояться - это про ожидание. Они пьют за меня за своими столами, надеясь, что я прохожу мимо. Ставят свои палатки ближе к бухте, когда видят мои флаги у причала. Любовь моя, думаешь, самое время остановиться? Я знаю, что хочу. Я вижу. Я чувствую, что я почти коснулся этого, сделал шаг вперёд.       Женский вздох, такой же тяжелый, как и руки пирата, лежащие на её мягком плече и простыне. Не хотелось ей открывать глаз, - но она знала, что ей надо было его увидеть. Разглядеть его силуэт в темноте ночи, а не в лучах рассвета. Не хотелось ей и верить в то, что она снова отпускает его далеко от себя в неизвестном направлении с печальной целью, итог которой был, как казалось, самым настоящим концом. А она ничего не могла делать, слова, словно морская пена, разбивались о скалы. - Мой капитан... снова покидает меня, - Сравнимые с красотой ночи глаза всё же приоткрылись, пытаясь вырвать грубое лицо из объятий густой черноты. - Хороший пират не оставит своё главное сокровище на произвол судьбы, - Хрипота голоса держалась, но его громоздкость рассеялась в окружающем дом тумане, - Твой капитан - хороший пират. Ты сама это говоришь. Спроси любого доходягу на улицах, или хоть чуть-чуть знающего богатея с кожаным кошельком. - Но ты оставляешь. - Не мучай меня. Не заставляй говорить то, на что я не смогу ответить. Шум волн прервал поток мыслей, а шершавые подушки пальцев, царапающие кожу женских бёдер, заставили замолчать и спрятать все свои надежды и мольбы там же, где остались слезные и громкие сцены из прошлого. Крики, прошения, истерики, - ни один капитан, каким бы стойким он ни был, не мог вытерпеть страдания своей любимой, верной ждущей его в дали. - Не надо, - Последняя попытка призвать Прайса к мысли, разумности. Попытка, потерявшая своё значение ещё на первой произнесенной букве, как и миллионы других обрывков таких же просьб. Глупость - слишком тяжелое слово. Но Надежда... Несмотря на это, что-то, однако, отличало эту попытку от всех остальных: то, что эта просьба была последней. Корабль отошел от причала Нассау, лихой пиратской столицы, под восхищенные и одновременно с этим напуганные взгляды зевак и других команд, но только одни очи держались за корабль до самого горизонта дольше всех остальных, продолжали искать его даже тогда, когда судно давно растворилось в синеве.       

***

А потом море забрало его на совсем. Ему понадобилось три года. Прайс обогнул мыс Горн, потерял там полкоманды и зубы - их выбили льды, когда он цеплялся за мачту во время недельного шторма. Он доплыл до Тихого океана, поднялся до севера, потом опустился к экватору, оставил за своими плечами Атлантический океан и потерялся на границах Индийского, где на рифах, которые не были отмечены ни на одной карте, наконец-то нашел хоть какой-то намек на то, что его идея, вера в которую держалась лишь на его гордости, не пустая бутылка в сыпучих песках. На рифах он нашел ведьму, дом которой одной частью уходил под воду, но, почему-то, совершенно не гнил. За пару монет команда получила от местных пару слов о ней и о том, кто она такая и как с ней надо говорить. Шивани, как по-простому называли её земляки, не терпела воровства, разрушения и кровь рыб, добытую чужими руками. - Капитан… долго плыл. Ожидала команду побольше, раза в два, - Голос ведьмы был сроднён ударам ракушек друг об друга, а жесты её гибкими, словно извилистая мурена готовилась напасть, а не начать разговор. - Путь к вам, Шивани, был не простой. Моя команда не забудет тех, на чьих костях построена дорога к вашим рифам, - В высоких сапогах булькала соленая вода, в бороде пробились седые волосы, больше напоминающие выгоревший на солнце участок старой шляпы. За спиной шёпот команды в унисон с дышащими волнами. Царапины щипали и болели от соленой воды и солнца, а пронзительный взгляд женщины словно прижигал их кипящим маслом или раскаленным железом. - Чего ты хочешь, Прайс? Разве я что-то могу дать тебе и твоей команде? - Чтобы мой корабль никогда не потонул. Чтобы ядро артиллерийских пушек не мог пробить не мою палубу, ни мачту. Чтоб моя команда не страшилась перед шквалом пуль. Чтобы курс наш был точен, а волны перед расступались, пропуская вперёд, - Вскинув руками, пират ухмыльнулся, - Хорошая просьба. А кто ж не хочет? - За хорошую просьбу - хорошая цена, Барнабас, - Едкая улыбка напомнила пирату удар тупого ножа в затылок. Костлявый палец с длинным ногтем подозвал Прайса к себе. Только капитана, давая понять команде, что они должны подождать у рифа. Капитанская отмашка дала удалым морским псам вздохнуть, отступить назад и держаться на расстоянии, будучи уверенными в своем лидере, несмотря ни на что. Шепот начался после хлопка дверью, "украшенной" китовыми позвонками, но гул голосов был слышен Прайсу ровно также, как команде был понятен разговор их капитана с чудачкой, то есть - никак. - Сердце боцмана, - Сопровождающая скрип двери фраза колдуньи, которая обезоружила капитана. Глаза его выражали непонимание, которое он уверенно пытался скрыть. Губы на пару секунд онемели, не готовые произнести и слова, - Сердце боцмана, и корабль никогда не потонет, ядро артиллерийских пушек не пробьёт ни твою палубу, ни мачту. Команда не будет страшиться перед шквалом пуль. Курс был точен, а волны впереди будут расступаться, пропуская вперёд. - Если откажусь? - То зря плыл. Но ты вернешься через 3 года, а цены будут другими.       Капитан ещё не понял, но именно с первого взгляда ведьмы на него он и его команда пропали со всех карт мира. Мира живых.

***

Боцмана звали Олли, Олли Грей. Надежный товарищ, один из самых надёжных. С Прайсом он прожег 15 лет своей жизни. Он возвращался в море, на уже ставшую родной палубу тяжелого корабля под черными флагами, даже несмотря на то, что у него всегда было место, где его ждут: на Бермудах его жена, любимая Дейзи, его Ди и их маленький сын, который родился уже после того, как Олли ушел в море. Барнабас позвал его в каюту в третью пятницу месяца, не называя причины, просто посидеть и что-то обсудить. Улыбка боцмана сияла, словно звезды в безоблачную ночь над экватором: он говорил о маленьком сыне, о письмах жены, которые он перечитывал перед сном. Даже показал корявый, но выведенный искренней любовью набросок двух лиц: женского, с намеком на кудрявые волосы, и совсем маленького, с ямочками и волнами на большой круглой голове. - Мы с женой назвали сына Барни, кэп, - Бегло объяснял пират, - В честь тебя. Жена поддержала идею, ему так идет, знаете... Как будем в краях, может, зайдешь ко мне? Подержишь на руках моего юнца. - Рад слышать, Олли. Это большая честь. Я рад, что мое имя носит сын такого отважного и надежного человека, как ты, приятель. Он перерезал горло Олли в тот момент, когда боцман наклонялся за кружкой. Прайс не хотел ждать момента для удара в спину, не хотелось позволять себе это с членом своей команды, который связал свою жизнь с его. Алая жидкость залила пол, стол: Барнабас быстро накинул стиранные тряпки на бездыханное тело. Не теряя ни секунды, капитан сам вырезал сердце товарища: большое, горячее. После того, как он его достал, оно билось в его руках около трех минут. Под взгляды понимающей всё команды, Прайс облил сердце смолой и насадил его на железный штырь, в основании носовины корабля, с изображением деревянной бабы. Как только штык прошел орган насквозь, все члены команды почувствовали что-то странное, необъяснимое чувство, какой-то мистицизм. Почувствовал каждый, но никто не обменялся этим ощущением. Ощущением того, что в этот день ушла не одна жизнь, а дюжина.       Первые три месяца казалось, что сделка удалась. Судно не брало пробоин. Прямое попадание ядром оставляло только вмятину, которая рассасывалась за ночь, как синяк на живом теле. Команда радовалась, обсуждала планы на будущее, богатство, которое ждало их всех к берегам Индии. Но знают дети с малых лет, что счастье, сотворимое горем и кровью, это ни что иное как фальшь, который ждет удобного случая, чтобы раскрыть своё истинное лицо.       Первым заметили, что доски пахнут мясом. Не гнилью - свежей вырезкой, которую только что положили на разделочную доску. Столяр сошёл с ума, когда пытался заменить прогнивший брус: под верхним слоем дерева оказалась пульсирующая жила, артерия, из которой сочилась липкая чёрная жидкость. - Это он, - сказал столяр, нервно кусая кровоточащие губы - Это Олли. Он не хочет, чтобы его вырезали. Это Олли, это Олли..., - маниакально повторял пират, роняя тупую пилу, с которой медленно стекала липкая жидкость. Через неделю столяра нашли в кубрике. Он лежал на спине, и вся его грудь была залита смолой, которая затекла в лёгкие. Он задохнулся во сне. Капитан приказал выбросить тело за борт, но смола, застывшая в лёгких, не давала ему утонуть. Труп плавал за кормой три дня, и каждую ночь поднимался к иллюминатору капитанской каюты.       Корабль перестал быть деревом, он стал живой субстанцией, организмом - тёмным, горячим, напитанным ненавистью. Доски кривились, когда на них никто не смотрел. Канаты шевелились, как кишки. А носовая фигура начала дышать.       Капитан Барнабас Прайс, в чьих жилах, по слухам моряков, текла сама соленая вода, чье сердце и голова не знали ни страха, ни трусости, проклял себя сам, в тот самый момент, когда положил сердце друга в смолу. Ведьма не лгала - корабль стал неуязвим, но он же стал клеткой. Через полгода Прайс обнаружил, что его руки покрываются смолой. Сначала - мозоли на ладонях превратились в чёрные блестящие наросты. Потом пальцы потеряли чувствительность. К концу первого года он не мог выпустить штурвал, ведь смуглая кожа приросла к дереву, давно потеряв здоровый человеческий цвет.       Он перестал есть. Перестал спать. Он стоял на мостике день и ночь, вглядываясь в туман, и его глаза затянуло тремя слоями спекшейся чёрной плёнки. Барнабас Прайс ослеп.       Но он научился видеть иначе.       Пульс. Тепло. Дрожь в животе живого человека. Он чуял страх за милю. Если команда чужого корабля паниковала, капитан вёл судно на этот запах, словно акула на кровь.       Люди, которые остались с ним, не превратились в призраков. Они превратились в «мокрый уголь». Их кожа почернела, обуглилась, но не рассыпалась. Они стали лёгкими, как пепел, и почти бесшумными. Они не разговаривали, ведь их языки не могли сдвинуться с места, ровно как и глаза, смотрящие в одно направление. Разум просыпался только тогда, когда голод пожирал их изнутри: они скрежетали челюстями, когда голодали.       Но хуже всего было то, что они помнили, кем были, ведь их души были заперты в безжизненный сосуд, из которого не было выхода. Иногда ночью из трюма доносился плач - кто-то из углей садился на корточки и раскачивался, обхватив колени. Он плакал голосом, похожим на треск дров в камине. Говорят, если долго смотреть на такого, можно увидеть, как под слоем сажи проступает лицо - старое лицо друга или брата, который поклялся умереть свободным.