Summer love rivalry

      Пекло.       Нет, не так.       Это был настоящий, мать его за ногу, раскалённая адская сковородка, куда Ким Тэхёна сослали за какие-то тяжкие кармические грехи. Июль в этом году выдался таким, будто солнце окончательно сорвалось с цепи, забило на озоновый слой и решило лично выжечь всё живое в этом крошечном курортном городке. Аномальная жара плавила асфальт, плавила мозги и, кажется, потихоньку плавила подошвы тэхёновых любимых кед.       Тэхён, студент третьего курса факультета изящных искусств, без пяти минут гениальный концептуальный художник, по крайней мере, так было написано в его заваленном дедлайнами портфолио, стоял посреди крутого подъема на гору и тяжело, со свистом дышал.       Он ненавидел гравитацию. Он ненавидел июль. И больше всего на свете он прямо сейчас ненавидел свой огромный, доверху забитый хламом чемодан. Эта пластиковая глыба мышиного цвета отказывалась сотрудничать: одно из четырёх колёсиков окончательно сдалось минут десять назад, встало поперёк и теперь издавало такой омерзительный, царапающий звук, будто Тэхён волок за собой труп киборга. Еще пара метров по этой брусчатке, и колёсико откинется в Вальхаллу, оставив Кима один на один с двадцатью килограммами багажа.       — Да пошёл ты нахер, кусок дерьма, — прошипел Тэхён, пнув чемодан. Чемодан стоически стерпел удар, лишь слегка покачнувшись на оставшихся трёх инвалидных конечностях. Тэ застонал, запрокинув голову.       Выглядел он сейчас как жертва модного приговора, который привели в исполнение прямо в сауне. На нём была пестрая гавайская рубашка, которая уже намертво прилипла к мокрой спине, дурацкая желтая панама, скрывающая катастрофу на голове, и джинсы. О, эти джинсы были его главной, фатальной ошибкой. Плотный, качественный деним, который сидел на бёдрах просто охуительно, в условиях тридцатиградусной парилки превратился в средневековое орудие пыток.       Яйца сперло так, что Тэхён всерьёз начал опасаться за свое будущее потомство. Там, внизу, образовался свой собственный тропический микроклимат, и шансы свариться вкрутую росли с каждым сделанным шагом.       В этот городок Тэхён не приезжал уже хрен знает сколько лет. В детстве это место было его личной империей: он проводил здесь каждое лето, носился по этим самым горам, сдирал коленки, жрал немытую черешню прямо с деревьев и с упоением кошмарил постояльцев дедушкиного гостевого дома. Он был местной легендой, мелким демоном, который мог подкинуть дохлую медузу в тазик для стирки или спрятать ключи от номеров. Но потом началась взрослая жизнь, поступление, универ, вечная нехватка времени, и курортный городок остался лишь теплым пятном в памяти.       До тех пор, пока дед не позвонил неделю назад. Бабушка с дедом, как оказалось, окончательно устали от суеты, перебрались в свой второй, маленький и тихий домик на другом конце города, поближе к виноградникам, а большой гостевой дом оставили тухнуть несколько лет до недавнего времени.       Точнее, дед нанял бригаду, чтобы они сделали конфетку из фасада, но внутри остался полнейший бардак, пыль и разруха. Семейный бизнес медленно шел ко дну без должного ухода, и дед слезно, насколько это слово вообще применимо к этому суровому человеку, попросил внука приехать, помочь с генеральной уборкой и, возможно, администрированием.       Тэхён согласился почти сразу. Не потому, что был образцовым внуком, а потому, что ему жизненно необходимо было сбежать.       Третий курс выжал из него все соки. Его куратор, профессор Пак, оказался форменным садистом, заставляя переделывать итоговый проект по концептуальной живописи восемь раз. Тэхён заебался так сильно, что у него дергался левый глаз, а сил не оставалось даже на базовые человеческие потребности.       Он даже до парикмахерской не дошел. Когда-то его волосы были идеального, холодного пепельного блонда, но сейчас он обленился в край. Пепел смылся в какую-то отвратительную ржавчину, а корни отросли на добрых пять сантиметров угольно-черным пятном. Под панамой скрывалось нечто среднее между немытым лисом и куском заброшенной арматуры.       — Еще чуть-чуть, Тэ, давай, — пробормотал он себе под нос, стискивая зубы и дергая ручку чемодана. — Нельзя умереть от инфаркта яичек в двадцать два года, это неконцептуально.       Парень сделал последний, отчаянный рывок, волоча за собой визжащий пластик, и, наконец, преодолел вершину подъема, остановился и стянул панаму, вытирая тыльной стороной ладони мокрый лоб и тяжело выдыхая.       Ветерок, соленый и свежий, ударил в лицо, принося запахи хвои и моря. Тэхён окинул взглядом открывшуюся панораму. Внизу, под обрывом, раскинулось бескрайнее, слепяще-синее море, искрящееся под солнцем, словно рассыпанный глиттер. По склонам гор лепились уютные домики с черепичными крышами, утопающие в густой, изумрудной зелени кипарисов и цветущих олеандров. Небо было таким чистым и высоким, что казалось нереальным, нарисованным на холсте.       — Ебануться, как красиво... — вырвалось у Тэхёна искреннее, хриплое восхищение. На секунду вся усталость, стертые ноги, спрессованные джинсами причиндалы и ублюдский чемодан отошли на второй план.       Это действительно было то самое место силы.       Он перевел взгляд правее — вот он, гостевой дом семьи Ким. Внешне дед не обманул — рабочие постарались на славу. Стены заново оштукатурены и выкрашены в теплый персиковый цвет, деревянные балконы покрыты свежим лаком, черепица блестит новенькой терракотой, а крыльцо обвивает густая, сочная лоза дикого винограда. Выглядело это очень мило, словно картинка из гребаного Пинтереста по запросу эстетики итальянского лета, хотя они находились совершенно в другой части света.       Тэхён фыркнул, глянув на свое отражение в тонированном стекле ближайшей припаркованной машины: ржавый, потный, взъерошенный.       — Ну и урод, — констатировал он без особой грусти, нахлобучил панаму обратно и двинулся к калитке.       Как только он толкнул тяжелую дубовую дверь и перешагнул порог дома, контраст между снаружи и внутри ударил по всем органам чувств. Внутри было прохладнее, но воздух стоял спертый, тяжелый, пахнущий застоявшейся пылью, старым деревом и химическими средствами. Просторный холл выглядел, словно здесь прошла локальная война: мебель сдвинута в кучу и накрыта полиэтиленом, на полу белеют следы от шпаклевки, стойка ресепшена завалена какими-то коробками и строительным мусором.       Тэхён в ахуе огляделся.       — Пиздец, и это мне убирать? Дед, ты белены объелся? — прошептал он.       Со стороны кухни, расположенной в глубине первого этажа, послышался голос. Точнее, громкое, возмущенное причитание. Тэхён навострил уши.       — Да ты чё, фраер, рамсы попутал?! Я тебе корейским языком говорю — трубы текут! Ты мне тут пургу не гони про завтра-послезавтра, я тебе эту трубу в одно место засуну и вентиль поверну, понял, нет?! — грохотал дедушка Ким, явно распекая какого-то нерадивого сантехника по телефону.       Дед у Тэхёна был личностью колоритной. В бурные девяностые он, кажется, то ли крутился в каких-то сомнительных бизнесах, то ли просто насмотрелся бандитских сериалов, но сленг из той эпохи впитался в его ДНК-код намертво. Он мог быть милейшим стариком, пекущим блинчики, но как только дело касалось бизнеса или споров — включался режим крестного отца районного масштаба.       Тэхён расплылся в широкой, хулиганской улыбке. Вся накопившаяся усталость вдруг трансформировалась в дурацкую, детскую энергию. Он бросил ручку чемодана, и тот с облегченным стуком завалился набок, набрал в грудь побольше воздуха и с диким, первобытным воплем:       — Дедуля-я-я! Ваш любимый пиздюк приехал! — ломанулся на кухню.       Влетел в дверной проем как комета, зацепив плечом косяк, и с разбегу налетел на спину невысокого, но крепкого старика в клетчатой рубашке, повиснув на нем всеми своими шестьюдесятью с чем-то килограммами измученного искусства.       Дедушка Ким, не ожидавший такой подлянки, пошатнулся, выронил телефон, из трубки которого доносилось писклявое «Алло? Господин Ким?», и рефлекторно схватился за подвернувшееся под руку полотенце, замахиваясь им, как нунчаками.       — Твою мать через коромысло! — гаркнул дед, оборачиваясь и едва не заехав Тэхёну тряпкой по лицу. — Ты чё орать-то так удумал, оглашенный?! У меня чуть мотор не стуканул! Я ж тебя сейчас этим полотенцем выпорю, как сидорову козу!       — Дед! — Тэхён отлип от его спины, радостно скалясь и поправляя съехавшую набок панаму. — Ну ты чего, не рад внуку? Я тут к тебе через тернии к звездам добирался, чуть яйца не сварил на этом серпантине, а ты драться!       Дед сурово сдвинул густые, седые брови, оглядывая Тэхёна с ног до головы. Взгляд старика задержался на потной гавайке, остановился на ржавых волосах, торчащих из-под панамы, и в глазах его мелькнуло смесь облегчения и родительского ужаса.       — Ты на кого похож, чучело? — дед ткнул пальцем ему в грудь. — Выглядишь, как будто тебя трамвай переехал, а потом сверху бомжи наблевали. Что за масть на голове? Ты ж блондином был, как Мэрилин Монро, а теперь что за ржавая кастрюля?       — Это концептуальный гранж, дед, тебе не понять современное искусство, — парировал Тэ, скидывая панаму и запуская пальцы во влажные волосы. — Я художник, я так вижу усталость от жизни.       — Я тебе дам гранж, — проворчал старик, нагибаясь за телефоном и сбрасывая вызов сантехника. — Я тебе швабру дам и ведро воды, вот твоё искусство на ближайшую неделю. Чего стоишь? Иди обниму, горе луковое.       Тэхён радостно шагнул вперед, сгребая старика в охапку. От деда пахло так же, как в детстве — хорошим табаком, одеколоном с нотками цитруса и почему-то сдобой. Домашнее тепло окутало его, заставляя мышцы наконец-то расслабиться.       — Тяжелый стал, кабанчик, — хмыкнул дед, похлопывая его по спине крепкими ладонями. — Но худой, одни кости. Тебя там в этих ваших университетах вообще не кормят? Бабка как увидит — инфаркт миокарда, вот такой рубец.       — Кормят, дед, просто знания тяжелые, калории сжигают, — отшутился Тэхён, отстраняясь. — Слушай, я видел холл. Ты решил тут декорации к фильму про апокалипсис устроить?       — Не бузи, — отмахнулся старик, подходя к холодильнику и доставая оттуда ледяную бутылку воды и кинул её внуку. Тэхён поймал на лету и присосался к горлышку, чувствуя, как живительная влага спускается по воспаленному горлу. — Работяги только вчера закончили пылить. Я тебе комнату на втором этаже, крайнюю с видом на море, прибрал немного. Белье чистое кинул, поэтому поднимай свои манатки, дуй в душ, смывай с себя эту городскую тоску, а потом спускайся, будем базар держать. У нас проблемы, Тэ.       Тэхён оторвался от бутылки, утирая губы рукавом.       — Проблемы? Сантехник не идет?       — Если бы только этот черт педальный, — дед тяжело вздохнул, опираясь руками о стол. — Сезон уже начался. Мы из-за ремонта и так проебали июнь. Бабка там рекламу в интернетах дала, так у нас с послезавтрашнего дня заезды начинаются. Три номера забронированы, а убирать некому. Тетка Марта, ну, ты помнишь её, горничная наша?       — Угу, которая мне уши крутила за лягушек в постели.       — Она самая. Радикулит её скрутил, пластом лежит. Я один этот сарай не вытяну, но это полбеды.       Тэхён напрягся. Интонация деда ему совсем не нравилась.       — А вторая половина беды?       Дед почесал затылок, отводя взгляд.       — Понимаешь, внучок... Я тут, пока ты ехал, сдал одну комнату на длительный срок, на всё лето. Парень приехал вчера. Уж больно хорошо заплатил, наличкой, без вопросов, но он, сука, странный.       — В смысле странный? — Тэхён нахмурился, перекатывая холодную бутылку в руках. — Маньяк? Наркоман? Расчленяет проституток в ванне?       — Тьфу на тебя, дурак! — сплюнул дед. — Нормальный он с виду: молодой, на байке пригнал. Но смотрит так тяжело и молчит постоянно. Волчара какой-то. Поселился в третьем номере на твоем этаже и , в общем... он тоже художник вроде как или татуировщик. Хрен его разберет, весь забитый картинками.       Тэхён закатил глаза.       — Дед, половина моего потока забита татуировками и смотрит тяжело, потому что мы не спим сутками. Это называется: творческая личность в депрессии, а не волчара. Как его хоть зовут?       Дед прищурился, вспоминая.       — Мин. Мин Юнги.       Имя ни о чем Тэхёну не сказало. Он лишь равнодушно пожал плечами. — Ну Мин и Мин, главное, чтобы не срал мимо унитаза и за жилье платил. Ладно, дед, я пополз. Если я сейчас не сниму эти джинсы, мне придется делать операцию по смене пола.       — Иди давай, жертва моды, — хмыкнул старик. — И смотри, с этим постояльцем не рамси особо. Он парень тихий, но, чую, с характером.       — Ой, да больно надо, — фыркнул Тэхён, разворачиваясь и направляясь в холл к своему многострадальному чемодану. — У меня план на лето: драить полы, жрать черешню и деградировать. Никаких социальных контактов. Я в домике.       Схватив чемодан за ручку, колесико которого издевательски хрустнуло, Тэхён потащил его по лестнице на второй этаж. Деревянные ступени знакомо поскрипывали. В доме стояла тишина, прерываемая лишь его собственным тяжелым дыханием и матом сквозь зубы на каждой ступеньке.       Поднявшись на нужный этаж, Тэ остановился в коридоре. Двери номеров были закрыты. Третий номер, где, по словам деда, обитал этот волчара, находился прямо напротив его собственной комнаты.       Тэхён скользнул взглядом по закрытой двери под номером три. Под ней не было видно света, ни звука не доносилось изнутри. «Наверное, спит или свалил на море», — подумал Ким. Ему было тотально плевать на очередного угрюмого постояльца. Ему нужен был только душ. Холодный, мать его, душ.       Он с трудом ввалился в свою комнату, с облегчением скинул панаму и начал расстегивать пуговицы на мокрой рубашке.       Впереди было целое лето: жаркое, пыльное, полное физического труда.       Сейчас главной драмой в его жизни оставались только застрявшие на вспотевших ногах джинсы, которые он стягивал с грацией бьющегося в конвульсиях тюленя.

***

      К вечеру от концептуального художника Ким Тэхёна осталась только выжатая, пропахшая хлоркой и лимонным «Мистером Пропером» тряпка. Если в аду есть отдельный котел для ленивых студентов, то он определенно выглядит как гостевой дом его деда после ремонта.       Господи, как же дед его заебал за этот вечер! Тэхён ползал на карачках, выгибался под немыслимыми углами, как сломанная кукла из фильмов ужасов, пытаясь выскрести строительную пыль из-под плинтусов, оттирал какие-то мутные пятна со стекол, таскал ведра с водой, от тяжести которых его позвоночник играл симфонию хруста. Пальцы, созданные для того, чтобы изящно держать кисть и смешивать краски на палитре, теперь сморщились от воды и воняли дешевым мылом.       А что делал дед?       Дед, сославшись на свою «охренеть какую больную ногу, которая ноет к непогоде», восседал на чудом уцелевшем от ремонта мягком стуле посреди кухни.       Какая, блять, непогода, на улице ни облачка, сука, плюс тридцать пять!       Он методично и с огромным наслаждением потягивал ледяное пиво из запотевшей стеклянной кружки и руководил процессом, как заправский прораб из девяностых.       — Ты не елозь, ты втирай! — командовал старик, смачно прихлебывая пенный напиток. — Чё ты там шваброй машешь, как балерина веером? Ты массу, массу вкладывай! Давай, фраерок, активнее шуруй, как веслом на галерах. У нас клиентура послезавтра заезжает, а у тебя тут конь не валялся!       — Дед, если я вложу еще хоть грамм массы, я продавлю пол до магмы! — огрызался Тэхён, смахивая тыльной стороной грязной ладони пот со лба, пока ржавые отросшие патлы слиплись и лезли в глаза, спина ныла так, словно по ней проехал каток, а любимые кеды, которые он так и не снял, превратились в два мокрых куска брезента. — У тебя вообще совесть есть? Эксплуатация детского труда запрещена конвенцией ООН!       — Ты мне тут по фене не ботай своими конвенциями, — усмехался дед, закидывая ту самую «больную» ногу на ногу с грацией молодого сайгака. — Я тебе крышу над головой дал? Дал. Кормить буду? Буду. Так что давай, отрабатывай пайку. Вон там, в углу, еще пятно от шпаклевки, глаза б мои его не видели.       Тэхён только скрипел зубами, мысленно представляя, как он макает деда головой в ведро с грязной водой. Но вслух ничего не говорил, продолжая остервенело драить кафель.       Спасение пришло, когда солнце начало лениво клониться к горизонту, окрашивая кухню в мягкие, золотистые тона. Дед, видимо, решив, что внук уже достаточно искупил свои грехи перед родом Кимов, милостиво взмахнул рукой:       — Шабаш, работяга, бросай свои весла. Давай руки мой, я арбуз зарезал.       Слова «я арбуз зарезал» прозвучали для Тэхёна как райская арфа. Он с протяжным стоном разогнулся, услышав, как в пояснице что-то зловеще хрустнуло, швырнул вонючую тряпку в ведро и поплелся к раковине.       Спустя пять минут он сидел за обеденным столом, чувствуя себя самым счастливым человеком на планете Земля. Перед ним лежала огромная, истекающая сладким красным соком долька сахарного арбуза. Тэхён вгрызался в ледяную мякоть с таким первобытным остервенением, будто не ел неделю. Сок тек по подбородку, капал на стол, но ему было глубоко и искренне похуй. Это был нектар богов. Это была награда за его муки.       Они сидели в относительной тишине, нарушаемой только смачным чавканьем Тэхёна и мерным гудением старого холодильника, когда дверь на кухню бесшумно приоткрылась.       Ким застыл с куском арбуза во рту, скосив глаза на вошедшего.       Тот самый постоялец из третьего номера, про которого дед говорил днем — сосед. Юнги, кажется? Тэхён сразу понял, почему дед назвал его волчарой. Парень двигался абсолютно бесшумно, словно призрак или кот. На нем были широкие черные шорты и безразмерная черная футболка, из-под которой виднелись руки, плотно забитые татуировками — какие-то змеи, абстрактные линии, черепа и мрачные цветы. Кожа у него была бледной, как у вампира, ни разу не видевшего местного южного солнца, а на лице застыло выражение глубочайшей, вселенской скорби пополам с полным равнодушием ко всему сущему.       Юнги, не сказав ни слова, даже не кивнув в знак приветствия, прошел мимо них к столешнице, достал из шкафчика банку с кофе, насыпал щедрые три ложки в кружку, залил это все кипятком из чайника и, всё так же молча, с абсолютно мертвым лицом, развернулся и поплыл обратно к выходу, держа дымящуюся кружку в татуированных пальцах. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.       Тэхён медленно прожевал арбуз, проглотил и перевел ошарашенный взгляд на деда. Дед пожал плечами, мол, я же говорил, странный тип.       — Ебать-копать... — выдавил из себя Тэхён, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Дед, ты это видел? Он че, кипяток хлебает? В июле?! На улице плюс тридцать пять в тени, у меня яйца в крутую сварились, пока я полы мыл, а этот дракула недоделанный себе горячий кофе заваривает? Он вообще человек или рептилоид на терморегуляции?       — Я те говорю, мутный пассажир, — дед откусил арбуз, выплевывая семечку прямо в тарелку. — Приехал вчера, заплатил, и сидит в номере, как сыч. Выходит только за кипятком и покурить на балкон. Молчит, как партизан на допросе.       — Да это Юнги твой — типичный нефор, — авторитетно заявил Тэхён, откидываясь на спинку стула и принимая позу эксперта.       — Кто-кто? — дед нахмурился, перестав жевать. — Нефор? Это чё за масть такая? Из блатных, что ли?       — Де-е-ед, ну какие блатные, двадцать первый век на дворе, — Тэхён снисходительно закатил глаза. — Нефор — неформал. Альтушка, дединсайд, блин. Короче, чувак, который всем своим видом показывает, как он клал огромный болт на общество. Они обычно носят черное даже в адскую жару, бьют портаки по всему телу, слушают какой-нибудь депрессивный пост-панк или жесткий рэпчик и ходят с такими лицами, будто их мама в детстве недолюбила, а потом еще и кота машиной переехало. Это у них стиль такой — эстетика тлена.       Дед переваривал информацию секунд десять, глядя на внука тяжелым, немигающим взглядом.       — Эстетика хрена, — наконец резюмировал старик. — Понторезы это, а не нефоры. В моё время таких быстро лечили — кирзачами по ребрам на танцплощадке, и сразу вся депрессия выветривалась, как бабка пошептала, а этот... тьфу. Главное, чтоб в номере не курил, а так пусть хоть смолу пьет горячую.       Тэхён хмыкнул, потянувшись за новым куском арбуза, но не успел он вонзить в него зубы, как тишину вечера разрезал звук.       Звук был низким, вибрирующим, не просто слышался, он физически ощущался ступнями через пол. Казалось, где-то неподалеку включили гигантский сабвуфер, басы от которого заставляли подрагивать посуду в шкафчиках.       — Это что за дискотека века? — Тэхён нахмурился, вскакивая со стула. Он подошел к приоткрытому окну кухни, которое выходило на соседний участок, но увидеть что-либо было физически невозможно. Там, где раньше, в его детстве, росла живая изгородь из шиповника, через которую можно было перелезть к соседям за яблоками, теперь возвышался монументальный, глухой, трехметровый забор из темно-коричневого металлопрофиля.       Тэхён встал на цыпочки, вытягивая шею, пытаясь разглядеть хоть что-то поверх этой Великой Китайской стены, но увидел только верхушки каких-то экзотических пальм в кадках и гирлянды из лампочек, натянутые между ними. А басы тем временем набирали обороты, перерастая в полноценный, ритмичный клубный бит.       — Дед, у нас землетрясение или у кого-то из соседей колонка в жопе застряла? — Тэхён обернулся к старику и тут же увидел, как лицо деда меняется. Благодушное выражение исчезло, уступив место багровой ярости. Дед с такой силой сжал в руке пустую пивную банку, что она жалобно хрустнула и сплющилась в блин.       — Это не сабвуфер, — прошипел дед, и в его голосе зазвенели нотки того самого криминального авторитета из девяностых. — Это пидоросня по соседству опять свои бесовские пляски начала.       — Чего? — Тэхён удивленно моргнул, подходя ближе к столу. — Какая пидоросня? Там же баба Суён жила, одуванчик божий, пирожки с капустой пекла.       — Померла твоя баба Суён! — рявкнул дед, в сердцах швыряя сплющенную банку в мусорное ведро и попадая точно в цель. — Два года назад померла. Наследники, стервятники хреновы, участок тут же выставили на продажу, а выкупили его... коммерсанты херовы. И знаешь, что они тут отстроили, на святой курортной земле? — дед выдержал театральную паузу, его глаза метали молнии. Тэхён затаил дыхание, ожидая услышать про бордель, подпольное казино или завод по производству паленой водки. — Сёрф-лагерь! — выплюнул старик так, будто это было самое грязное ругательство в мире.       Тэхён завис, пока в голове зашевелились шестеренки, и посмотрел на деда, а потом на окно и потом снова на деда. И вдруг из его груди вырвался смешок. Сначала тихий, похожий на хрюканье, а затем Тэхён просто согнулся пополам, заливаясь диким, истерическим смехом.       — Сёрф... лагерь?! — выдавил он сквозь слезы, держась за живот. — Пха-ха-ха! Дед, ты гонишь! Какой, в пизду, сёрф-лагерь?! Мы же на закрытом заливе! Тут волны бывают, только если мимо жирный турист на банане проедет и в воду плюхнется! Тут чтобы на доске покататься, надо чтоб тебя катер на тросе таскал, и то ты скорее об медузу убьешься! Для кого этот лагерь?!       — Да я почем знаю, для кого этот цирк шапито?! — орал дед, распаляясь все больше. Ему реакция внука явно не казалась смешной. — Для дебилов городских, которым деньги карманы жгут! Я тебе говорю, Тэ, это не лагерь, это притон! Алкаши и тунеядцы! Они доски эти свои цветастые в руках таскают, для виду, а сами только и делают, что бухают с утра до ночи, кальян свой вонючий курят, да музыкой долбят!       Тэхён, вытирая выступившие от смеха слезы, плюхнулся обратно на стул.       — Ну так а ты чего жалуешься? Тусуется молодежь, отдыхает. Тебе-то что?       — Мне-то что?! — дед вскочил, забыв про больную ногу, и начал мерить кухню шагами. — Да у меня от их бум-бум скоро штукатурка в номерах посыплется! А контингент?! Ты бы видел этих... сёрферов! Ходят тут, пидоросня, жопами своими накаченными, загорелыми светят в шортах в обтяжку! Ходят туда-сюда, туда-сюда, мышцами играют! У меня бабка как увидела один раз в щель в заборе, так ей валокордин капать пришлось!       Тэхён снова заржал в голос, представляя бабушку, падающую в обморок от вида чьих-то загорелых ягодиц.       — Дед, да ты просто завидуешь их упругим жопам, признайся, — подколол он старика, но тут же пригнулся, потому что в его сторону полетела корка от арбуза.       — Я тебе сейчас так по губам дам, щегол, забудешь, как кисточку держать! — пригрозил дед, но без злобы, скорее по инерции. Он тяжело вздохнул и оперся руками о стол. — Да если бы только жопы... У них там управляющий, главный штрих, охуевший в край, мажор столичный ходит гоголем, грудь колесом, татухи на руках, все дела. Я, как нормальный человек, пошел к ним по-соседски, рамсы раскидать, говорю: слышь, братан, сделай музыку тише, у меня люди отдыхают, пожилые.       — И что? Послал он тебя? — с интересом спросил Тэхён, подпирая щеку кулаком.       — Да если бы он сам! — дед всплеснул руками, и его лицо перекосило от возмущения и скрытой обиды. — У этого хлыща бабка есть! Она там у них то ли завхоз, то ли администратор. Так эта старая грымза на меня с метлой выскочила! Натурально! Встала перед этим бугаем, грудью его закрыла, как амбразуру, и орет: не смей моего внучека обижать, он творческая личность, бизнесмен, он людям праздник дарит! А ты, старый пердун, иди свою халупу крась и не лезь в современный бизнес!       Тэхён в этот момент не выдержал, сполз со стула на пол, содрогаясь от приступов безудержного смеха. Картина стояла перед глазами кристально ясно: его суровый дед, гроза района, который разговаривает терминами из «Бригады», получает словесных пиздюлей и чуть ли не физических лещей от какой-то боевой бабки-защитницы, отстаивающей честь своего загорелого внука-сёрфера.       — Дед... ахаха... дед, тебя... бабка с метлой построила! — хрипел Тэхён с пола, дрыгая ногой от смеха. — Господи, я хочу это видеть! Кто этот чувак, ради которого бабки в рукопашную ходят?!       — Да пошел ты, Чонгук зовут, вроде, — буркнул дед, краснея то ли от злости, то ли от смущения, и отвернулся к раковине. — Ржи-ржи. Я посмотрю, как ты запоешь, когда эти упыри сегодня ночью колонку на полную выкрутят. Они ж там, сука, до рассвета колбасятся. Никакой управы на них нет. Участковый к ним приехал один раз, так они его коктейлями напоили, он с ними в бассейне голым купался!       Тэхён, кое-как успокоившись, сел обратно на стул, утирая слезы. Басы за стеной продолжали ритмично долбить по мозгам, но теперь они не казались такими уж раздражающими, скорее, интригующими.       — Ну ладно, дед, не кипятись, — Тэхён примирительно поднял руки. — Завтра я сам схожу к ним на разведку. Посмотрим, что там за сёрф-лагерь без волн, что за накаченные жопы, и что за охуевший внучек, которого бабка грудью защищает. Я с ним концептуально поговорю на языке современного искусства.       — Смотри, чтоб тебе это искусство в одно место не плашмя не засунули вместе с твоей палитрой, — хмуро отозвался дед, доставая из холодильника еще одну банку пива. — Там парень борзый. Ему палец в рот не клади — по локоть откусит.       Тэхён самодовольно усмехнулся, глядя в окно, за которым скрывалась территория врага. Борзый, значит? Ну-ну. Он, Ким Тэхён, пережил три курса с профессором Паком, выжил после восьми правок итогового проекта и только что отмыл половину первого этажа. Какой-то там мажор-сёрфер с боевой бабушкой его точно не напугает.       — Посмотрим, дед, — протянул Тэхён, снова вгрызаясь в арбуз. — Посмотрим, у кого тут яйца крепче: у нас или у этих... покорителей луж.

***

      Это был не просто пиздец.       Это был локальный, сконцентрированный в одной точке пространства акустический апокалипсис.       Время близилось к часу ночи, но для соседнего участка время суток, законы физики и базовые принципы человеческого сострадания просто перестали существовать. Музыка долбила так, что вибрировали не только старые деревянные рамы в окнах гостевого дома Кимов, но и пломбы в зубах Тэхёна. Причем, ладно бы это был какой-нибудь качественный техно, который можно было бы концептуально осмыслить, или хотя бы старый добрый рок.       Нет! Из-за трехметрового металлопрофиля неслась отборнейшая, низкосортная, тошнотворная клубная попса, смиксованная с каким-то агрессивным восточным битом. Басы били по ушам с частотой отбойного молотка и кажется, что невидимый гигант методично бьет кувалдой прямо по тэхёновской черепной коробке.       Тэхён лежал на кровати в позе морской звезды, накрыв голову двумя подушками, но это не помогало. Матрас под ним мелко подрагивал в такт ебучему ритму. В комнате было душно, несмотря на открытое настежь окно, с которого он так и не снял москитную сетку.       Где-то на первом этаже хлопнула дверь. Потом послышались тяжелые шаги, и раздался возмущенный голос. Тэхён, кряхтя, сполз с кровати и приоткрыл дверь своей комнаты, прислушиваясь.       — ...я платил за тишину и вид на море, а не за первый ряд на фестивале сельских диджеев! — голос Юнги, того самого мрачного нефора из третьего номера, был холодным, как жидкий азот, и резал пространство. — Вы издеваетесь? У меня от этих басов чашка с тумбочки уехала!       Тэхён на цыпочках подошел к перилам и заглянул вниз. Юнги стоял в холле, скрестив на груди забитые татуировками руки. На нем была черная шелковая пижама, которая делала его похожим на гламурного дракулу на выезде. Дед, в одних семейниках и майке-алкоголичке, стоял напротив, яростно почесывая волосатую грудь.       — Слышь, мил человек, ты на меня-то батон не кроши! — возмущался дед, но в его голосе не было привычной уверенности, скорее — усталое отчаяние. — Я тут при чем? Это соседи, ироды окаянные, бесов гоняют! Я к ним ходил, участкового вызывал — всё без толку!       — Мне плевать, кто там кого гоняет, — чеканя каждое слово, процедил Юнги, его бледное лицо скривилось в гримасе искреннего страдания. — Я приехал сюда работать в тишине. Если через двадцать минут этот долбеж не прекратится, я съезжаю завтра же утром и оставлю вам такой отзыв на всех сайтах бронирования, что к вам даже бродячие собаки ночевать не зайдут. Рейтинг улетит в минус бесконечность.       Дед аж поперхнулся воздухом от такой наглости.       — Да ты... да я тебя... Ах ты ж сука, пидоры! — заорал дед, но адресовано это было явно не Юнги, а источнику шума за стеной. — Я им сейчас этот кабель топором перерублю!       Дверь третьего номера захлопнулась с такой силой, что с потолка в холле посыпалась свежая побелка. Дед, грязно выругавшись, поплелся в свою каморку за ресепшеном.       Тэхён стоял на втором этаже, и внутри него медленно, но верно закипал ядерный реактор. Сука! Да что это за блядство?! Он батрачил весь день, как проклятый, выдраил первый этаж, стер руки в кровь, а завтра с утра, в какую-то несусветную рань, должны привезти ещё и новую мебель для гостиной! Ему вставать в семь утра! Ему нужно спать!       Ким подскочил к зеркалу в своей комнате. После недавнего душа он даже не стал расчесываться. Волосы, высохнув естественным путем, превратились в нечто среднее между гнездом обезумевшей кукушки и взрывом на макаронной фабрике. Рыжие, тусклые, с отросшими черными корнями, они стояли дыбом. Тэхён злобно зашипел, схватил с тумбочки какую-то завалявшуюся канцелярскую резинку и нервно стянул всю эту мочалку на затылке в малюсенький, жалкий, торчащий вверх хвостик.       Он посмотрел на себя в зеркало. Выглядел он как урод или спившийся неудачник. На нем были огромные, растянутые серые шорты и гигантская белая футболка с пятном от отбеливателя на пузе.       — Идеально, как раз для дипломатических переговоров, — прорычал Ким и, сунув босые ноги в резиновые тапки, вихрем слетел по лестнице, с ноги открывая дверь в каморку деда. Старик сидел на кровати, обхватив голову руками.       — Всё, блять! — рявкнул Тэхён, от чего дед вздрогнул. — Я больше эту хуйню терпеть не намерен! Я иду к ним.       Дед поднял на внука мутный взгляд, окинул глазами его нелепый хвостик, шорты-парашюты и резиновые тапки и вдруг... поржал. Искренне, скрипуче засмеялся, обнажая золотую коронку.       — Иди, рэмбо комнатный, иди, — отсмеявшись, махнул рукой дед. — Покажи им там кузькину мать. Только зубы береги, они нынче дорогие. Ты там ничего не добьешься, Тэ. Там мажоры отбитые, но удачи, че. Хоть поржу завтра с твоего фингала.       — Я им эту колонку в жопу засуну и включу бас-буст, — пообещал Тэхён, разворачиваясь на пятках, и решительным шагом направился на улицу.       Ночная прохлада не принесла облегчения. Воздух был липким, тяжелым, пропитанным солью и запахом цветущей магнолии и музыкой. Блять, эта музыка! Чем ближе Тэхён подходил к соседнему участку, тем сильнее вибрировала земля.       Ворота сёрф-лагеря оказались распахнуты настежь. Никакой охраны, заходи кто хочешь, бери что хочешь. Тэхён, сжимая кулаки, шагнул на вражескую территорию и оцепенел.       Внутренний концептуальный художник, который до этого момента был в коме от усталости, вдруг приоткрыл один глаз и восхищенно присвистнул. Ебать, внутри было действительно красиво. Нет, не просто красиво — тут поработал охуенный дизайнер.       Вместо банальных бетонных дорожек — деревянные настилы, подсвеченные снизу мягким неоном. По всей территории были раскиданы стильные бунгало из темного дерева с соломенными крышами. Между пальмами висели плетеные гамаки и гирлянды из крупных желтых лампочек, создавая атмосферу дорогого балийского резорта. В центре всего этого великолепия сверкал голубой подсветкой огромный бассейн сложной формы.       — Какого хера? — пробормотал Тэхён, озираясь. — Зачем тут бассейн, если до моря идти тридцать секунд? Что за буржуйские замашки?       И главный вопрос, который бил по вискам: кто в здравом уме решил отгрохать такой дорогущий, стильный сёрф-лагерь в этом забытом богом захолустье?! Здесь же залив! Здесь море гладкое, как зеркало! Захотелось волн и понтов — вон, Пусан под боком, строили бы это говно там, среди небоскребов и туристов! Но нет, надо было припереться сюда и портить жизнь нормальным людям!       Лагерь кипел. Везде шатались люди с пластиковыми стаканчиками, из которых несло дешевым ромом и колой. Девицы в микро-шортах и купальниках визжали у бассейна, парни в расстегнутых рубашках гоготали, пытаясь строить из себя альфа-самцов. Атмосфера всеобщей, пьяной и липкой деградации.       Тэхён, маневрируя между подвыпившими телами и стараясь не наступить в лужи разлитого алкоголя, искал глазами хоть кого-то похожего на администрацию. Возле барной стойки, сколоченной из старых досок для серфинга, он заметил мужика. Это было красное, потное, пузатое нечто в гавайке, которое орало дурниной, пытаясь перекричать музыку, и размахивало руками.       «Наверное, местный массовик-затейник или алкаш-старожил», — подумал Тэхён и решительно двинулся к нему, расталкивая толпу локтями.       — Эй! — крикнул Ким, подойдя вплотную и дернув мужика за цветастый рукав. — Слышь, любезный, где здесь главный? Кто за этот пиздец с музыкой отвечает?!       Мужик медленно, как танкер, развернулся. Мутные от литров выпитого глаза с трудом сфокусировались на Тэхёне. Он оглядел тэхёнову безразмерную футболку, крошечный хвостик на макушке, миловидное, но искаженное злостью лицо, и вдруг его сальная физиономия расплылась в широченной, похотливой улыбке.       — О-о-о! — гаркнул мужик, обдавая Тэхёна перегаром, от которого могли бы завянуть цветы. — А вот и аниматорша пришла! Слышь, красавица, а че без купальника? Чего нарядилась, как монашка на картошке? А ну, давай, спляши нам хулу, покажи класс!       Тэхён моргнул несколько раз в удивлении. Мозг, истерзанный недосыпом и жарой, на секунду завис, пытаясь обработать информацию. Аниматорша? Девка?! Ему, Ким Тэхёну, обладателю одного из самых низких баритонов на курсе?!       — Какая, нахуй, аниматорша, чучело ты пузатое?! — взревел Тэхён, моментально забывая про усталость, и голос сорвался на рык. — Разуй глаза, животное! Я тебе сейчас этот стакан в глотку забью вместе с твоим чувством юмора! Главного зови, быстро, пока я вам тут всю аппаратуру в бассейн не скинул!       Мужик, явно не ожидавший такого отпора от «девки», поперхнулся и начал бычить.       — Ты че, сучка крашеная, рамсы попутала?! — он подался вперед, нависая над Тэхёном своим огромным потным животом. — Ты как со мной разговариваешь?! Я тут VIP-клиент! Я вас тут всех...       — Кого ты там всех, свинина? — Тэхён уже готов был вцепиться ему в лицо, плевать на разницу в весовых категориях. Адреналин ударил в голову, заставляя кровь кипеть.       Драки не случилось.       Из-за спины жирдяя вдруг вынырнула широкая, загорелая ладонь с длинными, изящными пальцами. Эта ладонь мертвой хваткой легла на плечо мужика и без видимых усилий, словно тот был котенком, рывком развернула его на сто восемьдесят градусов, отшвыривая в сторону. Мужик только охнул и едва не свалился в кусты. Тэхён, тяжело дыша, перевел яростный взгляд на того, кто вмешался, и завис во второй раз за этот вечер. Завис тотально и капитально.       Перед ним стоял мужик или это был гребаный античный бог, спустившийся с Олимпа чисто по приколу, чтобы потусить в сёрф-лагере.       Он был с голым торсом. И каким торсом! Идеально прорисованные кубики пресса, косые мышцы живота, уходящие под резинку черных, облегающих бордических шорт, которые, боже правый, подчеркивали такие мощные, прокачанные бедра, что у Тэхёна пересохло во рту.       Кожа незнакомца, отливающая бронзой от загара, блестела от пота и отражала неоновые блики. Правая рука, от плеча до самого запястья, была плотно забита черной, сложной татуировкой — какие-то полинезийские узоры, переплетающиеся с геометрией, смотрелись так органично, будто он с ними родился.       В левой руке этот Аполлон небрежно держал белый рупор. На шее болтался серебряный кулон. Влажные, темные волосы падали на лоб, обрамляя лицо с такими острыми скулами, что о них можно было порезаться.       «Ебать...» — пронеслось в голове Тэхёна. — «Вот это сок, просто стопроцентный, свежевыжатый сок. Выебите меня семеро, как можно быть таким красивым...»       Тэхён непроизвольно прикусил нижнюю губу, чувствуя, как злость на секунду отступает, уступая место чисто эстетическому и немного плотскому восхищению. Художник внутри него уже мысленно набрасывал эскиз углем, прорисовывая каждую венку на этом предплечье.        Магия момента длилась ровно до тех пор, пока бог не открыл рот.       — Что за кипиш? — голос был глубоким, с легкой, ленивой хрипотцой, от которой у нормальных людей мурашки бегут по спине, но интонация была такой высокомерной, брезгливой и надменной, что Тэхён мгновенно пришел в себя.       Незнакомец смерил Тэхёна тяжелым, темным взглядом и посмотрел на растоптанные тапки, на пятнистую футболку, скользнул взглядом по лицу, задерживаясь на жалком, торчащем на макушке хвостике. Тонкие губы искривились в издевательской усмешке.       — Ого, у нас сегодня день открытых дверей для городской свалки? — парень склонил голову набок, разглядывая Тэхёна, как забавное насекомое. — Ты кто такое? И почему оно орет на моих гостей?       И тут до Тэхёна дошло. Татуировки, борзость, хозяйский тон — это он, охуевший мажор, управляющий, внучек, которого грудью защищала бабка.       Вся симпатия улетучилась, сменившись жгучей, первобытной ненавистью.       — Я сосед, придурок! — выплюнул Тэхён, делая шаг вперед и задирая подбородок, чтобы смотреть этому дылде прямо в глаза. — Из гостевого дома за забором! И я пришел сказать, чтобы ты свою шарманку вырубил к херам собачьим! Время час ночи! Люди спать хотят!       Парень приподнял одну бровь, и его усмешка стала еще шире, обнажая белоснежные зубы.       — А-а-а, — протянул он, демонстративно прикладывая ладонь к груди. — Так ты тот самый полоумный внук деда-рэкетира? Понятно, семейная черта — приходить и качать права, которых у вас нет?       — Я тебе сейчас такие права накачаю, ты у меня этот рупор проглотишь! — взорвался Тэхён и ткнул пальцем в твердую грудь управляющего, отметив про себя, что она, сука, как каменная. — У меня в доме люди отдыхают! Ремонт идет! Завтра мебель привезут в семь утра! Вырубай свои басы, пока я не вызвал полицию, санэпидемстанцию и экзорциста!       Он даже не шелохнулся, лишь перехватил рупор поудобнее и смахнул каплю пота со лба. — Слушай сюда, рыжик, — голос его стал тише, но от этого еще более угрожающим. Он наклонился ближе к Тэхёну, так что тот почувствовал запах дорогого парфюма, смешанного с запахом моря. — Это частная территория. У меня вечеринка в честь открытия сезона. Люди заплатили деньги, чтобы тусоваться, и я не буду выключать музыку только потому, что какому-то невыспавшемуся чучелу в тапках завтра рано вставать мебель таскать. Купи себе беруши или валерьянки выпей.       Тэхён задохнулся от возмущения. Чучелу?!       — Ты кого чучелом назвал, стероидная макака?! — взвизгнул Ким, окончательно теряя остатки самообладания. — Ты на себя посмотри! Вырядился, как стриптизер на утреннике! Думаешь, кубики накачал, партаки набил, и всё, король мира?! Да вы тут не сёрферы, вы клоуны ряженые! Где вы тут волны нашли, дебилы?! В луже после дождя катаетесь?!       Толпа вокруг них начала замолкать. Музыка все еще долбила, но люди вокруг бассейна начали оборачиваться, привлеченные зрелищем того, как какой-то тощий парень в огромной футболке и с нелепым хвостиком на голове бесстрашно орет на их двухметрового, накаченного босса.       В глазах Чонгука мелькнула опасная искра. Усмешка пропала с его лица, скулы напряглись, а челюсть сжалась так, что желваки заходили ходуном.       — Знаешь, что, — процедил Чонгук, делая медленный, хищный шаг к Тэхёну, заставляя того инстинктивно отступить. — Я был готов сделать музыку на пару делений тише из уважения к возрасту твоего ненормального деда, но теперь, ради тебя... — Чонгук не отрывая взгляда от Тэхёна, поднял руку, пощелкал пальцами в воздухе, привлекая внимание парня за диджейским пультом, и крикнул: — Джей, выкручивай на максимум! Дай басов!       Диджей кивнул, и в следующую секунду колонки взорвались. Земля буквально затряслась под ногами. Басы ударили с такой силой, что у Тэхёна заложило уши, а внутренние органы, казалось, поменялись местами.       Чонгук склонился к самому уху Тэхёна, обдавая его горячим дыханием, и проорал сквозь грохот музыки:       — Приятных снов, принцесса! Не забудь хвостик расчесать, а то птицы совьют там гнездо!       Тэхён стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки до побеления костяшек. В глазах стояли слезы от бессильной ярости и унижения. Он смотрел в это красивое, наглое, самодовольное лицо, и знал — это война насмерть без пленных и компромиссов.       И этот Чон Чонгук еще пожалеет о том дне, когда решил открыть свой блядский лагерь по соседству с Ким Тэхёном.