Покажи мне, хён

Всё случилось в гримёрке за десять минут до выхода в зал. Чонгук дурачился — как обычно, с размаху плюхнулся на диван, где уже сидели Чимин и Тэхён, и начал тормошить старших, выкрикивая что-то про новую игру. В какой-то момент он, смеясь, ткнул Чимина пальцем в грудь, метя в район сердца — мол, «проснись, хён, ты спишь на ходу». Палец попал точно в сосок. Чимин издал сдавленный, рваный звук — что-то среднее между писком и судорожным всхлипом, — и сложился пополам, зажимая грудь ладонью. На его лице на секунду мелькнуло выражение острой, пронзительной боли, смешанной с чем-то ещё. Чем-то, от чего Чонгук осёкся на полуслове и уставился на него. — Блин, хён, прости! — он испуганно замер, отдергивая руку. — Я случайно. Ты в порядке? Чимин быстро выпрямился, нацепил свою фирменную улыбку, отмахнулся: — Всё нормально, просто ты тяжёлый, как слон, и попал прям под рёбра. Тэхён тут же переключился на обсуждение предстоящего проекта. Чонгук вымученно улыбнулся, подхватил разговор, но мысли его были далеко. Он успел заметить, как Чимин украдкой поправил футболку, поморщился и прикусил губу. Заметил, что когда попытался приобнять его в знак примирения, Чимин мягко, но решительно отстранился, не позволив ладони даже приблизиться к тому месту. И ещё — тот звук. Тихий, сдавленный, прозвучавший совсем не как реакция на удар под рёбра. Чонгук знал, как звучит боль Чимина. Этот звук был другим.

***

Интервью тянулось бесконечно долго. Чимин сидел напротив — в мягком чёрном свитере крупной вязки, который, как назло, то и дело сползал с плеча. Чонгук ловил себя на том, что смотрит на хёна дольше, чем это было бы прилично. И каждый раз, когда Чимин встречался с ним взглядом, его щёки заливались едва заметным румянцем. Он быстро отворачивался и начинал поправлять волосы или смеяться с шуток ведущего чуть громче, чем обычно. Чонгук видел это. Внутри него медленно закипала смесь любопытства, волнения и какого-то смутного, острого предчувствия. Он почти не слушал интервью. Как только менеджер объявил о завершении съёмок, Чимин первым сорвался с места и почти бегом направился в туалет. Чонгук подождал ровно минуту. Зашёл следом, закрыл дверь на щелчок. Чимин стоял у зеркала, обеими руками вцепившись в край раковины, и тяжело дышал. — Чимин-хён, — голос Чонгука прозвучал глухо, с той самой сдержанной требовательностью, которая появлялась в нём только в моменты абсолютной серьёзности. — Покажи мне. Чимин вздрогнул и резко обернулся. В его глазах — паника, смешанная с вызовом. — Что показать, Чонгук-а? Ты о чём? — Ты прекрасно понял. Снимай, — Чонгук кивнул на свитер. Несколько секунд они играли в гляделки. Затем плечи Чимина опустились, он выдохнул и, не сводя с младшего взгляда, медленно стянул свитер через голову. Под ним ничего не было. Чонгук сделал шаг вперёд, затем ещё один. Жестом приказал оставаться на месте. Склонил голову набок, рассматривая. Соски Чимина были проколоты. Маленькие серебряные штанги с круглыми наконечниками поблёскивали в холодном свете ламп. Кожа вокруг — чуть припухшая, ещё заживающая, нежно-розовая. Контраст между мягкой, тёплой плотью и холодным металлом завораживал. Сводил с ума. — Красиво, — произнёс Чонгук хрипло. — Очень красиво. Но я хочу знать — зачем? Чимин молчал, кусая губы. Чонгук понял без слов. — Ради новых ощущений? Чтобы почувствовать что-то острее? Он сделал ещё полшага и теперь стоял вплотную. От каждого его выдоха Чимина пробирала дрожь. — Можно? — спросил Чонгук, поднимая ладонь. Чимин нервно сглотнул, но кивнул. Чонгук не стал спешить. Сначала кончиками пальцев провел по шарику левой штанги, едва касаясь. Чимин дёрнулся и тихо охнул. — Чувствительно? — Очень, — голос Чимина сорвался на шёпот. — Я так и понял. Ещё когда случайно задел. Ты издал такой звук... — Чонгук опалил дыханием кожу над правым соском. — ...что у меня сердце остановилось, хён. Он наклонился и провёл языком вокруг металлической бусины, не касаясь самого соска. Чимин всхлипнул и вцепился пальцами в его плечи. — Чонгук-а... — Тсс. Я только посмотрю. Ты скрыл это от меня. От меня, Чимин-хён. Думал, я не замечу? — Я не... ах! — Чимин выгнулся дугой, когда Чонгук наконец коснулся языком напряжённой вершинки, легонько потянув штангу губами. — Отвечай. Почему не сказал? — Потому что... — Чимин задыхался, цепляясь за ткань худи Чонгука. — Потому что я и себе-то боялся признаться, ради чего и... кого. Чонгук замер. Поднял глаза. В тёмных зрачках Чимина стояли слёзы — от переизбытка ощущений, от страха, от обнажённости. — Я сделал это, чтобы почувствовать то, что напоминало бы о тебе, когда ты смотришь на меня так, как сейчас, — прошептал Чимин. Что-то внутри Чонгука окончательно разжалось и ухнуло в горячую бездну. Он прижал Чимина спиной к холодной плитке, зафиксировал запястья над головой одной рукой и накрыл его губы требовательным, глубоким поцелуем. Поцелуем, в который вложил всю ту бурю, что копилась с момента того случайного прикосновения в гримёрке. — За то, что не рассказал сразу, — прошептал он, отрываясь, чтобы глотнуть воздуха. — Ты мне теперь должен. И я, Чимин-хён, собираюсь досконально изучить, насколько чувствительными стали эти милые бусинки. Он снова наклонился к груди Чимина, вылизывая всё, что попадалось под язык, и туалет наполнился тихими, рваными то ли стонами, то ли всхлипами, которые заглушались лишь шумом воды в трубах и далёкими голосами. — Ради меня, значит? — голос Чонгука был хриплым, непривычно низким, руки скользнули на бёдра, сжали их, прижимая в плотную к своему паху, заставляя почувствовать, насколько сильно он возбуждён. — Я оценил. Теперь я покажу тебе, что чувствую в ответ. И поверь мне — это будет гораздо острее, чем любой металл. Чонгук опустился на колени перед Чимином с той же неспешной, ленивой грацией, с какой делал всё — от разминки перед выступлением до отработки сложнейших движений в три часа ночи. Только сейчас к этой грации примешивалось что-то хищное, собственническое, от чего у Чимина подкосились ноги ещё до того, как младший вообще к нему прикоснулся. — Чонгук, мы что прямо здесь... — выдохнул Чимин, оглядываясь на запертую дверь. — А ты предлагаешь ждать, пока доедем до общежития? — Чонгук поднял бровь, его пальцы уже расстёгивали пуговицу на джинсах хёна. — Посмотри на себя. Ты дрожишь так, будто сейчас упадёшь. Я ведь не настолько жесток. Джинсы вместе с бельём были спущены до середины бёдер одним движением. Чимин закусил губу, чтобы не застонать в голос от того, с какой унизительной лёгкостью Чонгук обнажил его — возбуждённого, истекающего смазкой, абсолютно беспомощного перед этим невозможным младшим, глаза которого сейчас выглядели темнее самой ночи. Чонгук замер на секунду, просто разглядывая его. Чимин стоял, прижавшись спиной к холодной плитке, запрокинув голову, с такой степенью открытости и уязвимости, что у Чонгука перехватило дыхание. — Такой идеальный, хён… везде. И полностью для меня, — пробормотал он скорее себе, чем Чимину. — Чонгук-а, пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — Чонгук подался вперёд, обжигая дыханием чувствительную кожу внутренней стороны бедра. — Скажи мне. Что ты хочешь, хён? Чимин дёрнулся от серьёзности в его голосе так, будто его ударило током. Соски под свежим пирсингом заныли, болезненно-сладко отреагировав на прилив крови. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только тонкий, жалобный скулёж. — Не слышу, — мурлыкнул Чонгук, прикусывая кожу на бедре, прямо там, где она была особенно тонкой и нежной. — Ты же у нас смелый. Пирсинг в тайне от всех сделал, да ещё и на таком месте. А попросить смелости не хватает, да? — дразнит. — В рот, — выпалил Чимин, зажмуриваясь. — Возьми в рот. Пожалуйста, Чонгук-а. Мне нужно... я больше не могу... И он не заставил просить дважды. Взял глубоко и сразу, погружая член Чимина в горячую влажность своего рта до самого основания. Чимин вскрикнул, зажимая себе рот ладонью, и этот приглушённый, вибрирующий звук показался Чонгуку лучшим, который он когда-либо слышал. Он начал двигаться — медленно, мучительно медленно, вылизывая головку на каждом движении вверх и опускаясь до упора на каждом движении вниз. Его язык ласкал набухшие вены, губы плотно обхватывали ствол. Одна рука легла на бедро Чимина, фиксируя его на месте, не давая толкаться навстречу, а второй он обхватил яйца нежно массируя, стимулируя. — Чонгук... Чонгук-а... — Чимин снова заскулил, на этот раз громче, наплевав на осторожность. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом. — Я сейчас... — Сейчас — что? — Чонгук оторвался от своего занятия ровно настолько, чтобы задать вопрос, и тут же вернулся обратно, на этот раз добавив лёгкую вибрацию горлом и смотря в упор затуманенным взглядом. — Кончу! — почти взвыл Чимин. — Можно? Чонгук-а, можно мне?.. Чонгук не ответил словами. Вместо этого он усилил напор, позволил своей руке сжать бедро сильнее, а второй уже потянулся вверх и легонько, почти невесомо, коснулся проколотого соска. Мир перед глазами Чимина взорвался фейерверком. Он излился Чонгуку в горло с протяжным, надрывным стоном, больше похожим на плач, чем на звук удовольствия. Его тело била крупная дрожь, колени подогнулись, и он сполз бы вниз по стене, если бы Чонгук не подхватил его, наконец отстранившись и прижав к себе. — Тише, тише, — прошептал Чонгук, поднимаясь и обнимая всхлипывающего хёна за плечи, параллельно вытирая рот тыльной стороной ладони. — Вот так. Ты такой вкусный, безумно сладкий. Мой хён. — Но ты... ты же не... — Чимин зашёлся в новом приступе дрожи. — Дай я тебе... я должен... — Никому ты ничего не должен, — отрезал Чонгук, хотя его собственное возбуждение болезненно упиралось в ширинку. — Сегодня всё было ради тебя. Твой пирсинг, твои ощущения, твой кайф. Понял? Чимин уткнулся носом в изгиб его шеи и кивнул, всё ещё мелко подрагивая. Чонгук пригладил его влажные волосы, поправил сползшую одежду и поцеловал в макушку. — Но учти, — добавил он тихо, и в его голосе снова прорезалась та самая опасная, собственническая нота, — позже, когда мы вернёмся домой, я всё-таки покажу тебе, насколько острыми бывают ощущения, когда ты не только получаешь, но и даёшь. Чимин поднял на него опухшие, покрасневшие глаза, в которых мелькнуло предвкушение пополам со сладким страхом.