In the twilight

***

…Hell, rising from a thousand thrones.

Shall do it reverence

Это был вечер летнего дня. Температура, всегда точно поддерживаемая системами климатического обеспечения, едва переваливала за комфортную умеренность, но среди улиц, подальше от каналов, летящих словно ястребы, старскифов, застоявшийся воздух схлопывался в удушливые потоки производной пыли, подогретые лучами искусственного солнца. За городом становилось легче. Ближе к искусно выстроенным садам, где ветер, встречаясь с каменными наростами гор, бризом развевал затхлость палящих лучей. Там, под молодыми гнездами зябликов, дорожки все еще не успели нагреться. Подросшие птенцы, среди покрытых мхом стен павильона, не боясь слетались на аллею полакомиться зреющей айвой. Спелый, сладостный аромат стелился далеко от недавно подвязанных саженцев. Стоило только ступить за первый порог, пройтись между приветственными рядами старых гинкго, как тот окутывал со всех сторон. Солнце тогда долго не заходило. Ветви полыни уже не мелькали на торцах и самых забывчивых домов, но до Фестиваля Урожая оставалось не меньше трех полных лун. Цикл неторопливо, но неизменно приближался к своему концу, и когда горизонт окрасился багровым, старый управитель, поклонившись на прощание, запер перед ним внутренние ворота. Он оставался во дворе, закатав рукава рубахи, поливая совсем недавно проросший османтус, пока не пришло время зажечь фонари. Мими, забавляющаяся с новыми порхающими соседями, не составила ему компании за чтением свитка экономической составляющей соевого чая, и, разморенный долгим солнечным днем, он задремал на одном из приходных шезлонгов. Разбудил его частый стук. Все еще поглощенный дремой, он не сразу осознал, что тот должен означать. Сквозь слипшиеся ресницы тьма и свет играли в догонялки, кружа ему голову, ласковые объятия нежных видений не хотели отпускать его, но настойчивый звук все никак не унимался. Бум бум бум Бум бум бум Раскрыв глаза, он увидел, что за окном потемнело. Солнце не успело сесть, и свет все еще пробивался сквозь плотную завесу, но едва достигал земли через черные тучи. Ветер кружил опавшие зеленые листья айвы в бурном вальсе. Поднявшись с софы, он заметил, что Мими так и не вернулась. Погасшая палочка яблоневых благовоний потухла, не догорев и до середины, отчет валялся рядом со спущенным на пол пледом. Бум бум бум Бум бум бум Смотря на собравшийся на подставке пепел, он вдруг почувствовал тленный привкус на языке. Вдох на мгновение застрял в груди, и, стянув развязавшуюся ленту с волос, он поспешил открыть дверь. Тяжелый засов щелкнул пару раз. Писк натужного скрипа прорезал тишину бьющегося в стекло ветра, но был прерван оглушающим раскатом сухого грома. — Цзин Юань… На пороге его дома стоял Дань Фэн. Его всегда плотно застегнутое одеяние растрепалось. Белая накидка пропиталась глубоким коричневым цветом, расползающимся по груди цветами многолетнего лотоса. Мазки, словно рукой неумелого художника, выпачкали его в неотмываемой картине жестокости. — Цзин Юань, пожалуйста… Тот никогда ничего у него не просил. Всегда безупречно прямые угольные волосы сейчас болотным илом свисали по сгорбленным острым плечам. В белом свете пронесшейся электрической вспышки, он увидел омрачившее это, ледяное, безэмоциональное, лицо горе. Оно расчертило силуэт из ломанных угловатых линий тушью, разлившейся по полотну реальности. Словно неудачный набросок, скомканный и выброшенный. — Умоляю тебя, я не знаю, куда еще я мог бы его привести… И тогда, чувствуя, как алый атлас струиться сквозь онемевшие пальцы, он опустил глаза. На трясущихся руках Дань Фэна лежал Инсин. Черное пальто мужчины было разорвано. Словно защищая того от холода, Дань Фэн прижимал его к своей нервно сжимающейся груди. Синий пояс, обычно связывающий белое верхнее одеяние, покрывал оголенную грудь плохо скрепленной марлей. Ткань почернела, насквозь пропитавшись кровью, но Инсин недвижно спал в чужих объятиях. И только нахмуренные брови за перисто-синим каскадом шелковых прядей, высеченным новой молнией, выделялись на бледном лице. Холодный пот, подступивший к его затылку, скатывался морозными иглами, пока он безмолвно смотрел на мерцающий нечеловеческий ужас в глазах Дань Фэна. Вокруг на мгновение снова стало светло, рот человека перед ним открывался, но он не мог уловить и звука. Словно во сне, изогнутые стволы старых гингко покрылись рябью за размытой белой спиной, ярким призраком, высвеченным из общего мрака. Они сгибались под напором ветра. Он чувствовал их треск и скрежет, переломанных, как покрывшую его рот и ноздри золу. — Цзин Юань… Цзин Юань! Первые круги мелких капель окрасили каменную кладку пятнистым узором. Заструившаяся под лазурными глазами влага наконец привела его в чувство и, сделав шаг назад, он шире распахнул входную дверь.

***

— Что тебе нужно? Дань Фэн донес Инсина до стола со сгоревшей яблоневой палочкой, прежде чем остановиться. Опустился на пол, рядом со все еще хранившим тепло шезлонгом, и, ни на секунду не отпуская мужчину в своих руках, стянул разорванные перчатки зубами. — Инструменты в твоем доме всегда начищены, но постарайся найти что-то со ржавчиной. Лопатку для посадки или старое точило, — язык его все еще заплетался, а голос сипел, но Дань Фэн звучал чуть более похожим на себя самого. Чуть более способным существовать, — острое. Нам повезет, если пойдет инфекция. Дань Фэн уложил Инсина на коленях к себе спиной, побелевшими пальцами сжимая вздымающуюся грудь. Вены сеткой переливающихся волн расплывались под молодой кожей. Артерии, набухая под дермой и эпидермисом, сжимались в ритм раздающемуся под боком сердцебиению, будто готовые в любой момент вырваться из оков тела и разлиться рекой Инколе по персиковому ковру. Он молил, чтобы этот ковер окрасился в цвета лопающейся брусники. Тело, до этого мирно спавшее, начинало оживать. Мышцы сжимались, сокращались все быстрее, дерганно и неправильно. Звуки бьющих о камень капель дождя из открытого окна становились все неистовее. Цзин Юань, затушив свет, оттащил чайный стол к противоположной стене. Ему пришлось выйти в сад, чтобы достать колья из почвы под миндалем. Когда он вернулся, оба мужчины на полу оказались опутаны облачными гимнами. Дань Фэн, сжимая зубы, удерживал на месте Инсина, тело которого, будто под топившими его волнами, заходилось истерическими судорогами. Оставив стакан дюжины зажженных палочек лаванды у края ковра, он поспешил к ним, обматывая один из кольев найденным хлопком с тупой стороны. — Что мне делать? Дань Фэн крепко прижимал свою ладонь к глазам бьющегося над ним Инсина. — Режь там, где кровеносные сосуды выступают более всего, — диктовал Дань Фэн, точеным, как ледяные глыбы, голосом, — нужно контролировать адреналин. Влияние на стволовые клетки оказывают гормоны и пептиды. Цзин Юань, прижав одну из содрогающихся стройных рук к бедрам, надавил на выступающую вену острием кола. Грязный метал под его взглядом, словно мембрану мыльного пузыря, разрывал бледную кожу, выжимая наружу капельки гранатового сока. Он не мог сделать вдох. Трахея, казалось, выльется вместе с кишечным трактом через плотно сжатые губы. Он надавил, вводя кончик глубже и повел вверх. Полотно тканей нить за нитью расходилось под лезвием. — Раскрой края каждой раны. Они будут срастаться, но частота восстановления замедлиться, если верхние слои не будут соприкасаться. Он нажал на покрасневшие уголки, и мясо, лимфа и кровь выступили сочной мякотью перезревшей янгмейи. Аромат костра, лаванды и металла перемешался перед ним в холоде водных сплетений. Он сделал следующий надрез. — Регенерация только начинает развиваться. Клетки все еще усваиваются, но это не должно занять много времени. Как только это произойдет, скачек в доступных материалах заставит организм адаптироваться… Воздуха вокруг стало меньше. — …тогда нам нужно будет… Проглотив скользкий ком в горле, Цзин Юань стянул остатки черного пальто с тела Инсина. Исцеление происходило слишком быстро. Он пытался контролировать острие, но стоило ему открыть новый порез, как старый уже был готов затянуться. Приходилось растягивать края каждого снова и снова. Пальцы погружались глубже, задевали связки, мешали жидкости, трогали кости. Сукровица неслышно капала на брюки, и он снова потерял звуки. Ветер снес раму окна к шкафу и с полок полетели свитки. — …нам нужно будет… Облачные гимны перед ним задрожали. Человек в них цеплялся свободной рукой за тонкий ворс ковра, под ногти забились капли. — Аа! — …нам нужно… Стиснув губы, Цзин Юань надавил пальцем на большой открытый разрез на правом предплечье, другой рукой стягивая бицепсы и трицепсы хлопковой лентой достаточно крепко, чтобы перекрыть ток крови. — Инсин. Инсин, слушай меня, — не вдыхая заговорил он, сжимая локтевые суставы мужчины, чтобы предотвратить эффект судорог, — ты слышишь меня, Инсин? Мой голос, Инсин, сосредоточь все свое внимание на нем. Большие пальцы упирались в локтевую кость рядом с суставом, указательные обхватили поперек, сжимаясь и разжимаясь. Дань Фэн не смотрел на него, хватая открытым ртом воздух, но все еще продолжал держать Инсина. — Инсин. Не думай, Инсин, слушай меня. Я держу твои руки, — он снова сжал пальцы, когда мышцы под ними напряглись, — все, что тебе нужно делать, это слушать меня. Почувствовав, как влажность пропитала его рубашку насквозь, Цзин Юань на мгновение закрыл глаза. Но вид срастающейся плоти оказался выжжен на его веках. Он мог слышать, как успокоился ритм дыхания Дань Фэна. Однако стоило ему взглянуть на мужчину, как, не выдержав, он тут же одернул себя, возвращаясь к вырванным клочьям ковра. Словно труха разбитой тайфуном лодки. Инсин метался в их руках. — Цзин Юань, Цзин Юань, Цзин Юань, — продолжал повторять он. Вынув из кармана темный пузырек, он зубами откупорил пробку и, просунув одно из запястий Инсина под колено, обхватил его челюсть. — Ты слушаешь мой голос, — повторял он, надавливая на перекатывающийся кадык под своей ладонью, — не думаешь, ты не чувствуешь. Есть только мой голос, — он лил черную густую жидкость в открытый рот, пока бо́льшая ее часть не начала переливаться на рукава Дань Фэна. — Это пустырник, — поступательными движениями помогая телу сглотнуть, объяснял он, — тоник должен понизить чувствительность нервной системы и расслабить мышцы. Цзин Юань чувствовал дрожь, но не мог распознать ее владельца. Судороги Инсина становились только сильнее. Его било и трясло безостановочно, но после сгорания мышечная ткань не переходила в шок, будто подпитываемая источником бесконечной энергии. — Дань Фэн. Тот все еще слепо всматривался в белоснежный ковер. — Дань Фэн, — упрямо настаивал он, схватившись за висящий край ханьфу. Наконец, словно вынырнув из под воды, Дань Фэн сделал глубокий вдох. — Мы не должны допустить боль, — это было натужным и сухим, как выкинутая из океана на берег губка, — это только усугубит приступ. Цзин Юань терпеливо ждал. — Ты можешь отрубить ему руку или ногу, — он чувствовал, как каждое произнесенное слово пронзало Дань Фэна насквозь, — тогда гормональный фон перекроет ответ рецепторов на достаточное количество времени, чтобы первый цикл закончился, потом будет легче. Он сжал запястье Инсина. — Кончики пальцев могут легко регенерировать на этом этапе. Линчевание… — продолжая глотать воздух вместе со смешавшейся в нем влагой, Дань Фэн помог ему, подводя облачные гимны, — может быть эффективно в районах наименьшего скопления нервных окончаний, но это представляет риски. Однако, если получится вернуть рефрактерный период, станет легче. Ему было нечего ответить. Поэтому он просто кивнул, перехватывая железо параллельно оголенному прессу. — И, если у тебя получится, — тише прежнего продолжил Дань Фэн, — повредить органы… Ощущая, какой неровной стала его рука, Цзин Юань, склонился к чужой груди. — Я не буду, — опуская больше не синий пояс, прохрипел он. Помедлив, Дань Фэн дотянулся до его кисти. — Хорошо.

***

Прежде чем его рубашка покрылась линиями в цвет хонгму, он успел изрезать не менее дюжины цуней кожи. После того как восстановление достигло скорости, при которой раны закрывались в след за острием кола, Цзин Юань окончательно потерял сосредоточенность. Дань Фэну пришлось перехватить кол из его пальцев, ослабевших настолько, что царапины, нанесенные на тело Инсина, едва доходили до фэня в глубину. Ему оставалось только держать их обоих, до осипшего голоса нашептывая потерявшие смысл успокоения. Иногда к Инсину возвращалось сознание. Тогда мужчина затихал, и стоны бури за открытыми створками становились особенно оглушительными. Оставались лишь сиплый хрип, непрекращающийся звон капель и его собственный голос. Все это, как медиум дереализации, тянуло их сквозь вязкое, потерянное понятие времени. Это все еще было лучше. Это было редкими моментами благостной передышки, хлипко держащей остатки их разума в хватке осознанности. Большую часть времени Инсин терялся — кровавые слезы омывали его с ног до головы. Крики, едва узнаваемые отзвуки их имен. Бессознательность. Цзин Юань звал его много раз. Не переставая, он повторял: "Инсин, А-Юань здесь". "Инсин, Дань-дагэ здесь". "Инсин, шифу и Байхэн-айи тоже здесь". Поэтому, пожалуйста, вернись и ты к нам. Ни разу он не получил ответа. Шторм стих перед рассветом. Когда солнце еще не начало умывать землю своим горячечным сиянием, а небо за кронами ободранной айвы было темнее всего. Дождь все еще капал. Влага не уходила, она пропитала все вокруг въедливой плесенью. Сырость и противный запах грибка преследовали его, когда он оборачивал уснувшего Инсина в рубаху. Он чувствовал их под корнем языка, укладывая бессильное тело между перовых подушек и одеял. Удивительно тонким стал аромат, когда он подошел к окну, чтобы его закрыть. Из сада все еще веяло летней фруктовой патокой, приправленной свежестью утренней росы. Вдохнув кусочек нового дня, Цзин Юань не смог заставить себя запереть раму, как бы не хватался за занавески. Тогда первые лучи заискрили за горизонтом, освещая потемневшую за ночь комнату. Опустившись на колени перед нетронутым красками шезлонгом, он мягко заключил руки Дань Фэна в свои. Тот не произнес ни слова. Не говорил так долго, что, ему начинало казаться, голос успел забыться. Словно душа его осталась дремать вне тела — там, где не так мокро. Склонившись под чужими коленями, Цзин Юань прикрыл глаза. На ресницах тоже скапливалась влага. Должно быть, теперь она будет жить в углах, тенях этого дома до скончания времен. — Дагэ, — слабо позвал он. Закрыв глаза, он мог видеть только кромсаемую их руками плоть и потемневшие волосы. Белого вокруг становилось все меньше и меньше, пока не остался лишь ковер. Ковер, который он так мечтал увидеть багрово-красным. — Дагэ, — скрипом ломающихся ветвей гингко. Должно быть, солнце за окном стало совсем ярким. Крепче схватившись за его ладони, Дань Фэн наконец смотрел на него. Бездна в его пустых глазах стала глубже, покрылась рыхлой корочкой осмысленности и от того стала отвратительно пугающей. Почувствовав, как забытый ком в горле подступает вновь, Цзин Юань хотел отвернуться, но Дань Фэн вцепился в его рукава, не позволяя укрыться от душераздирающего взгляда. Он не боялся утонуть. Его пугало то, что в родной пучине поселилось самое мерзкое его виду чудовище. — Как ты мог, — не выдержав, сорвался он, — как мог отнять у меня и шифу вас тоже? Раскрыв губы, монстр в обличии друга сидел на его лежаке среди запаха горевшей лаванды. Вина, отчаяние, скорбь, уязвимость — все то, чего он прежде никогда не видел на этом лице, смешалось в затягивающий водоворот, неизбежно утянувший бы на дно любого приблизившегося. Но и слова не сорвалось из этого рта. Уложив лоб на колени, покрытые кровью, Цзин Юань снова вернулся к этому: Крики. Боль. Агония. Сладость Изобилия, заполнившая его дом. Под его руками, самое страшное чудовище дрожит в никогда не признанном раскаянии. Вокруг дорого лакированная мебель из старого хонгму, золотая обивка и шелковые шторы. А в его кровати самая драгоценная мерзость спит после всего, наконец более не испытывая страданий. Однако, в мягком атласе и ласковом свете его самые страшные муки лишь начинают подкрадываться к навсегда погасшему фитилю. — Конец падающих звезд… Он проведет с ними свое последнее утро.