Груша для битья

ㅤㅤㅤㅤЗал в это время обычно пустовал. Холодный свет подрагивал где-то под потолком, отражаясь в лакированном дереве пола бледными, дрожащими лужицами, и делал все помещение похожим на гигантский аквариум, из которого выпустили всю воду. Тени от боксерских мешков лежали на полу раздутыми, бесформенными тушами, до смешного напоминающих по форме морских котиков, а воздух пах железом, старой резиной грифов и едва уловимой лимонной химией, которой здесь тщательно, до скрипа, вытирали снаряды. Тишина не звенела, она таилась по углам, впитываясь в стены, обшитые мягкими звукоизоляционными панелями, и от этого каждый звук, каждый выдох, каждый шорох подошв по полу казался преувеличенно громким, почти интимным. ㅤㅤㅤㅤИх тайна была проста и неприкосновенна: никто не должен был знать. Ни менеджеры, контролирующие каждый их вздох, ни остальные участники, спящие сейчас по комнатам в общежитиях или сидящие на кухне над остывшим раменом. Это началось несколько месяцев назад спонтанно, почти случайно: Ли Феликс пришел сюда однажды ночью с таким лицом, будто его изнутри разъедала кислота, разъедала медленно и неумолимо. Минхо, задержавшийся после тренировки, тогда не спросил. Он почти никогда не спрашивал, потому что ответ ему был известен заранее. Он знал — нет, не просто знал, а видел с той раздражающей ясностью, которая приходит только когда наблюдаешь со стороны за тем, как двое близких людей мучительно не совпадают в одном жизненно важном пазу, — что дело в Бан Чане. В их бесконечном, натянутом до звона недопонимании, которое бурлило под поверхностью рабочих отношений и выплескивалось наружу только вот такими долгоиграющими проблемами: чужой бессонницей, чужими сорванными голосовыми связками, чужими побелевшими костяшками пальцев. Феликс, с его мягким, почти прозрачным сердцем и стальным, несгибаемым стержнем внутри, переваривал это особенно остро, потому что гордость и нежелание распалять конфликт шли рука об руку. А Минхо умел быть рядом молча. В какой-то момент он просто позволил этому происходить: позволил превращать себя в боксерскую грушу, принимая на перчатки чужую ярость, и с удивлением, почти испугом, обнаружил, что в этом водовороте агрессии, в этом граде ударов и запахе чужого пота, смешавшегося с гелем для душа, он тонет с каким-то мучительным, садистским удовольствием, сравнимым разве что с тем, как если бы ему дали подержать в руках оголенный, бьющий током провод. ㅤㅤㅤㅤМинхо готов был поклясться всем своим тренированным телом, что между ними каждый раз, как по расписанию, вспыхивало обоюдное возбуждение. Дикое, неозвученное, застревающее в горле костью, но такое очевидное, что ему не стало бы преградой ничто: ни их липкая от пота, скользящая друг по другу при захвате кожа, ни стылое, равнодушное железо вокруг — штанги, грифы, стойки, холодные кольца турников, способные остудить любой пыл. Ничто не помогало. ㅤㅤㅤㅤОни стояли в центре зала. Груша, обтянутая истертой, потемневшей от тысячи тысяч ударов кожей, все еще покачивалась на короткой амплитуде, затихая, и этот ритмичный скрип креплений, убаюкивающий и монотонный, отсчитывал секунды, растягивая их в минуты. Феликс, раскрасневшийся до самых скул, с выбившимися из низкого, небрежного хвоста светлыми прядями, прилипшими к вискам и лбу, тяжело дышал, опустив руки в перчатках. Его грудная клетка ходила ходуном, майка слегка потемнела на груди и между лопаток, и он выглядел так, будто только что пробежал очередные десять километров, спасаясь от чего-то, что все еще дышало ему в затылок. ㅤㅤㅤㅤМинхо шагнул вплотную. Это не было движение тренера — это было движение зверя, который слишком долго сидел в засаде и наконец позволил себе приблизиться к источнику тепла. Он ничего не сказал. Просто скользнул кончиками пальцев по влажному, горячему предплечью Феликса, едва касаясь, будто снимая пробу с раскаленной поверхности, чуть разворачивая его плечо в правильную позицию. Кожа под пальцами была шелковой от испарины и обжигающе горячей, мышцы мелко дрожали от перенапряжения, и Минхо почувствовал эту дрожь кончиками пальцев так остро, будто прикоснулся к натянутой до предела гитарной струне. ㅤㅤㅤㅤЗатем его пальцы — все еще только кончики, легкие, как перышко, но требовательные по сути — переместились на талию Феликса. Он едва надавил, обозначая, как нужно развернуть корпус, и почувствовал под тонкой, немного влажной тканью майки жар, который, казалось, дышал отдельно от своего хозяина, излучая тепловые волны в пространство между ними. Воздух вокруг сгустился, превращаясь в невидимый, обжигающий горло сироп, и каждый вдох давался с трудом, будто они находились не в пустом прохладном зале с кондиционерами, а в парной бане. Липкая кожа Феликса манила, и Минхо пришлось приложить титаническое усилие, чтобы не позволить своей ладони лечь на эту талию полностью, всей пятерней, сжать до сладкого стона, притянуть к себе и вжаться губами в то место за ухом, где пульсирует жилка и где пот смешивается с остатками парфюма. ㅤㅤㅤㅤ— Ты опять неправильно стоишь, — голос Минхо прозвучал значительно ниже и глуше, чем ему хотелось бы. Он мысленно поблагодарил вселенную за то, что они стояли спиной к огромным, во всю стену, зеркалам, иначе Феликс непременно заметил бы, как он прикусывает собственную губу — сильно, до побеления, до легкой боли, — стараясь вернуть лицу невозмутимое, лениво-насмешливое выражение. — Центр тяжести слишком высоко. Тебя любой уронит. ㅤㅤㅤㅤ— А может, я жду, когда кто-то наконец меня подхватит? — Феликс ядовито-лениво выплюнул эту фразу, не оборачиваясь, и с силой, почти яростно, ударил по груше, так что та отлетела и жалобно заскрипела на креплениях. Шлепок кожи о кожу прозвучал хлестко, как пощечина. ㅤㅤㅤㅤУ Минхо пересохло во рту мгновенно, будто кто-то высыпал ему на язык горсть песка. Он медленно, преодолевая физическое сопротивление собственных мышц, которые кричали о прямо противоположном движении — вперед, вжаться, притиснуть, — убрал руки, но подушечки пальцев предательски горели, и это жжение распространялось теперь вверх по всей кисти, требовало продолжения, требовало сдвинуться хоть на сантиметр вперед, в то углубление между ребер, где под тонкой, мешающей тканью майки бешено колотилось сердце, такое громкое, что Минхо, казалось, слышал его отдельно от всех остальных звуков. Он позволил себе еще одно касание — совсем короткое, почти братское, поправил съехавшую лямку надоедливой майки, но и этого хватило, чтобы в паху сладко и тягуче заныло, а в голове пронеслась одна-единственная, застилающая глаза красным мысль о том, как эти лямки можно было бы стянуть вниз. ㅤㅤㅤㅤВнезапно Феликс вздрогнул. Резко, всем телом, будто через него пропустили ток. Эта дрожь волной прошла от плеч до самых бедер, и Минхо почувствовал ее даже на расстоянии — настолько сильно между ними было раскалено пространство. Феликс опустил перчатки, и те повисли вдоль тела тяжелыми, неуклюжими наростами, и, тяжело сглатывая — кадык так соблазнительно дернулся во влажном горле, — отступил на шаг. Этим шагом он разрушил все: ту самую, натянутую до предела, почти звенящую струну, которая держала их в этом сладком, мучительном напряжении. ㅤㅤㅤㅤ— Черт, — он стянул перчатку, раздирая липучку зубами, и запустил освободившуюся пятерню в мокрые, потемневшие от пота волосы. — Прости, хен. Совсем из головы вылетело. Завтрашние съемки… Мне нужно бежать. Срочно. ㅤㅤㅤㅤФеликс сдернул вторую перчатку почти с остервенением и бросил их на ближайший гриф штанги, и те упали с глухим, каким-то безнадежным стуком. Движения его стали дергаными, порывистыми, и он не смотрел на Минхо. Видимо, боялся. Это было очевидно по тому, как дрожали его руки, когда он подхватывал свою объемную толстовку с лавки, по тому, как слишком торопливо, путаясь в рукавах, натягивал ее на все еще разгоряченное тело. ㅤㅤㅤㅤМинхо усмехнулся одними уголками губ, и усмешка эта была горькой и сладкой одновременно. Он засунул руки в карманы спортивных штанов, чтобы унять мелкую, противную дрожь в пальцах, и прислонился плечом к холодной стойке с гантелями, потому что холод металла немного отрезвлял, возвращал в реальность. Глядя в эту напряженную, убегающую от него спину, он спросил с ленивым растягиванием гласных, почти мурлыча, растягивая гласные: ㅤㅤㅤㅤ— И когда у нас следующая тренировка? ㅤㅤㅤㅤФеликс замер, уже взявшись за щелкнувшую металлическую дверную ручку. На секунду в зале повисла та самая, неуютная тишина, от которой звенит в ушах и, кажется, взрываются барабанные перепонки. Он обернулся лишь через плечо, пряча взгляд под растрепанной, мокрой от пота челкой, и мазнул быстрым, почти болезненным, загнанным взглядом по неподвижной фигуре Минхо, все еще стоящей у стойки с гантелями в той же расслабленной, но вместе с тем полной скрытого напряжения позе. ㅤㅤㅤㅤ— Я подойду к тебе позже, хен, — бросил он, и голос его сорвался в легкую, едва заметную хрипотцу на последнем слоге, прежде чем дверь за ним захлопнулась с мягким стуком. ㅤㅤㅤㅤМинхо остался один посреди искусственного, безжизненного света и все еще вибрирующего, наэлектризованного воздуха. Он медленно подошел к груше и ткнул ее кулаком без перчаток, проверяя жесткость набивки, но на самом деле, чтобы хоть как-то заземлить это гудящее, как старый холодильник в первом общежитии, напряжение в собственном теле. Кончики пальцев все еще горели, будто их окунули в расплавленный воск, и он поднес их к лицу, почти неосознанно, словно хотел увидеть материальные следы этого жара на коже. Ничего не было. Только внутреннее гудение и запах. Запах чужого пота, чужой кожи, оставшийся на подушечках пальцев. ㅤㅤㅤㅤМинхо, издав короткий, какой-то снисходительный смешок, нанес по мешку резкий, хлесткий удар, такой, от которого груша обиженно отлетела и закачалась, беспомощно скрипя креплениями. Если Бан Чан в следующий раз доведет их драгоценного Феликса до такого же белого каления, до такого же состояния развороченного, кровоточащего нерва, — подумал Минхо с ленивым, предвкушающим интересом, маниакально потирая все еще горящие пальцы друг о друга, — то этому граду напряженности, этому с трудом сдерживаемому электричеству определенно найдется куда более интересное применение и в горизонтальном положении. Мысль эта совсем не вовремя отозвалась в низу живота теплом, и он усмехнулся еще раз, уже шире, разворачиваясь к турнику. До собственной тренировки было еще далеко, но остывать как-то надо было.