Ты — это не „что, если“. Ты — это „здесь и сейчас“.

      — Интересно, если бы они были живы, то какой бы моя жизнь была? — он спросил это больше у самого себя, тихим, почти неслышным голосом.       — Ох, симпапусик, я тебе говорил, что нам не идет такое лицо, морщины появятся, — раздался голос Джона. Лололошка вздрогнул, но не от неожиданности, а скорее по привычке. Голос Джона, всегда появляющийся из ниоткуда, был единственным звуком, нарушавшим мертвую тишину этого города. Он не обернулся, продолжая смотреть на застывшие улицы, где ветер гонял пыль и старые газеты — единственное, что еще двигалось в этом мире.       Дейви сидел рядом, скрестив ноги, и с преувеличенной аккуратностью протирал свои очки краем плаща. Солнечный блик игриво скользнул по стеклу, прежде чем он снова водрузил их на нос.       — И вообще, что за экзистенциальный кризис на пустом месте? «Если бы да кабы». Если бы у бабушки были… ну, ты понял, она была бы дедушкой.       Лололошка слабо улыбнулся. Джон всегда умел сбить пафос.       — Я просто думаю, — ответил он, подтягивая колени к груди. — Вот смотри. Там, внизу, был бы парк. Наверное, там гуляли бы дети. Кричали, смеялись. А вон в том здании с большой вывеской… может, был кинотеатр? Люди бы ходили туда на свидания. Ели бы попкорн. А мы бы…       — А мы бы что? — Джон с любопытством наклонил голову. — Сидели бы в темном углу и строили коварные планы по захвату мира? Или, может, ты бы работал… кем? Продавцом в магазине странных артефактов? А я бы был твоим невыносимо обаятельным, но ленивым ассистентом. Хотя наоборот.       Лололошка фыркнул. Картина получилась на удивление живой.       — Может быть, — он пожал плечами. — А может, я бы просто ходил в университет. Учил бы что-нибудь бесполезное, вроде философии. Жаловался бы на скучные лекции. Встречался бы с друзьями после пар.       Он замолчал, и в этой тишине его слова повисли, словно хрупкие стеклянные шарики. В них была тоска по жизни, которой у него никогда не было. По простым, обыденным вещам, которые люди в этом мире принимали как должное.       Джон перестал улыбаться. Он снял очки и посмотрел на Ло уже серьезно, без своей обычной маски шута. Его глаза, обычно полные лукавства, сейчас казались глубокими и немного уставшими.       — Ты бы не был счастлив, Ло, — сказал он тихо, но уверенно. — Не такой, как ты есть. Тебе стало бы скучно через неделю. Ты бы начал искать приключения, тайны, способы сломать систему. Ты бы все равно оказался здесь, на этой крыше, глядя на город и думая, что за его пределами есть что-то большее. Это в твоей природе.       Он протянул руку и легонько щелкнул Лололошку по лбу.       — Ты — это не «что, если». Ты — это «здесь и сейчас». И «здесь и сейчас» у тебя есть я. А это, согласись, гораздо интереснее любого университета.       Лололошка потер лоб, но на губах снова появилась улыбка. Джон был прав. Во всех мирах, во всех реальностях он всегда был искателем, вечным странником. Покой был для него лишь короткой передышкой перед новым путешествием.       — Ты невыносим, — сказал он, но в голосе не было и тени раздражения.       — Зато я не даю тебе покрыться пылью, как этот городишко, — Джон снова надел очки, и его привычная ухмылка вернулась на место. — Ну что, симпапусик, хватит хандрить. У нас еще куча дел. Например, нужно выяснить, почему из всех зданий электричество осталось только в той дурацкой башне с часами. У меня есть теория, что там прячется гигантский хомяк, который бегает в колесе и питает весь город. Пойдем проверим?       Лололошка посмотрел на далекую башню, чей циферблат застыл на отметке 3:15. Гигантский хомяк. Это было в стиле Джона.       Он поднялся на ноги, отряхивая пыль с джинсов. Тоска, еще минуту назад тяжелым грузом лежавшая на плечах, рассеялась, сменившись знакомым чувством азарта.       — Пойдем, — кивнул он. — Но если там и правда хомяк, то он твой.       Лололошка направился к спуску с крыши, но остановился. Он обернулся к Джону с легкой улыбкой.       — Знаешь, Джон, я тебя... — но тут же замолчал, ведь Джона на месте больше не было.       Воздух на крыше стал холоднее, а тишина — оглушительнее. Улыбка медленно сползла с лица Лололошки, оставляя после себя лишь горькую пустоту. Он стоял один, как и всегда в последнее время. Ветер трепал его волосы, но уже не было рядом голоса, который бы пошутил про «стильную растрепанность».       Он опустил взгляд на свои руки. Пальцы чуть дрожали. Как же легко было забыться. Как легко было поверить, что Джон все еще здесь, сидит рядом, язвит, подбадривает, щелкает по лбу. Память была жестокой штукой: она воссоздавала его образ так ярко, так живо, что грань между реальностью и воспоминанием стиралась до неразличимости.       Лололошка сглотнул ком в горле. Он сам задавал вопросы и сам же на них отвечал голосом Джона. Сам придумывал нелепые теории про гигантских хомяков, чтобы заставить себя улыбнуться и подняться на ноги. Это был его собственный механизм защиты, способ не сойти с ума в этом бесконечном одиночестве.       «Ты — это не „что, если“. Ты — это „здесь и сейчас“», — прозвучали в голове слова, которые он только что сам себе сказал.       И что же было его «здесь и сейчас»? Пустой город. Застывшие часы на башне. И миссия, которую он должен был закончить. Ради всех, кого больше не было. И ради него.       Лололошка сделал глубокий вдох, наполняя легкие пыльным воздухом мертвого мира. Он не мог позволить себе раскисать. Джон бы этого не одобрил. Настоящий Джон. Тот, который отдал все, чтобы он, Лололошка, мог стоять сейчас на этой крыше.       Он снова посмотрел на башню. Теперь она не казалась целью для забавного приключения. Она была просто следующей точкой на его пути. Очередной загадкой, которую нужно было решить.       — Ладно, — прошептал он в пустоту, словно отвечая невидимому собеседнику. — Хомяк так хомяк. Пойду проверю твою теорию.       С этими словами он решительно шагнул к краю крыши. Внизу его ждал молчаливый город, полный тайн и опасностей. И он пойдет вперед. Один. Но с голосом лучшего друга, вечно звучащим в его сердце. А друга ли?