***
18 мая 2026 г., 01:36
Первый кастинг на роль «Гарри Поттера» был в Лондоне, в сером здании на Тоттенхэм-Корт-роуд, которое раньше было складом, а теперь принадлежало одной из крупнейших кастинговых компаний Европы. Гарри приехал за два часа до начала, потому что боялся опоздать — он всегда боялся опоздать, с детства, когда каждое утро в приюте нужно было успеть к завтраку, иначе останешься голодным. Эта привычка вросла в него намертво: являться раньше всех, сидеть в приёмной, смотреть на дверь и ждать.
Приёмная была забита. Двести претендентов на одну роль — двести актёров, двести надежд, двести пар глаз, которые сканировали друг друга в поисках конкурентов. Гарри насчитал по меньшей мере двадцать парней с чёрными волосами и круглыми очками. Некоторые даже наклеили шрамы на лбы — силиконовые, дешёвые, ужасно выглядевшие. Гарри не стал ничего клеить. У него и так был шрам — маленький, бледный, над левой бровью — от падения с качелей в семь лет. Агент сказал: Не скрывай его. Пусть думают, что это часть образа. Гарри тогда не понял, зачем ему врать про шрам, но послушался.
Он сидел на пластмассовом стуле в коридоре, наушники в ушах, губы беззвучно шевелились, повторяя монолог. Это была речь Гарри Поттера из третьей главы сценария — той, где его персонаж, слепой мальчик из приюта, впервые попадает в Хогвартс и говорит профессору Макгонагалл:
Я не знаю, как выглядят стены. Я не знаю, какого цвета ваши глаза. Я знаю только, как пахнет дождь за окном и как звучат ваши шаги — мягко, как будто вы боитесь разбудить кого-то. Я хочу остаться здесь. Не потому, что я верю в чудеса. А потому, что здесь я впервые за шесть лет услышал, как кто-то сказал моё имя без жалости.
Каждый раз, когда Гарри произносил эти слова, у него внутри что-то сжималось. Он не знал, хорошо это или плохо. Может быть, это и есть та самая правда, о которой говорят все режиссёры. Может быть, он просто слишком много плакал в детстве.
Он повторял монолог уже в седьмой раз, когда кто-то тронул его за колено.
— Ты тоже на Поттера? — голос снизу.
Гарри снял наушники. Перед ним стоял парень его возраста — может быть, на год или два старше. И он был... другим. Не таким, как все эти двадцать парней в круглых очках. У него были острые, точно вырезанные из мрамора, скулы, тёмные волосы, зачёсанные назад и уложенные гелем, и глаза — тёмные, глубокие, с таким пристальным взглядом, будто он видел человека насквозь. Он был одет не в дешёвый костюм из масс-маркета, как большинство, а в тёмно-синий пиджак, сшитый на заказ, и белую рубашку без галстука, расстёгнутую на верхнюю пуговицу. Он выглядел так, будто пришёл не на кастинг, а на светский приём. Или на собственные похороны.
— А... да, — ответил Гарри, всё ещё не придя в себя. — На Гарри.
Парень усмехнулся. Усмешка была кривоватой, чуть насмешливой, но не злой. Скорее — усталой.
— Смешно, — сказал он. — Очередной Поттер. Тебя хоть родители не убили в детстве?
Кто-то другой на месте Гарри, возможно, растерялся бы. Или обиделся. Или попытался пошутить в ответ. Но Гарри вырос в приюте, где его дразнили фамилией каждый день. Поттер? Ты что, из книжки? — говорили мальчишки старшего возраста. Покажи шрам, покажи, может, ты и правда великий волшебник? — смеялись девчонки. Гарри давно научился не реагировать на такие шутки. Но сейчас, почему-то, ему захотелось ответить правду.
— Я сирота, — сказал он ровно, глядя парню прямо в глаза. — Так что нет, не убили. Ты доволен?
И он увидел, как лицо парня изменилось. Усмешка сползла, глаза расширились, и на секунду в них мелькнуло что-то, чего Гарри никак не ожидал увидеть в глазах человека, который только что пошутил про убийство родителей. Стыд. Настоящий, живой стыд, от которого парень даже чуть побледнел.
— Прости, — сказал он тихо. — Я идиот.
— Да, — ответил Гарри. На губах сама собой появилась лёгкая улыбка. — Но прощаю.
Парень выдохнул — шумно, облегчённо. Протянул руку.
— Томас. Можно Том.
— Гарри, — Гарри пожал его ладонь. Рука у Томаса была тёплой, сухой, с длинными пальцами — пианиста или фокусника. Пожатие крепкое, уверенное, но не нарочито сильное — именно такое, каким пожимают руки равные равному.
Они посмотрели друг на друга — секунду, две, три. И в этот момент дверь кастинга открылась, и оттуда вышла ассистентка режиссёра с планшетом в руках.
— Следующий! Гарри Поттер?
Оба встали одновременно.
— Я, — сказал Гарри.
— Я тоже, — нахмурился Томас.
Ассистентка удивлённо подняла бровь, сверилась со списком, потом подняла глаза на Томаса.
— Гарри Поттер — кандидат номер тринадцать, — сказала она терпеливым голосом, каким говорят с детьми, которые заблудились в супермаркете. — Томас Реддл — вы на роль Тома Реддла. Этажом выше. Третий коридор, пятая дверь. У вас через двадцать минут.
Томас замер. Его лицо медленно, очень медленно заливалось краской. Гарри смотрел на это и не мог сдержать улыбку — сначала внутреннюю, потом краешки губ поползли вверх, и он прикрыл рот ладонью, чтобы не рассмеяться в голос.
— Ты... ты не на Поттера? — переспросил Гарри, когда ассистентка ушла.
— Я на Реддла, — пробормотал Томас, глядя в пол. — Просто хотел... оценить конкурентов.
— Ты гений, — Гарри уже не скрывал смеха. Он смеялся — не зло, не насмешливо, а легко, по-доброму, так, как смеются над другом, который только что сделал глупость.
— Я идиот, мы уже выяснили, — буркнул Томас, но в его глазах уже не было стыда. Только смущение и, кажется, облегчение — оттого, что Гарри не злится.
Он развернулся и пошёл к лифту, но на полпути обернулся. Посмотрел на Гарри долгим, внимательным взглядом.
— Удачи, — сказал он. — Ты будешь лучшим.
И скрылся за дверями лифта.
Гарри остался стоять в коридоре, глядя на закрывающиеся створки. Ты будешь лучшим. Сказано это было без зависти, без злобы — скорее как констатация факта. Гарри не знал, комплимент это или проклятие. Но почему-то от этих слов стало тепло. Он улыбнулся, надел наушники и продолжил повторять монолог.
Но слова уже путались.
***
Через две недели позвонил агент. — Ты утверждён! — голос в трубке звенел от восторга. — Студия в восторге! Рэй сказала, что ты единственный, кто заставил её поверить, что слепота может быть красивой. Гарри, твоя жизнь меняется! Гарри сидел на полу своей съёмной квартиры в Ист-Энде — той самой, где пол скрипел, а окна выходили на кирпичную стену — и сжимал телефон так, что побелели костяшки пальцев. Он хотел закричать от радости. Он хотел плакать. Он хотел позвонить всем, кого знал — но знал он только агента да пару сокурсников по театральной школе, которые уже перестали отвечать на его сообщения. Вместо этого он просто сидел и улыбался. Улыбался, пока не заболели щёки. — Когда начинаем? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Через месяц. Читка сценария через две недели. Я вышлю детали. Он повесил трубку, лёг на пол (ковра не было, и спина коснулась холодного линолеума) и уставился в потолок. В потолке была трещина, похожая на молнию. Гарри смотрел на неё и думал: Я сделал это. Сирота из приюта, который играл в школьном театре Гамлета в костюме из простыни, — теперь будет сниматься в кино с бюджетом в двести миллионов. Может быть, мать видит. Он не знал, верит ли в жизнь после смерти. Но в тот момент ему очень хотелось верить. А через три дня новость появилась в прессе.«Гарри Поттер (нет, не тот) получил главную роль в перезапуске франшизы!»
«Новый Гарри Поттер — тёзка персонажа и сирота — звёздный час или провал?»
«Кто сыграет Тома Реддла? Студия хранит молчание»
Гарри читал статьи, пил дешёвый кофе и улыбался. А потом, на пятый день, студия объявила второго актёра.«Томас Реддл сыграет Тома Реддла — врага и любовный интерес нового Поттера».
И следом — заголовок, который заставил Гарри замереть с чашкой у губ.«Поттер обошёл Реддла на кастинге главной роли: инсайд со съёмочной площадки».
Это была ложь. Полная, неприкрытая, дешёвая ложь. Они пробовались на разные роли. Никто никого не обходил. Каролина сама сказала на пресс-конференции: Мы искали разных актёров на разные образы. Гарри Поттер (актёр) — это сердце фильма. Томас Реддл — его тень. Они не конкуренты, они два полюса одной истории. Но газетам нужны были скандалы. Нужна была драма. Нужна была история о соперничестве, обиде, закулисных интригах. И они её придумали. Гарри набрал номер Томаса — номер был в общем списке рассылки для актёров. Он не был уверен, что тот ответит на звонок с незнакомого номера, но надеялся. Никто не ответил. Через два дня Гарри отправил сообщение: Привет, это Гарри. Слушай, эти статьи — полная чушь. Ты не против, если созвонимся до читки? Прочитано. Без ответа. Через три дня — ещё одно сообщение: Том, я понимаю, если ты злишься. Но мы будем работать вместе полгода. Может, попробуем начать с чистого листа? Прочитано. Без ответа. Гарри перестал писать.***
Первый день съёмок был солнечным — редкое везение для Лондона, где небо обычно напоминает серое одеяло. Гарри приехал на студию за час до назначенного времени и полчаса бродил по коридорам, разглядывая декорации: Большой зал ещё не был закончен, но уже возвышался во всю высоту, с лестницами, которые вели в никуда, и окнами, за которыми пока был только серый бетон стены. Пахло деревом, краской и потом — после одной только ночной смены рабочих. Гарри чувствовал себя ребёнком в парке аттракционов. Гримёрка у него была маленькая, но своя — с зеркалом, с лампочками по периметру, с вешалкой для костюмов. На вешалке уже висела мантия — тёмно-бордовая, с вышитым гербом Хаффлпаффа. Гарри потрогал ткань. Она была мягкой, тяжёлой, настоящей — не тот пластиковый мусор, который ему давали в театральной школе. Он надел мантию, посмотрел на себя в зеркало и не узнал. Волосы торчали во все стороны (гримёры обещали сделать их ещё более растрёпанными), глаза блестели, шрам над бровью казался больше, чем обычно. Точно Поттер, — подумал Гарри. — Только не тот. Он вышел в коридор, чтобы найти туалет, и случайно заглянул в открытую дверь соседней гримёрки. И замер. На стуле, спиной к двери, сидел Томас Реддл. Он уже был в костюме — чёрная мантия с серебряной вышивкой, белая рубашка, идеально выглаженные брюки. Его тёмные волосы были зачёсаны назад и уложены гелем — как на кастинге, но ещё более безупречно. Гримёр делал его лицо более острым, более бледным, более... опасным. Даже со спины он выглядел как персонаж, сошедший со страниц сценария. Томас что-то крутил в руках. Гарри пригляделся — палочка. Бутафорская, но сделанная на заказ: тёмное дерево, резная рукоять, тяжёлая, дорогая. Томас вертел её в пальцах с такой лёгкостью, будто родился с ней в руке. Гарри постучал об дверной косяк. Томас обернулся. Их взгляды встретились. И Гарри снова почувствовал то, что чувствовал на кастинге — будто его сканируют, просвечивают, выворачивают наизнанку. — Ты злишься? — спросил Гарри. Он вошёл в гримёрку — без приглашения, но дверь была открыта, и это казалось разрешением. — Нет, — ответил Томас. Голос ровный, спокойный, но слишком спокойный. Как у человека, который врёт. — Врёшь. — Я не вру никогда. — Тогда почему не отвечал на сообщения? Томас отложил палочку на столик. Повернулся к Гарри полностью. В его глазах не было злобы — там было что-то другое. Что-то тяжёлое, давно копившееся. — Потому что я хотел эту роль, — сказал он тихо. — Не Реддла. Я хотел быть главным. А ты пришёл из ниоткуда и забрал её. Гарри открыл рот, чтобы сказать: Мы пробовались на разные роли!. Но Томас не дал ему договорить. — Какая разница? — он встал со стула, оказавшись на полголовы выше Гарри. — Теперь ты лицо проекта. Твоё лицо — на постерах. Твоё имя — первым в титрах. А я — твой экранный враг. Тот, кого зрители должны ненавидеть, жалеть, а в конце — полюбить. Но все равно второго. Всегда второго. В его голосе не было злобы. И Гарри вдруг понял это — не умом, а всем телом. В голосе Томаса была обида. Глубокая, детская, выношенная годами обида человека, который всю жизнь доказывал, что он достоин быть первым. И которого всё равно ставили вторым. — Когда мне было тринадцать, — продолжал Томас, глядя куда-то в сторону, в окно, за которым было серое небо, — меня утвердили на роль Ричарда III в школьном театре. Я репетировал шесть месяцев. А за неделю до премьеры пришёл новый ученик — сын какого-то продюсера — и меня заменили. Сказали: Ты хорош, но он лучше. С тех пор я играю только тех, кого никто не хочет играть. Злодеев. Психопатов. Теней главных героев. А ты... Ты даже фамилию не менял. Ты пришёл, и все сказали: О, Поттер! Это судьба! Томас замолчал. Гарри стоял в двух шагах от него и не знал, что сказать. Всё, что он придумал заранее — мы коллеги, давай работать вместе, конкуренция глупа — вдруг показалось пустым и неуместным. Томас не был его врагом. Томас был человеком, которого ранили слишком много раз. Гарри сделал шаг вперёд. — Послушай, — сказал он. — Я не хочу соперничать. Я вообще никогда не хотел. Я просто хочу снимать хорошее кино. Если ты будешь видеть во мне врага — мы провалим проект. Каролина это не простит. Зрители это почувствуют. А если мы будем работать вместе — если ты перестанешь смотреть на меня как на того, кто украл твою роль, — если мы будем просто двумя актёрами, которые делают своё дело... мы получим «Оскар». Я в этом уверен. Томас усмехнулся — той же усмешкой, что на кастинге, но теперь в ней было меньше горечи и больше... удивления? — Оптимист, — сказал он. Уголки его губ дрогнули и поползли вверх. — Реалист, — ответил Гарри. И, не дожидаясь, пока Томас скажет что-то ещё, протянул руку. — Давай начнём сначала. Я Гарри. Твоя будущая звезда экрана. Но не главнее тебя. Договорились? Он смотрел в глаза Томасу, и в этих глазах что-то менялось — как будто лёд трескался, и из-под него показывалась вода. Чистая, тёплая, живая. Томас медлил три удара сердца. Потом пожал руку. — Договорились, — сказал он.***
Их соперничество не исчезло. Оно трансформировалось. На площадке они играли врагов — Том смотрел на Гарри с такой ненавистью, что статисты вздрагивали; Гарри отвечал ему такой уязвимостью, что операторы плакали. Хазес была в восторге. Эта химия! — кричала она. — Это не игра, это война!. Но за кадром война превращалась во что-то другое. Томас помогал Гарри с эмоциональными сценами. Он находил те самые слова, которые заставляли Гарри плакать по-настоящему — и не потому, что они были грустными, а потому, что они были правдивыми. Представь, — шептал Томас перед дублем, — что ты снова в приюте. Что никто не приходит на твои спектакли. Что ты играешь в пустой зал. Что ты один. И Гарри плакал — горько, надрывно, так, что у гримёров потом уходило двадцать минут на восстановление макияжа. Гарри подсказывал Томасу, как играть уязвимость. Ты слишком сильный, — говорил он. — Твой персонаж — он не просто злодей. Он человек, который боится. Боится, что его не полюбят. Боится, что он недостаточно хорош. Покажи этот страх. И Томас показывал — одним взглядом, одним движением плеч, одним тем, как его голос срывался на полуслове. — Откуда ты знаешь про страх? — спросил Томас однажды. — Оттуда же, откуда и ты, — ответил Гарри. — Из жизни. Они начали задерживаться после съёмок. Сначала на десять минут. Потом на час. Потом — пока охрана не начинала обходить павильоны и выключать свет. Они сидели на ступенях Большого зала, пили кофе из пластиковых стаканчиков, говорили. Обо всём. Томас рассказал, что вырос без отца, что мать работала на двух работах, что он начал сниматься в рекламе в десять лет, потому что семье нужны были деньги. Гарри рассказал про приют, про мать, которая умерла, когда ему было шесть, про отца, которого он никогда не знал. Томас слушал, не перебивая, и в его глазах не было жалости — только понимание. — Мы похожи, — сказал Томас как-то ночью. — Нет, — ответил Гарри. — Ты злой, а я добрый. По крайней мере, на экране. — Я не злой, — Томас усмехнулся. — Я просто боюсь, что если буду добрым, никто не заметит. Гарри посмотрел на него долгим взглядом. — Я заметил, — сказал он. Томас отвернулся. Но Гарри успел увидеть, как его уши покраснели.***
Однажды — это был шестьдесят пятый день съёмок, они уже сняли больше половины материала — они остались в библиотеке. Буквально: в декорации библиотеки Хогвартса, с высокими стеллажами, бутафорскими книгами, пыльными фолиантами, которые пахли ванилью (бутафоры опрыскивали их специальным спреем). Каролина ушла домой в десять, ассистенты — в одиннадцать. Остались только они вдвоём, охрана на входе и тишина. Они сидели на старом диване, который был частью декорации. Томас листал сценарий — завтра должна была быть сцена признания, самая сложная во всём фильме. Гарри пил чай и смотрел на него. — Ты знаешь, — сказал Гарри, — я всё время называю тебя Том. Не Томас. Том. Как персонажа. Томас поднял голову от сценария. — Я заметил. — Это не потому, что я путаю. — А потому? Гарри пожал плечами. Потому что Том — это ближе. Томас — это имя, которым тебя называет мама, когда ты в детстве разбил коленку. А Том — это имя, которым тебя называю я. Когда мне кажется, что я тебя знаю лучше, чем должен. Повисла тишина. Томас смотрел на него так, как смотрят на что-то очень важное — на картину в музее, на закат в горах, на лицо человека, которого боишься потерять. — Ты странный, Поттер. — Знаю. Гарри допил чай, встал с дивана, потянулся. За окнами декорации была ночь — настоящая, лондонская, сырая. — Спокойной ночи, Том, — сказал он. — Ты мне снишься, идиот. И вышел. Томас остался сидеть на диване. Сценарий выпал из рук. Он просидел так час. Может быть, два. Он не знал. В его голове крутились слова: Ты мне снишься. Ты мне снишься. Идиот. Он не спал всю ночь. Потому что понял: он больше не хочет быть главным. Он больше не хочет быть первым в титрах. Он больше не хочет доказывать, что он лучше. Он хочет быть тем, с кем Гарри просыпается.***
На утро Томас пришёл на площадку с заявлением. Рэй читала его, хмурилась, потом подняла глаза. — Ты хочешь сменить имя в титрах? — переспросила она. — Не сменить, — поправил Томас. — Укоротить. Убрать «Томас Реддл». Оставить «Том Реддл». Как персонажа. — Зачем? Томас бросил быстрый взгляд на Гарри, который стоял у кофейного автомата и делал вид, что не слушает. — Так ближе к правде, — сказал он. — К какой правде? — Гарри обернулся. В его руках была кружка. На губах — остатки кофе. — К той, что я играю не врага, — Томас произнёс это громко, так, чтобы слышали все: и Каролина, и осветители, и костюмерша, которая поливала цветы в углу. — Я играю того, кто влюблён. Гарри поперхнулся кофе. Рэй закатила глаза. — Боже, ещё одни, — сказала она. — Ладно, целуйтесь уже, только в перерыве. И чтобы не в моём кабинете. Она вышла, хлопнув дверью. В павильоне повисла тишина. Осветитель на вышке прикрыл лицо рукой, чтобы не было видно его улыбки. Костюмерша сделала вид, что цветы требуют срочного полива. Томас подошёл к Гарри. Взял его за руку — прямо там, при всех. — Я не шучу, — сказал он. — Я влюбился в тебя. На кастинге, когда ты сказал: Я сирота. Ты доволен?. Или нет — раньше. Когда ты снял наушники и посмотрел на меня. Ты был единственным, кто не пытался казаться крутым. Ты просто был собой. А я с тобой — тоже. Гарри смотрел на него. На его острые скулы, на его тёмные глаза, на его губы, которые чуть дрожали — первый раз за всё время, что они знали друг друга, Томас Реддл дрожал. — За ширмой, — сказал Гарри. — Там никого нет. — Что? — Она сказала: целуйтесь в перерыве. Так вот, это перерыв. Пошли. Он потянул Томаса за руку. Они обошли декорацию, прошли мимо стеллажей с бутафорскими книгами, мимо манекенов в костюмах профессоров, мимо пыльных занавесок — и оказались за большой деревянной ширмой, которую использовали для переодевания массовки. Там было тесно, темно и пахло пылью. Идеальное место для первого поцелуя. — Ты уверен? — спросил Томас. Его голос сел на полтона. — Нет, — ответил Гарри. — Но никогда не был так уверен в своей неуверенности. Он встал на цыпочки — потому что Томас был выше — и поцеловал его. Первый поцелуй был неловким. Гарри не туда повернул голову, и они стукнулись носами. Томас рассмеялся — тихо, грудным смехом, который Гарри никогда не слышал. Потом Томас взял лицо Гарри в ладони, приподнял его подбородок и поцеловал снова. Правильно. Медленно. Так, что у Гарри подкосились колени. Когда они отстранились, в щель между ширмой и стеной пробивался свет софитов. Где-то вдалеке Хазес кричала: Где актёры? Опять целуются? Я уволю всю съёмочную группу! Осветитель свистел. Костюмерша аплодировала. А они стояли за ширмой, обнявшись, и Гарри думал: Вот что значит получить роль. Не ту, что в сценарии. Настоящую. Роль человека, которого выбрало твоё сердце. Томас, будто прочитав его мысли, прошептал в волосы: — Ты был лучшим на кастинге. Не потому, что твоя фамилия Поттер. А потому, что ты единственный, кто не играл. — Я играю, — ответил Гарри. — Каждый день. С тобой. — Тогда мы играем одну пьесу, — сказал Томас. — И это лучший сценарий в моей жизни. Они поцеловались снова — под крики режиссёра, под свист осветителя, под светом софитов, которые освещали пустой зал и их общую тень на стене. И это было честнее любого кастинга. Потому что на кастинге ты показываешь, кем ты можешь быть. А за ширмой, в пыли и темноте, ты показываешь, кто ты есть на самом деле. Гарри был собой. Томас — собой. И этого оказалось достаточно.
