Почини меня, Эндрю!

Эшли держалась до последней секунды. Даже когда они вышли из цеха и когда пришлось карабкаться через сугроб, ржавый забор. Особенно когда Эндрю, матерясь сквозь зубы, тащил её под локоть. А она всё резвилась. А потом притихла. Она рухнула прямо у двери их нынешней норы — какой-то бойлерной на цокольном этаже заброшенной общаги, где пахло плесенью, мазутом и чужой старостью. Рюкзак съехал с плеча, голова мотнулась, тело ослабло. Эндрю едва успел подхватить её, чертыхаясь. — Эшли! Эшли, блядь, не сейчас! Она не отвечала. Губы её посерели. Пот на висках был липким и холодным. Он втащил её внутрь, уложил на продавленный матрас, укрыл всем, что нашлось, и сел рядом на перевёрнутый ящик. Он был готов уже запаниковать и трясти за плечи пока голова не оторвётся. Жар набросился на неё, как цепной пёс. Эшли металась, сбрасывала тряпки, бормотала бессвязное. То звала Энди, то шипела на кого-то невидимого, наверняка на Эндрю: «Убери руки, сука, я тебе пальцы сломаю». То плакала и просила прощения. Эндрю сидел и смотрел. Смотрел, как её бьёт озноб, как её трясёт как осиновый лист, как на губах выступает розоватая пена. На тумбочке — блистер антибиотиков. Дешёвых, купленных по поддельным рецептам ещё неделю назад. Два раза в день. Пять дней. И ноль результата! Он взял упаковку, повертел в пальцах и швырнул в стену. Пластик отскочил и затерялся среди мусора. — Бесполезно! — произнёс он вслух. — Такими темпами ты сдохнешь, а у нас даже врача нормального нету! Пиздец... И что же мне с тобой делать, Эшли!? Эшли на мгновение приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, нездешним, но ехидная искра в нём ещё теплилась. — Сам ты... бесполезный, — просипела она. — Кхрр. Дай пить... Или добей, чтобы не мучалась. Он подал стакан воды. Она глотала с трудом, давилась, но выпила почти всё. Потом откинулась обратно. — Я думала, — начала она, облизывая губы, — что если сдохну... это будет... ну, красиво. Как в кино. А это просто... мокрая подушка и ты с рожей, как у побитого пса. — Закройся. — Не-а. Мне страшно молчать, когда рядом со мной сидит маньяк... Ещё изнасилует и убьет. Кхе. Она закашлялась — на этот раз глубже, надрывнее. Тело содрогнулось. Когда приступ прошёл, она смотрела в потолок и дышала часто, мелко, как выброшенная на берег рыба. –...Только по весне с таким братом откопают. – Не бойся, я тебя в бетон замурую. Не откопают. – Ха-ха... Эшли откашлялась и отхаркнулась в пустой стакан. — Э-эндрю... А если меня в больницу заберут... — она сглотнула. — Что я им скажу? Про синяки? Про... ну, ты знаешь. Про всё? Он не ответил. Отвёл глаза. — У меня всё внутри болит. И я сгораю от жара. Представь, мазок возьмут и увидят твою сперму. Вот весело будет... Кхе... — Эшли. — А что Эшли? Я серьёзно. У меня задержка. Уже неделя. Может, болезнь. Может, не болезнь. Кхе. Представляешь? О, ещё и по внешнему виду заведут уголовку об изнасиловании, где я буду трагичной жертвой... Собственного брата... Эндрю встал. Прошёлся по бойлерной, пиная окурки и пустые жестянки. Пальцы сами сжались в кулаки, побелели костяшки. — Ты сейчас серьёзно? — спросил он, оборачиваясь. — Ты кашляешь кровью, у тебя жар под сорок, ты в обморок падаешь на ровном мес~ – Да, а что, нельзя? Кхе. Потому что если я не буду об этом думать, я буду думать о том, что подыхаю. А это не очень весёлая мысль, знаешь ли! Эндрю схватил пустую бутылку из-под воды и швырнул в угол. Пластик смялся с глухим хрустом. — Денег нет. Антибиотик херня... Может вообще у тебя вирусное... Ты же не была у врача. А больница, к счастью, гарантированная посадка. Ты кашляешь, как ребёнок подземелья, йей богу... и я нихуя не могу сделать! Вообще нихера!! Он сел на корточки, обхватил голову руками. Дышал шумно, рвано. Эшли смотрела на него с матраса, и что-то в её лице смягчилось. — Эй, — позвала она. — Эндрю. Посмотри на меня. Он не поднял головы. — Пёсик, — произнесла она вдруг совершенно другим тоном — лёгким, почти дурашливым. — Кто хороший послушный мальчик? Эндрю замер. Медленно, очень медленно поднял взгляд. Эшли держала в руке какую-то бумажку — кассовый чек, что ли — намотанный на нитку, выдернутую из его же старого свитера. Она трясла ею над головой, как игрушкой для щенка. Глаза блестели лихорадочно и насмешливо. — А ну смотри! Фас! Фас, мой хороший! Кто будет служить? Кто самый верный мальчик? — Ты... — он вскочил. — Ты совсем ебанулась?! Ты совсем перегрелась!? — Ой, какой грозный! — она расхохоталась, и смех сразу перешёл в кашель, но она не остановилась. — У-тю-тю, какой злой! А помнишь, как мамочка не разрешала тебе котёночка? Бедный маленький Энди! У-у-у, какая трагедия! Он выхватил бумажку у неё из рук, скомкал, швырнул в стену. Челюсть сжалась так, что зубы скрипнули. — Эшли, не до смеха! У меня реально нет решения! Ни одного! А ты опять за своё... Ты неисправима. Она перестала смеяться. Смотрела на него из-под полуопущенных век и тяжело вздыхала. — А что мне остаётся, Эндрю? — спросила она почти шёпотом. — Плакать? Я уже. Молиться? Поздно. Я могу только смеяться. Это единственное, что у меня получается, кроме как мешать тебе жить. Ну так всегда можно облегчить страдания тяжело больных... Другого, как ты сам говоришь, не дано. «С другой стороны... Смотри, как дрожит. Стиснула зубы так, что, кажется, эмаль треснет. Думаешь, эта жалкая броня из упрямства тебя спасет? Забавно... Я не хочу, чтобы ты просто сдалась. Я хочу видеть, как ты осознаешь всю глубину своего положения и сделаешь выбор... Свой собственный выбор — подчиниться мне. Только тогда этот спектакль будет иметь смысл». Он молчал. Стоял, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на неё. На впалые щёки. На синяк на шее, на старый на ключице. Дрожащие пальцы, всё ещё сжимающие край одеяла. — Я найду врача, — сказал он наконец. Голос был глухим, но ровным. — Что-нибудь придумаю... — Слышу-у, — отозвалась она. — Пёсик всё-таки служит~ Эндрю закрыл глаза и ничего не ответил. Но скулы у него ходили ходуном. – Блядь, как же ты меня бесишь, Лейли... Жар то отпускал, то накатывал с новой силой. Эшли до этого уже пила антибиотики. Исправно. Дважды в день. Пять дней, но бесполезно. Кашель не уходил. Наоборот, спускался глубже, в самую грудь, и выходил оттуда со звуком рвущейся ткани. Кровь на платке уже не удивляла. Она стала частью быта. Эндрю метался. Уходил утром — возвращался к вечеру. Иногда с деньгами, чаще без. Где он их брал? Эшли не спрашивала. По его лицу было видно: лучше не знать. Один раз пришёл с разбитой губой, и она, лёжа в полубреду, попыталась поцеловать его в это место. Он отстранился. — Не трогай меня... — Ты меня брезгуешь? — в её голосе звякнула старая, знакомая обида. — Я себя брезгую. Разница есть. Он смотрел на неё — исхудавшую, бледную до синевы, с засохшей кровью в уголке губ — и чувствовал, как что-то внутри сворачивается в тугой, колючий комок, что всё это его рук дело. На следующий день, когда антибиотики закончились, а лучше не стало, он сел рядом с ней и взял за руку. Ладонь была горячей. — Ты не попадёшь в больницу. Это я тебе обещаю. Лучше я сам тебя вылечу. Ветеринара найду. Крысам же помогают. На крайний случай пропишут отраву. — Ты сравнил меня с крысой? — Ты сама говорила — мы теперь как крысы. Вот и лечиться будем соответственно. Где-то тут, я слышал, есть один... старый хрыч. Скотину лечит и людей, если заплатить. Эшли перевернулась к нему спиной и стала рисовать пальцем в стену узоры. — Ветеринар. Это отлично. Может, хоть он выпишет намордник для тебя. Кхе-кхе. — Идёт. Я как раз кусаюсь без намордника. Спроси кого угодно. — Некого спрашивать, Эндрю. Мы всех съели. Она засмеялась, и снова закашлялась. Он держал её руку, пока приступ не прошёл. Он дождался, пока она провалилась в то тяжёлое забытьё, которое заменяло ей сон последние дни. Дыхание стало чуть ровнее, но всё равно со свистом, с влажным клокотанием где-то глубоко в груди. Он посидел ещё минуту, прислушиваясь. Потом встал и отошёл в дальний угол бойлерной — туда, где трубы гудели громче, а свет керосиновой лампы почти не доставал. Квартиру они продали пару дней назад, чтобы замести следы преступлений и закрыть кредит. Мясо они раздали в виде котлет бомжам. Это Эшли предложила идею: избавиться от всего разом. Найти риелтора без лишних вопросов. Нашёлся — мутный тип с золотым зубом и привычкой не смотреть в глаза. Он оформил бумаги за два дня. Деньги — наличными, в конверте, без подписей и сканов. Эндрю пересчитал купюры и с чистой совестью рассчитался. Бойлерную он нашёл сам. Заброшенная общага на восточной окраине — пять этажей мёртвого бетона, выбитых окон и труб, которые ещё помнили тепло. Эшли, ещё давно тут гуляя окрестила их новое жилище «люксом для смертников» и первым делом развесила на трубах сушиться их скудные тряпки. Эндрю втащил матрас, ящики, керосиновую лампу. Поставил у входа пустую бутылку — «сигналка», сказал он, и это было почти шуткой. Слишком много вопросов от службы безопасности. Эндрю нашёл заброшенный цех на окраине — идеальное место, чтобы сжечь то, что осталось от их прошлой жизни. А теперь... Телефон. Старая модель. Корпус в царапинах, экран треснут поперёк — паутина трещин, сквозь которую текст всё ещё можно было читать, если привыкнуть. Он вытащил сим-карту, не глядя, одними пальцами — привычное движение. Перезагрузил в безопасном режиме. Экран загорелся тускло, как будто сам стеснялся того, что сейчас будет. Orbot. Иконка луковица. Он коснулся её. Соединение устанавливалось медленно. Не так, как в обычном интернете — где ты нажал и забыл. Здесь каждый узел цепочки заебывал длительностью загрузки... Сначала сигнал нырнул куда-то в Германию — он представил сервер в подвале, обклеенный стикерами, пахнущий пылью и электричеством. Потом перепрыгнул во Францию — на секунду задержка, щелчок, и дальше. Третий узел где-то в Юго-Восточной Азии. И только потом — выход в то, что нельзя найти через Google. Каждый узел знает только предыдущий и следующий, но не знает всей цепочки. Так устроен Tor. Так устроена «анонимность» — она не в том, что тебя не видят, а в том, что никто не видит картину целиком. Кроме того, кто держит в руках телефон. И тех, кто контролируют выходной узел. Эндрю ждал достаточно долго, связь тут и так не акти. Соединилось. Даркнет открылся не как обычный сайт, немного другой поисковик.... Здесь не было баннеров, всплывающих окон, цветных кнопок. Здесь всё было текстовым, сырым, функциональным... чёрный фон, серый шрифт, ссылки, похожие на случайный набор символов: .onion-адреса, которые ничего не значат для непосвящённых. Он открыл поисковик Ahmei, затем torch... Запросы. Он вбивал их коряво, потому что не знал, как правильно. «Медицинская помощь анонимно». Слишком длинно. «Доктор без документов». Слишком наивно. «Ветеринар люди». Последнее выглядело как начало ебанутого анекдота, но именно оно что-то дало. Поисковик плевался результатами. Форум трансплантологов, где обсуждали вещи, от которых у обычного человека кровь застыла бы в жилах: сроки хранения органов, температурные режимы, цены за почку — как будто речь шла о подержанных автомобилях. Рынок. Торговая площадка с иконкой черепа. Эндрю машинально глянул цены — и пожалел. Слишком дёшево стоил человек. Слишком дорого — лекарства. Дальше — наркота, подделка рецептов, фальшивые документы, куча архивированных книг. Время утекало. Наконец — простой текст. Без графики, без рекламы, без обещаний. Только никнейм — Vet_13 — и несколько строк, написанных так сухо, будто автор экономил каждую букву. Дальше — перечень услуг. Инфекции. Травмы. Терапия. Ветеринария. И ниже, отдельной строкой: «Для двуногих — тариф 300%. Никаких записей. Наличные». Ниже — рейтинг. Не звёздочки, не лайки. Здесь это работало иначе. Десяток комментариев от анонимов: «Сделал, что обещал», «Не сдал», «Дорого, но молчит». И один, последний, без подписи: «Если бы не он, меня бы уже закопали. Буквально». Чистая репутация... Такие места тоже не застрахованы от накрутки, как и везде. Но тут хотя бы терять нечего. С этого клоповника они уедут куда подальше и к ним же не придут вместо коллекторов спортики, да?.. Эндрю смотрел на экран. Палец завис над кнопкой «отправить сообщение». Он думал о том, что каждый символ здесь — зарубка на будущее. Что чат может всплыть, если не очистить. Что IP можно отследить, даже через три прокси-узла, если очень захотеть — если на том конце не просто врач, а оперативник, который разводит таких, как он, на явку с повинной. Он думал о том, что мужик с ником Vet_13 может оказаться кем угодно: отставным хирургом, пьяным фельдшером, каннибалом, да и просто мошенником. Гарантии нет ни где. Но Эшли закашлялась во сне. Он обернулся. Кашель был глубже прежнего — влажный, рвущийся откуда-то изнутри, из самой сердцевины. Пауза после него была слишком долгой. Такой долгой, что он не выдержал и начал привставать — но она снова вдохнула. Со свистом. С усилием. Но вдохнула. И он написал. ═════════════════════════════ _Эндрю: Нужен врач на дом. Пациентка: женщина, 20 с небольшим. Симптомы: кашель с кровью, жар под 40, обмороки. Антибиотики не помогли. Истощение. Гематомы на теле. Возможна внутренняя травма. Больница исключена. Наличные есть. Адрес пришлю после подтверждения. Жду. ═════════════════════════════ Отправил. Откинулся к стене. Смотрел на экран. Секунды текли медленно, как смола. Ответ пришёл через четыре минуты. ═════════════════════════════ [Чат с Vet_13] _Vet_13: Три штуки за выезд. Лекарства сверху по факту. Не торгуюсь. Если согласен — адрес. И запомни: я не спрашиваю, кто ты и что с ней случилось. Мне насрать. Но если привезешь хвост или будешь мне врать всё закончится на месте. Ты больше нигде меня не найдёшь. Понял? ═════════════════════════════ Эндрю выдохнул. Набрал адрес. Бойлерная, заброшенная общага, восточная окраина. Без утайки — всё равно мужик увидит. ═════════════════════════════ _Vet_13: Буду через 3 часа. Жди. ═════════════════════════════ Он отключился. Закрыл приложения. Вытащил батарею из телефона — на всякий случай. Потом встал, подошёл к матрасу. Эшли спала. Дыхание всё такое же — свистящее, влажное, с паузами. Он сел рядом. Сцепил ладони. Приготовился ждать. Эндрю вышел с браузера. Отключил VPN, и выключил телефон. Ветеринар пришёл ровно через три часа. Без звонка — звонка не было. Просто стук костяшками по металлической раме: два удара, пауза, ещё один. Не «тук-тук-тук», а именно «два — пауза — один». Как код. Эндрю открыл. На пороге стоял мужик. Лет пятидесяти, может, старше. Невысокий, кряжистый, с брюшком. На носу — очки в роговой оправе, одно стекло треснуто и заклеено изолентой. В руке — потёртый чемоданчик. Одет в тёмное, немаркое, никаких опознавательных знаков. От него пахло табаком и чем-то химическим — не спиртом, нет, чем-то медицинским, резким. — Вызывал? — голос глухой, как из бочки. — Я. — Показывай. Он прошёл в бойлерную. Остановился на секунду — оценил матрас, трубы, керосиновую лампу, — но ничего не сказал. Поставил чемоданчик на ящик, открыл. Звякнули инструменты. Эшли приоткрыла глаза. — О, — прошептала она. — Ветеринар. С того света по объявлению. Кхе. Я думала, ты выдумал. — Не выдумал, — отозвался мужик, натягивая перчатки. — Руку давай. Она не пошевелилась. — Руку, принцесса. Укол как комариный укус. Только комар размером с голубя. — Ха-ха. Забавный. Лучше бы принёс что-нибудь от кашля... или яд. — Яд тоже есть. Но не сегодня. Он работал молча. Стетоскоп — долго, вдумчиво, переставляя с места на место. Пульс. Лимфоузлы. Пальцами проверил живот — Эшли поморщилась. Он заметил, но ничего не сказал. Потом извлёк ампулу, шприц, набрал. Эндрю напрягся. — Что это? — Жаропонижающее. Плюс антибиотик. Настоящий, не та дрянь, что вы где-то достали. Лошадиная доза, но ей сейчас лошадиное и нужно. — Диагноз? — Пневмония. Запущенная, нижнедолевая. Плюс бронхит. Плюс, — он бросил короткий взгляд на синяки, на следы пальцев на шее, на худобу, — микротравмы внутренние. Возможно, рёбра. Возможно, не только. Это уже не ко мне. Пауза. Тяжёлая. Ветеринар смотрел на Эшли, потом перевёл взгляд на Эндрю. Потом снял очки, протёр рукавом и сказал тихо, почти буднично: — Сама? Или он? Эшли медленно повернула голову. Губы растянулись в улыбке — слабой, но всё ещё опасной. — Оба, доктор. Мы командная работа. Ветеринар не дрогнул. Только челюсть сжалась. Он помолчал. Потом надел очки, отвернулся к чемоданчику. — Лекарства оставлю на неделю. Расписание доз — внутри упаковки. Если через неделю не станет легче — нужно в стационар. Но ты сказал, вам туда нельзя. Это ваше дело. Моё дело — сделать что могу и забыть. Он собрал инструменты. Достал пакет с ампулами, флаконы, исписанный от руки листок с дозировкой. Всё положил на тумбочку. Защёлкнул чемоданчик. — Деньги, — сказал он. Эндрю отсчитал. Из свёртка, который прятал за пазухой. Купюры старые, мятые — мужик пересчитал, кивнул, сунул в карман не глядя. У двери остановился. Бросил взгляд через плечо. — У неё на шее следы пальцев. Свежие. Ей повезло, что она ещё дышит. Эндрю стоял у стены. Молчал. Ветеринар посмотрел на него — не со злостью, не с жалостью. С чем-то другим, что Эндрю не смог распознать. — Не бойся, — сказал он тише. — Я не сдаю. Я давно уже никого не сдаю. И знаешь почему? Эндрю не ответил. — Потому что те, кого я лечу, они все такие же, как вы. Все имеют право на достойное отношение вне зависимости от положения дел. Ты понимаешь о чем я, парень. Так что спи спокойно. Дверь закрылась. Снова стало тихо — только свистящее дыхание Эшли да капанье воды из прохудившейся трубы. Эндрю сел на ящик, сцепил ладони. Смотрел на лекарства на тумбочке — настоящие, в заводской упаковке, с инструкцией от руки. На душе было странно. Не облегчение. Скорее пустота — глубокая, почти умиротворяющая. Эшли не спала. Смотрела в потолок. — Откуда ты его достал? — спросила она тихо, не поворачивая головы. Эндрю помолчал. Ровно секунду — не больше. — Объявление, — сказал он. — На лестнице висит. Ещё с тех времён, когда здесь люди жили. Какие-то номера, нацарапанные от руки. Вспомнил, пока ты спала. Пошёл, глянул. Позвонил. Она перевела взгляд на него. Мутный, лихорадочный — но всё ещё цепкий. — Врёшь. — Ты права, я вру. Хах... — Врёшь, Эндрю. У тебя ухо дёргается, когда ты врёшь. Всегда дёргалось. С детства. Кхе. Он не ответил. Она смотрела на него ещё несколько секунд — и вдруг улыбнулась. Не той острой улыбкой, которой резала его обычно. Другой. Усталой. — Ладно. Не говори. Мне не важно, откуда он. Главное, что пришёл. И не сдал. И ещё... — она закашлялась, но быстро справилась. — И ещё ты не струсил. Ни когда он спросил про синяки, ни когда я тут подыхала. Ты сидел здесь. — Я хотел продать тебя на форуме каннибалов, но что-то не удалось. Слышала о "Dollcet"? – Э-э, чего? Впервые слышу, и знать не хочу что это. – В поисковик при желании вобьешь. Она закрыла глаза. Потом, уже засыпая, пробормотала: — Сочинять ты не умеешь, кстати...– Зевнула прикрывая рот ладошкой.– потом расскажешь... Сейчас мне нужно отдохнуть... Эндрю сидел в темноте и смотрел на неё. На впалые щёки, на синяк на шее, на дрожащие пальцы, которые даже во сне сжимали край одеяла. Он думал о том, что она от части права. Смысла врать не было, рано или поздно всё тайное становится явным. Эшли не стала допытываться. Наверное сил уже не было. Или стало скучно. Не важно!