Злоключения Элиана Пруво. Часть 1. Пруво! Пруво!

Жан-Марк Рю, архивист, тот самый, который не курил и пил только воду (без газа) на работе был человеком, безусловно, любопытным. Во-первых, он всегда носил исключительно рубашки какого-то совершенно непередаваемого светло-желтого оттенка, и никто не мог понять, где он их покупает. Во-вторых, он был совершенно лыс в свои сорок с небольшим и, кажется, был большим аудиофилом – его каждый день замечали в музыкальном магазине недалеко от станции. Но, конечно, больше всего его любили за то, как он работал – преимущественно молча. Если Бруно, молодой фотограф, любил отпустить шутку-другую в адрес Элиана, который как-то совершенно незаметно прижился в газете, то Рю почти никогда с ним даже не говорил. В сигаретах он не нуждался, воду покупал себе сам, посему его контакты с Элианом с самого начала были сведены практически к минимуму. Впрочем, всякому спокойствию приходит конец – и Рю знал это, как никто другой. В один день он привычно зашел в редакцию, держа в руках новую пластинку, за которой заехал перед работой, чтобы получить ее одним из первых, кажется, «Marieke, Le moribond[1]», и без особой радости заметил, что у его стола стоит Кассен – плохая новость почти в любой день, но в тот, когда здесь обретался Элиан, это, скорее всего, значило, что юному протеже придумали новое задание – возможно, при архиве. Рю положительно относился к работящим ребятам, ведь еще десять лет назад это было вообще нормой – после войны всем нужно было зарабатывать деньги. Сейчас жизнь выравнялась, и все меньше мальчиков оставляли школу ради заработка, но он все равно не был удивлен рвению Элиана. А вот подходу… Порой ему казалось, что Элиан не то слишком легкомысленный для работы в газете, не то слишком несобранный. Больше того, он был готов покляться, что один раз видел Элиана убегавшим с блошиного рынка с каким-то приятелем со стопкой старых книжонок – а вороватых и слишком юрких ребятишек он не выносил. Впрочем, это было давно и, как Рю надеялся, Элиан мог и успеть осознать собственную неправоту. К тому же, Кассен регулярно хвалил Пруво, хоть и делал это в основном тогда, когда самого парня в редакции не было. Время неумолимо ползло и, кажется, за тот срок, что Пруво успел переключиться с корзин для бумаг на некрологи и спортивные новости, он несколько поднялся в глазах Рю. Но не настолько, чтобы проводить с ним время. Нет, все-таки он решительно не понимал – чем Кассена так зацепил Пруво? Рабочим классом? Ни для кого не было секретом, что Кассен и сам поднялся из низов исключительно упорством и талантом. Но разве это повод потворствовать чуть неряшливому малому, который сам будто не понимает, чего хочет от этой работы… - Да, мсье Кассен, что-то случилось? – спросил он своим мягким, тихим голосом, в котором каждая буква слышалась отчетливо, словно на учебной записи. - Нет, мсье Рю, все в порядке. Хотел спросить, как там дела с выбраковкой материала? - Да, как и обычно. Стопка на выброс все копится, перед уходом на пенсию разгребу. - Неплохо. А, может, все-таки пораньше? - Да разве ж места мало? Или зиму обещали холодной? – Рю чуть усмехнулся. - Нет-нет, с этим все в порядке. Просто думал… Может, научите Пруво выбраковке? - Пруво? – фамилия словно оборвалась в воздухе, как если бы она должна была быть двойной, но вторую часть безвозвратно потеряли. - Да, Вы не ослышались. Парень учится, ему пора поручать больше заданий. К тому же он, кажется, что-то нам готовит. Старые выпуски постоянно таскает, изучает. Пусть почувствует, что сейчас самое время показать, на что он способен. Рю слегка опустил подбородок вниз, словно бы соглашаясь. А сам… Сам он, конечно, расстроился. Он никогда не понимал тяги Кассена к опеке над Пруво, но, когда в это втягивались другие сотрудники, это его и вовсе заводило почти в ступор. Впрочем, Тибо Кассен был третьим человеком в газете, и спорить с ним не особо хотелось - к тому же сортировка уже выбракованного материала и его уничтожение – задача бесхитростная, и вполне подходила для школьника. Когда Элиан пришел в редакцию – сразу после школы, скорее всего, с очередной десяткой или дюжиной за английский или историю – Рю поднялся с места и подозвал его. - Добрый день, Пруво, - обратился он, - Готовы сегодня заняться кое-чем новым? Элиан пожал плечами в легкой неуверенности. - Разве не некрологи сегодня? Я даже церковный листок захватил, - сказал он, демонстрируя тонкий лист писчей бумаги с напечатанным на нем зловещим распятием во всех деталях. - Кассен сказал, чтобы Вы сегодня поработали с отбракованным материалом, - покачал головой Рю, и торопливо вернулся к своему столу, быстро перебирая увесистые стопки с черно-белыми листами, - Идите сюда, я все объясню. Он подвинул к себе одну из стопок и дал Элиану посмотреть на нее. - Нам присылают множество материалов – письма, объявления, записи – который не проходит формальных критериев. Все это собирается в большую кучу и отправляется раз в месяц в архив. С одной стороны, это неплохо, так можно найти что-то даже пятнадцатилетней давности. С другой стороны, архив пополняется, помещения занимаются, а пользы от этой макулатуры не слишком много. Иногда я разбираю накопленное, но у меня есть и другие задачи. Было бы хорошо, если бы Вы разобрались с этим. Откровенно странные записки, письма, непристойности и старые рекламы можно сразу сдавать в утилизацию. Нейтральные, но скучные письма, лучше отсортировать по обратным адресам и хранить с помощью картотеки. Материалы, которые были отложены – рассказы, заметки, наблюдения, не прошедшие по качеству оставляешь мне. Все понял? - Да, мсье, - ответил Элиан, аккуратно забирая одну из стопок. Вскоре он уже сидел в своем уголке и внимательно разбирал все записки, листочки и снимки, которые понаприсылали за последние три месяца. Здесь были и более или менее серьезные письма, которые он откладывал в стопку, которую потом Рю должен сам был перепроверить, откровенная чепуха по типу «ищу мужчину, старше 40, обеспеченного, обращаться…» шла в другую, туда же – загадочные угрозы, по типу «если Вы не опубликуете мое письмо, вас ждут десять лет несчастий». Ну и, конечно, отдельно разбирались снимки, по большей мере бессмысленные, и рукописи (из них Элиан не отбраковал ни одной – слишком сложно ему было определить, имеют они художественную ценность в принципе или нет), две даже отложил отдельно, чтобы полистать после работы. Гораздо больше его зацепили отвергнутые рекламные листовки – часто со смешными картинками, иногда чуть дурацкими, порой – почти на грани приличия. Элиан быстро перебирал в руках небольшие карточки – целый набор провинциальной оригинальности, который не мог не притягивать взгляд Элиана. «Снова восемнадцать!» - маленький желтый листок с рекламой некоего бальзама, содержащего больше пятнадцати различных трав и экстрактов, на котором была простоватая, немного грубая иллюстрация очень накаченного мужчины, почти силача. Внизу – купон для заказа наложенным платежом. «Новые ощущения в классическом стиле» - небольшой светло-розовый кусок картона, на нем – отпечаток снимка женщины в нижнем белье, вид со спины, застегивает лиф. Пометка – элитное белье из Лиона, со скидкой. Листок чуть побольше, накрытый калькой – «Спектакль 'Ночные забавы маркизы Ле Ко…' – по мотивам запрещённой пьесы XVIII века. Только для взрослых. Места ограничены. Подвала клуба 'Три гвоздики'» - на серой, почти упаковочной бумаге, с отрисованными силуэтами явно обнаженных мужчин и женщин, у женских силуэтов сверху красной краской нарисованы подобия губ. Было еще не мало реклам гадалок, волшебных таблеток и элексиров, но, конечно, именно такого рода содержимое интересовало Элиана больше всего. К концу дня таких листочков набралось не меньше десятки, и Элиан аккуратно сдвинул их в свой блокнот – тот самый, в котором пытался подготовить заметку для Кассена. - Все равно их выбросят, - буркнул он себе под нос еле слышно, после чего спросил мсье Рю, хватит ли на сегодня. Также в его блокнот отправилась и одна рукопись – небольшая стопка бумаг, перетянутых аккуратным шнурком и с мягким росчерком на первой странице – «Селин Моро». Конечно, ему следовало положить рукопись в стопку невостребованных, но Элиан не мог побороть желание хотя бы пролистать ее. Хотя до утра – а потом незаметно вернуть в редакцию. - Завтра продолжишь тогда, если не будет других дел. Говоришь, вот здесь, - он указал на часть писем, - Те, которые следует перечитать? Хорошо. В любом случае меньше, чем было. Хорошо сработано, Пруво. Придя домой, привычно – задолго до того, как Жоэль обычно возвращается с работы – Элиан запрыгнул на свою кровать, предварительно сбросив с нее пару выпусков газеты (со своими маленькими репортажами о футболе – обведенных зеленым карандашом), и достал из ранца рукопись – аккуратно положенную между двумя тетрадями – по латыни, с разводами и чуть помятыми промокательными листами, и по математике, более аккуратная, но и реже открываемая. Элиан взял тонкие листы, на которых – частично от руки, частично на машинке – была старательно написана небольшая повесть. Он откинулся на подушки и стал внимательно читать под желто-оранжевым светом бра, прицепленного прямо над изголовьем. Он внимательно вчитывался в каждую строчку, словно пытаясь понять – что же хотела написать Селин и… Почему повесть была отклонена газетой. Повесть называлась «Дом у золотой дороги» и рассказывала о девушке, которая живет с матерью, подрабатывает танцовщицей и мечтает стать актрисой. Честно говоря… Элиан ожидал чего-то большего. Более интересного, может даже провокационного. Но самыми вызывающими были сцены, где героиня без конца переодевается (никакого интереса – просто описание ткани блуз и узоров на шейных платках), а ее кавалеры постоянно уходили и приходили, так и не вступая с ней даже в целовальные отношения.

«Гаспар должен был прийти с минуты на минуту. Не выдержав ожидания, К. подбежала к своему шкафу и принялась продумывать свой костюм. Конечно, белая блуза была универсальной, но какой платок подошел бы к ситуации? Конечно, не ситцевый, этот пыльно-розовый кусок занавески совершенно претил ей. Что же тогда – К. принялась перебирать на вешалке другие варианты. Белый шелковый, белый в горох, нежно-кремовый и даже мятный никак не подходили. Наконец она остановилась на вызывающем варианте цвета фуксии – провела по нему кончиками пальцев, которые приятно скользнули вниз вдоль шва – и улыбнулась сама себе. Да, именно этот акцент был ей сейчас так необходим».

Когда он был где-то на середине повести (в этот момент героиня как раз собиралась пойти на пробы в театральную группу), послышался щелчок двери – совсем рядом – Жоэль вернулся. Элиан чуть дернулся, но остался на месте. Все равно отец знает, что он после работы делает уроки. Повесть заканчивалась... Нейтрально. Героиня покупает билет до Парижа, едет туда, в ожидании очередного прослушивания, и зная, что в родном городе ее ждет жених – на три года старше, красивый, солидный, закончивший лицей и работавший на фабрике бухгалтером. Элиан чуть поморщил нос от того, насколько предсказуемой оказалась история. Он посмотрел на старые стенные часы, висевшие почти под самым потолком – час ночи. А он еще даже не начинал домашнее задание на следующий день. *** - Пруво! - воскликнула учительница, — Это безобразие. К доске выйдите. Элиан послушно поднялся с места и подошёл к доске. Кто-то привычно засмеялся - он улыбнулся в ответ. С тех пор, как Элиан начал подрабатывать в газете, его стали по-настоящему уважать. Не за работу как таковую, конечно, но за собственные деньги. Он мог угостить сигаретой, мог сходить с приятелями на ярмарку - и позволить себе и карамель, и мороженое, и даже жжёный зефир с газировкой. И, конечно, был не прочь поделиться. Однако, над ним всё ещё иногда посмеивались из-за роста - особенно когда он стоял у доски, и это особенно бросалось в глаза. - Расти большой, Пруво! - бросил с задней парты Легран, курносый мальчишка с большими щеками. Элиан даже не обернулся – насмешки от Леграна были настолько обыденны и скучны, что Элиан каждый раз лишь надеялся, что тот придумает что-нибудь оригинальное – но не сегодня. - Не отвлекайтесь, - строго сказала учительница, - Пруво, запишите условие задачи. Элиан послушно записал условие, стараясь не получить замечание за почерк (так сильно, что случайно упустил "ле" в слове "электрическое"), затем очертил данные величины, выписал формулы. Записал решение. Пару раз ему подсказывали со средних парт - и он послушно вносил исправления. Наконец, дошел до ответа. Учительница внимательно посмотрела на ответ. - То-то и оно, Пруво. Ответ десять и вам в тетрадь пойдет десять. Вы считать разучились? Элиан перечитал решение. Из класса начали раздаваться голоса с подсказками. - Ответ - двенадцать! - Нет, семнадцать! - Да вы что, там же шестнадцать! - Тише! - воскликнула учительница, - Если не хотите подсказывать товарищу нормально, то не путайте его. Элиан внимательно перепроверил расчет. Исправил ошибку. Ещё одну. Все равно вышло неверно. - Эх, Пруво. А мы-то надеялись, Вы исправились. Дома решали задачу? - Решал. - Какой ответ? - Десять, - сказал он, и улыбка появилась сама собой. Он понимал, что это уж точно не правильный ответ, но отступать уже не хотел – получать «удовлетворительно», так хоть стоя на своем. - Вам это кажется остроумным, - сказала, наконец, мадам Жорж, - Садитесь, Пруво. Десять за доску. В следующий раз соизвольте сделать домашнее задание с учётом сложения и вычитания. По классу пробежал смешок. Элиан, севший на место, тоже заулыбался. - Ну ты и шутник, - хихикнул Жюль, - Задачу ты решил, а сложить два числа не смог. Смешно вышло. - Ага, - отозвался Элиан, а сам и вправду заметил, что в ответе должно быть двенадцать — это он что-то совсем спутал. После урока он сразу увидел Жюля, Мишеля и Лорана – последний, как всегда, слегка пах мукой – и махнул им, чтобы они подошли. - Да уж. Отличник по физике, так теперь шутить вздумал, - усмехнулся Лоран, подходя поближе. Мишель встал слева, Жюль – справа. - Чего тебе? – спросил Мишель, явно опаздывавший на очередную особо важную миссию – на прошлой неделе он разжился новым ножом и теперь между уроков искал особо старые оконные рамы и вырезал на них, пока никто не видит, различные закорючки. - Есть кое-что интересное, - сказал Элиан, прислоняясь спиной к стене и озираясь по сторонам, - Из редакции взял. - Надеюсь, что-то стоящее, - фыркнул Лоран. - Не то слово, - возразил Элиан, и вытащил из сумки десяток разноцветных листочков. Мгновенно они разошлись по рукам его маленькой компании. - Ого… Этот клуб вроде закрыли год назад за всякое. У меня отец туда тайком от мамы ходил, - хихикнул Мишель, - Я видел у него чек за оплату взноса. - И что, не рассказал, чего там? – спросил Жюль. - Ты чего, он мне такое не говорит, - покачал головой Мишель. - Зато я знаю клуб получше, - хмыкнул Лоран, - За фабрикой есть работный дом – а за ним квартал, там говорят, как в Париже, и Мулен Руж и все такое. - А ты сам-то был там? – усомнился в его словах Элиан. - Еще как, и не раз, - Лоран звучал почти убедительным, и спорить с ним желания у Элиана не возникало. - А вот этот, с мужской силой, чего ему, мало что ли? Эх, была бы у меня девчонка… - размечтался Жюль. В этот момент Элиан краем глаза заметил одного из учителей, мсье Корбюзье, в конце коридора. - Прячьте давайте, - посоветовал он, и чуть ближе встал к Жюлю, - И пошли уже, нечего тут толпиться. Они быстро вышли во двор – казалось, что трава под ногами в этом году выдалась особенно ломкой. Она хрустела под каждым шагом, пока они отходили вглубь внутреннего двора. Где-то в стороне стоял Легран – ехидным взглядом высматривая нарушителей порядка. Элиана и его компанию это не касалось. «Пруво» итак звучало слишком громко последние три года, чтобы даже работа в газете могла это пригладить – стучать на него смысла никакого не было. - Можно себе оставить? – спросил Мишель, неловко держа в руках одну из листовок – ту, что с элитным бельем. - Ты ее так заляпаешь, что бумага гнуться перестанет, - хихикнул Лоран. - Пусть у меня будут, - сказал Элиан, - У меня в комнате и не такое водится. Никто не найдет. На том они и согласились. И вправду, все сомнительное, все стащенное с блошиных рынков, библиотек и ларьков всегда заканчивало свой путь в комнате Элиана. Все знали, что его отец точно не будет лезть в вещи и даже просить прибраться – все равно это было почти невозможно. После школы Элиан привычно пришел в редакцию. Сел дальше разбирать архив, в какой-то момент прервался, чтобы поправить некрологи. Постепенно в его тетрадь проникали все новые рекламные листовки - те, которые должны были уйти в утилизацию. Пока ему удавалось делать это незаметно, да и вряд ли кому-то пришло бы в голову проверять, как он сортирует забракованные объявления или проверять, все ли на месте. Скорее всего, половина сотрудников даже не была в курсе существования этих листовок. А Элиан... решил восполнять таким образом некоторые пробелы в культурном образовании своих товарищей. Была у него и ещё одна задача. С тех самых пор, как он заболел кино и стал все выходные проводить в кинотеатре, его не отпускала мысль о собственном очерке, фельетоне или заметки для газеты. Он уже говорил Моро, что готовит что-то для Кассена, но, разумеется, только сказав об этом, он начал работу над заметкой. Идеи все никак не лезли в голову, и он уже в пятый раз начинал сначала - и все равно ничего не получалось. Или получалось что-то, подозрительно похожее на "Женщина есть женщина". Или на "На последнем дыхании". Он не хотел быть, как Селин, нет. Он не хотел, чтобы его почерк оказался в стопке невостребованного. Элиан был готов идти до конца. Неделя пролетела почти моментально. Элиан пытался придумать, о чем писать, но каждая идея казалась хуже предыдущей. О любви? Вряд ли он сможет написать действительно хорошо, не имея в ней опыта. Спорт ему сам по себе не сильно нравился. Про машины? А найдется ли читатель на такой рассказ? Больше всего, конечно, Элиан хотел написать про учителей, про школу, но понимал, что за такое его могут и отчислить – как за наглую клевету. - Ну и зачем тогда нужны фельетоны и кино, если в них не расскажешь про школу, - сказал он сам себе под нос, когда в очередной раз пытался начать заметку. Идея пришла к нему спонтанно, в воскресенье утром. Он решил пойти в церковь – не то, чтобы он был сильно верующим, хотя мать активно говорила всем, что она ревностная католичка (и при этом меняла кавалеров, как перчатки), просто ему иногда нравилось гулять за церковью – по кладбищу, по бывшей монастырской территории. Монастырь закрыли больше пятидесяти лет назад, но старые камни все еще приманивали Элиана. От дома до церкви было приличное расстояние. Здесь бы ему и взять велосипед, но, вот незадача, Элиан терпеть не мог накачивать шины - а те постоянно спускались, видимо, из-за не слишком качественных камер. Сделать что-либо с этой проблемой он, конечно, мог, но так уж получалось, что почти вся мелочь, что он получал в газете, уходила на кино, ярмарки и мелкие радости жизни. Откладывать толком не выходило. Поэтому до церкви он пошел пешком, выйдя рано утром, чтобы точно не опоздать на службу. Он чуть поморщил нос при воспоминаниях о церкви - он был там несколько раз ещё мальчишкой. Ничего хорошо из этого не выходило – исповеди получались неловкими, глупыми и, кажется, было трудно найти тех грехов, которыми Элиан бы не страдал – оттого он быстро растерял к церкви всякий интерес – а мать и не стала настаивать. Лишь сказала, что Элиану следует задумываться о Боге чаще. Впрочем, это не уберегло его ни от чего, а религиозные мысли быстро выветрелись. Но… Дорогу до церкви он никогда бы не забыл. Внутри пахло – слегка сыростью, чуть древесиной. Элиан занял место на одной из задних скамеек и принялся делать вид, что усиленно готовится к службе. На самом деле он, конечно же, куда больше смотрел по сторонам. В какой-то момент справа от него села пара – мужчина и женщина. Элиан сделал пару зарисовок, пока началась служба и заиграли первые ноты органа. Ему приходилось быть аккуратным, чтобы никто не заметил, чем он занимается. Однако, вечно прятаться у него бы не вышло. В какой-то момент слева от него приземлилась женщина, далеко за пятьдесят, и стала как-то странно на него смотреть. Элиан поспешно спрятал рисунки и принялся делать вид, что слушает, хотя, зная Элиана, от него можно было ожидать чего угодно, кроме послушания в церкви. В один момент Элиан заметил примечательную компанию – двое взрослых мужчин, две женщины и трое детей, все – девочки. Одна – уже почти девушка, в аккуратном пиджаке, короткой, почти по последней моде, юбке и с изящной стрижкой – она напоминала Элиану Селин своими аккуратными плечами, разве что грудь у нее все еще находилась в зачаточном состоянии, а ноги были по-детски худыми, без приятных округлостей на бедрах и ниже колен. Так несмотря на то, что ростом она была заметно выше Пруво, она казалась ему совсем маленькой в свои четырнадцать-пятнадцать, хотя и было видно, что она тоже очень торопится вырасти – словно обгоняя время, следуя советам из «Клэр» и старательно скрывая от школьных надзирателей, что уже умеет красить глаза. Второй было едва ли не двенадцать, она была со светлыми, выгоревшими на солнце волосами, заплетенными в две аккуратные косички и в платье-солнце до середины голеней. Бурная фантазия могла бы докрутить образ до «На последнем дыхании», но, конечно, до героини ей еще лет двадцать оставалось расти. Третьей же оказалась совсем девочка – в коротком платье, как раньше одевали летом малышек. Это еще не было некрасивым или пошлым, еще отдавало невинностью и воротник, почти матросский, по оттенку светлых полос полностью совпадал с лентой на тонком хвостике на макушке. На одном из передних рядом маленький мальчик, лет четырех, сидел на руках и матери и смотрел назад, туда, откуда его и видел Элиан – и мог сделать свой набросок, ловко, исподтишка. Он внимательно разглядывал, как между собой общались люди и – частично делал заметки. Иногда – слишком язвительные. Иногда – почти на грани приличия. «О чем исповедоваться мальчишке в четырнадцать лет? Как он залюбовался на жену лавочника?» Он сам усмехнулся своей мысли и быстро, по-школьному округлым почерком записал эту и еще десяток не менее крамольных мыслей. Женщина слева чуть кашлянула. Он резко обернулся. Она показала живым жестом на книгу, лежавшую перед ним – старый приходской молитвенник, "Paroissien Romain[2]" – раскрытый на почти случайной странице. Переплет был вытерт в нескольких местах, а изображение позолоченной чаши уже начало стираться. Элиан чуть подвинул книжицу влево. Женщина кивнула и, надев очки, стала силиться разглядеть буквы в молитвеннике. В ответ он вынужден был чуть подтолкнуть молитвенник к ней, чтобы она могла хоть что-то разглядеть. Одними губами шепнул «мне не нужен». Женщина кивнула, придвинула томик поближе к себе и принялась внимательно смотреть на аккуратные буквы с засечками. Элиан же – посмотрел на неё. Затем – на женщину в аккуратном костюме, сидевшую слева сбоку. Кто она? Аккуратные очки, седые волосы забраны назад. Элиан внимательно следил, как она кивает то одному, то другому. Когда очередь дошла до причастия, Элиан, его соседка слева и пожилая дама не пошли к алтарю. Большинство же других посетителей с удовольствием приняло участие в таинстве. Элиан сделал еще один быстрый набросок. В конце, когда он уже выходил, то женщина, прежде сидевшая слева, остановила его на мгновение. - Не успели дорисовать, да? Элиан осекся. - Да нет, я все сделал, как и хотел, - наконец сказал он, - Спасибо. - Возьмите, - она вернула ему молитвенник прежде, чем Элиан успел сказать, что он взял его у входа, на деревянной полке, и можно было сразу вернуть книжку туда. Наконец, выйдя из церкви, Элиан закурил свои «Житан», Темно-синяя пачка с белыми клубами и загадочным женским силуэтом вызвала у него усмешку – пожалуй, упаковка нравилась ему едва ли не больше самих сигарет. Все выходные он работал над тем, чтобы закончить свою заметку для газеты. Получалось, конечно, с переменным успехом. Половину воскресенья он провел в кинотеатре – посмотрел «Стреляйте в пианиста[3]». Он посмотрел фильм на трех сеансах подряд, ощущая небольшое головокружение после самого позднего – музыка окончательно впечаталась в голову, вместе с интонациями Азнавура и переходы от нуара к мягкой комедии раз за разом приводили Элиана в настоящий восторг. Он не отрывался от экрана так, что глаза совсем пересохли и после показов слезились. Иногда фильм уходил почти в фарс, но затем – в острую мелодраму. Жанры сменялись, как карты в руках у крупье, и Элиан все пытался нащупать идею – но фильм полностью захватил его голову, не давая ему новых идей, лишь снова и снова затягивая в кино – Трюффо, кажется, рисковал потеснить Годара на месте любимого режиссера Элиана, пусть он пока и видел всего один его фильм. Лишь в понедельник, на химии, пытаясь посчитать количество теплоты в реакции между кислотой и щелочью, ему пришла в голову идея – записать несколько маленьких местных новостей, в формате практически местной хроники. Элиан некоторое время раскачивался на краю стула, пока прикидывал, как лучше написать. Наконец, он взял свои наброски из церкви и написал:

                  

«На этой неделе в Мон-Рувре снова не произошло ничего примечательного. Мы знаем о том, кто умер и родился из колонки на первой странице, о погоде из третьей, а на последней можем по средам узнать спортивные новости. Основные полосы – новости Парижа, Лиона, Страсбурга. Что же происходит в Мон-Руврэ? В воскресенье прошла служба. Молитвенников не хватило на всех, и некоторым пришлось делить одну книжку на двоих. В конце священник сотворил крестное знамение. Орган дает петуха на высоких нотах – но прихожане делают вид, что не замечают. На следующей неделе будет блошиный рынок, но мсье Супервиля там не будет – он заболел, а, значит, в этот раз без подержанных пиджаков и брюк, что очень разочаровывает – новый костюм в магазине стоит в три раза больше, а в комиссионке такой набор – примерно в два раза дороже, чем у мсье Супервиля. Пожелаем же ему здоровья, чтобы в Мон-Руврэ каждый мог позволить себе пиджак!»

Кассен пристально разглядывал оба рисунка. На первом – священник перекрещивает группу прихожан, за его спиной – распятие, балкон. На втором рисунке – мужчина и женщина. Если не знать, что они в церкви, можно подумать, что они в богатой гостиной – или даже туристы в музее. Юбка женщины выглядит короче, чем ожидается, а на одной ноге хорошо проглядывается стрелка на чулке. - Неплохо, Пруво. Очень интересно. Вот этот, — сказал он наконец, указав на рисунок с алтарной сценой, — этот мы можем поставить в следующий выпуск. Выглядит солидно, и лучше, чем однообразные снимки. А на счет второго… - он коснулся другого листа и чуть указал на ногу женщины на рисунке, - Это интереснее. Но в газету не пойдет. Где ты такую короткую юбку увидел, в фильме? - Нет, мсье. Я просто… Решил, что так будет лучше. - Ах, так. Хорошо, - заметил Кассен, - У них словно есть история. Кто они? Любовники? Экскурсовод с гостьей? Муж и жена? У тебя явно есть способности, хоть и не академические. А твоя заметка… Любопытная. Конечно, сомневаюсь, что кого-то действительно заботят пиджаки. Хотя, - он чуть прищурился, снова пробегаясь по тексту глазами, - Ты, наверное, прав. Это важно. Для рабочих, для молодежи. Можно вставить – в самом низу газеты. Но тебе следует развиваться, а не надеяться, что мы будем публиковать все, что бы ты ни написал. Твои спортивные заметки неплохи, ты хорошо правишь некрологи. У тебя очень хорошие зарисовки для нашей газеты – мы не нанимали иллюстратора, но ты мог бы выполнять эту работу. Это может привнести что-то новое в «Le Réveil du Doub». Но не забывай, Элиан, тебе еще учиться и учиться. Твои рисунки хороши здесь, но для того, чтобы выбраться на зарплату или в иллюстраторы, тебе не хватает базы. Ты забавно пишешь и много читаешь, но этого мало, - Кассен слегка нахмурился, - Тебе не хватает усидчивости. Хочешь продолжить публиковаться – рисуй чаще, а тексты… Почитай старые фельетоны, которые мы публиковали. Может, чему-то научишься. Кассен отложил иллюстрацию с церковью и маленький, аккуратно набранный текст к себе на стол, а остальные рисунки вернул Элиану. - Спасибо за заполнение страницы, Пруво, - уже повеселее добавил Кассен, - Ты заслуживаешь хорошего обеда, - произнес он, открывая портмоне и отобрав несколько купюр побольше. Затем – чуть улыбнулся. - Не расстраивай мсье Рю, не забывай про разбор бумаг. И… Давай попробуем еженедельную «Малую хронику» с твоими зарисовками. Сдавай по понедельникам, договорились? [1] Пластинка1961 года бельгийского франкоязычного барда Жака Бреля. [2] Paroissien Romain — распространённый французский католический молитвенник: ординарий мессы, общие молитвы, песнопения (часто латинский текст с параллельным французским переводом). В 1940–60-е его издавали разные издатели. [3] «Стреляйте в пианиста» (Tirez sur le pianiste, 1960) — фильм Франсуа Трюффо по роману Дэвида Гудиса Down There (1956). В главных ролях Шарль Азнавур и Мари Дюбуа; музыка Жоржа Делёрю; оператор Рауль Кутар. Премьера — 1960; в широком прокате во Франции шёл и в 1961.