Злоключения Элиана Пруво. Часть 1. Пруво! Пруво!

Когда Элиану Пруво исполнилось двенадцать лет, его табель начал неукоснительно клониться к нулевому. Он никогда не был особенно старательным или одаренным, однако до этого хотя бы старался – или мать иногда напоминала сделать домашнее задание или кто-то из учителей, заметив, как Элиану хорошо даются уравнения, мог поставить «семнадцать». Однако, после исполнения тринадцати лет (небольшой тортик, уютное кафе на углу улицы Реми, мать задувает свечи вместе с Элианом, отец заказывает мороженое на всех) осенью Элиан стал все больше терять интерес к учебе. - Пруво, Вы когда домашнее задание начнете делать? – спросил мсье Беву, наклоняясь над партой Элиана – второй спереди, в самом дальнем от кона ряду. Элиан чуть сильнее надавил пером на тетрадный лист, выпуская нелицеприятную кляксу. - Пруво, я к вам обращаюсь, - чуть погромче сказал Беву. - Слышу, - буркнул Элиан, и по классу сразу прокатился смешок. - Вы вообще когда причесывались? А ну, встаньте. Элиан послушно поднялся – впрочем, это мало что изменило. Он был не просто самым маленьким в классе, но и меньше всех ребят на год младше, и даже на два. Откровенно говоря, Пруво не рос практически с десяти лет. Рубашка на нем выглядела несколько помятой, пряталась под прошлогодним пиджаком – рукава все еще были значительно закатаны. Волосы – в беспорядке, будто он даже не пытался причесаться. Только то, что его стригли неделю назад, спасало положение. - Вы сейчас отправитесь к директору. Или мне написать записку Вашим родителям? Элиан пожал плечами. Почти безразлично. - Вы начинаете испытывать мое терпение, - чуть более жестким голосом произнес Беву. «Пруво» за месяц стало синонимом выговоров, плохого внешнего вида и записок родителям. Впрочем, эти записки мало влияния имели на Жоэля и Лоранс. В их отношениях начался странный, едва заметный разлад, который Элиан замечал – отчасти, по их безразличию к выговорам (разве что Жоэль раз в неделю говорил, что это безобразие и что Элиан «умный же парень»), отчасти – по тому, как мать все дольше задерживалась на работе, а по выходным перестала куда-либо выходить с отцом вовсе. Элиан всегда знал, что он – не сын Жоэля. Сначала – когда ему еще не исполнилось семи, соседки, встречая его, сразу шептали, что он «маленький чернявый чертенок», и, когда он спросил отца, что это значит, тот как-то странно помрачнел. Затем – когда мальчишки стали старше, уже после десяти лет, они начали повторять слова своих родителей – что Лоранс Пруво – женщина поведения легкого, может положить глаз на любого. Впрочем, за счет ее моложавой внешности и аккуратных светлых волос, которые она чуть подвивала, а также любви носить юбки с чуть подогнутым ремнем, так, что ее колени при каждом шагу то появлялись из-под плотной ткани, то снова исчезали, и в глазах всех, кто носил штаны, она выглядела как минимум привлекательно. Ну а когда Элиану было одиннадцать, он, лежа в своей крошечной комнате, среди части старых книг, оставшихся от деда и бабки, из которых он иногда выуживал более или менее любопытные сборники – например, Анатоля Франса, которым он порой зачитывался или Пруста – но захватывавшие все подкроватное пространство и распространявшиеся вдоль стены – и услышал обрывки разговора. - Ты же знаешь, он весь в своего отца, - сказала Лоранс своим привычным, спокойным голосом, чуть скучающим, - Ничего особенного, ни интересов, ни близких друзей. Но он наш ребенок. И мы любим его. - Он твой, Лоранс, - возразил Жоэль, - Я согласился, потому что любил тебя. А теперь – тебя словно нет, ты постоянно уходишь, пропадаешь куда-то. - Но ведь работа — это очень важно, - поспорила Лоранс, и было слышно, как она встает на кухне и начинает ходить там – и каблуки тихо бьют по плитке. - Ты даже не даешь ему денег. Он постоянно просит только у меня. Хоть бы пиджак ему подшила, - заворчал Жоэль. - Он думает, что ты его отец, как ты можешь не давать ему деньги? - Я даю, но я же и покупаю все в дом и плачу за квартиру и газ. А ты – только ходишь на работу. - Я хожу на работу, потому что не могу выносить тебя, - голос Лоранс стал чуть громче, и было слышно, как она отходит из кухни, через крошечную прихожую, в спальню. Элиан тогда почти не отреагировал – только почувствовал словно бы подтверждение всем своим мыслям, догадкам и… И понял, что, чего бы он не делал, ничего не изменится – мать все также будет иногда гладить его по волосам, а отец – давать деньги и оплачивать стрижку. Словно бы все их отношение уже было решено – там, на кухне. Что они «любят своего ребенка». Элиан стиснул зубы. Спустил ноги с кровати, вцепился в крошечную книжку – «Шагреневая кожа» Бальзака. Едкая, змеистая линия, являвшаяся эпиграфом, уже не в первый раз привлекала внимание Элиана – он провел по чуть выступающей печати кончиками пальцев, после чего прикрыл глаза на секунду, представляя, как рисует подобную – только более реалистичную – карандашом в тетради по математике. Потом снова распахнул глаза и принялся читать. Элиан очень любил читать – мог делать это всю ночь и весь день, иногда даже в школе. Дедовская библиотека была почти вся им изучена, но время от времени он брал томики из библиотеки – впрочем, регулярно забывая их возвращать, а потом Жоэль ругал его за то, что приходилось платить штрафы. Один раз Элиан даже получил за это по шее – точнее, за то, что умудрился каким-то образом скрывать нахождение у себя книги (кажется, как раз-таки «В поисках утраченного времени») в течение почти года – и штраф за это время натек попросту неприличный. Но Элиана это не приучило считать сроки, нет, просто – он стал аккуратнее и брать книги иногда в разных библиотеках. Бедный и мрачный в начале де Валентен вызывал почти сочувствие Элиана – но, конечно, скорее просто сопереживание и иногда легкое презрение. Де Валентен – влюблялся, тратил деньги, пока объект его чувств даже не замечала. Затем – обретение шагреневой кожи, вакханалии, желания и – резкое ее сокращения. Элиан отложил книжку в сторону и подумал – если бы он мог пожелать, что угодно – чего бы он хотел?.. И, конечно, заснул, не придумав. Когда же Элиану исполнилось тринадцать, картинка семьи окончательно треснула. Нет, не настоящая – снимок, где они втроем стоят на платформе Мон-Руврэ, и где Элиану нет и шести лет – так и стоял на кухне, наверху полки с соленьями. Сломалась видимость семьи – после его дня рождения Лоранс стала все чаще пропадать, Жоэль – молча злиться. А Элиан… Его все еще захватывали книги, и ничего более. Тогда-то он и начал учиться хуже. Помимо учебы, испортилcя и его внешний вид – он казался учителям неопрятным, мать иногда говорила «иди в ванну» и могла помочь ему помыть голову (ей все казалось, что он недостаточно хорошо смывает с них мыло – они были густыми, жесткими, совсем не такими, как у нее или Жоэля и промыть их толком можно было только сразу после стрижки), но в остальном стала все реже обращать внимание на него – и постоянно забывала подшить то пиджак, то подшить поддержу к воротнику рубашки, то проверить низ у брюк Элиана – говоря, что он все равно скоро вырастет. «Скоро» не наступало достаточно долго, чтобы получать одно замечание за другим – и, кажется, Элиана это провоцировало все дальше и дальше. Так, ни для кого не было секретом, что он курил – как и добрая половина класса. Но к октябрю он окончательно перестал это скрывать – мог покурить прямо перед приходом домой, а один раз его даже поймали за курением в туалете в школе. Аргумент «все так делают, а поймали только меня», не сработал. Жоэль провел «профилактическую беседу» с парой оплеух, Лоранс – выскользнула из дома «по делам». - Ты совсем уже сдурел? – прокричал Жоэль, хватая Элиана в тот день за шиворот, - Курить кури, но в школе… И за чьи деньги? За мои деньги куришь? - «Житан» - недорогие, - вяло пробормотал Элиан. - Недорогие? Ты правда думаешь – это единственное, что важно? Он тогда был жестким, почти бескомпромиссным. После удара, на мгновение – в воздухе словно зазвенело. Элиан прямо смотрел на Жоэля, не меняясь в лице. Словно любой удар – никак не повлияет на его выражение. *** Двенадцатилетний Элиан, с внимательными, живыми глазами, короткими черными волосами, мог часами проводить время с самыми бездумными занятиями – то ходил по городу, покупая сигареты «для Жоэля Пруво», хотя все прекрасно знали, что Жоэль почти не курит, то, пока мать гладила его рубашки, в узком коридоре или на кухне, он мог порвать другую, а потом сказать, что это вышло случайно. Элиан не всегда отдавал себе отчет, почему он поступал так или иначе. Один раз ему приснилось, что он шел по улице с куском стекла, а потом бросил его в мать, чтобы она не узнала, что у него плохие оценки. После этого Элиан в самом деле нашел большей прямоугольник из оргстекла и даже думал подбросить его матери в кровать, но он убедил себя, что она точно заметит его раньше, чем ляжет. В итоге они с Жюлем решили бросить стекло посреди автомобильной трассы и спрятаться в кустах – посмотреть, лопнет ли оно. Они не дождались. Проехало несколько машин, но ничего не случилось. Тогда Элиан, недовольный, предложил сбросить стекло откуда-нибудь повыше. - И где это твое «повыше»? – спросил Жюль, - Я из своей комнаты не дам, меня папа потом ремнем так исполосует, что в школе сидеть не смогу. - Ну ты и трус, - фыркнул Элиан. - Сам из своего окна не будешь ведь! - Не-а. У меня второй этаж, я оглохну от звона. Или оно вообще не разобьется. Давай лучше с колокольни. - Какой еще колокольни? – Жюль поднял брови – он подозревал, что ничего хорошего Пруво задумать не мог просто физически. - А с той самой, церковной. - Черт, нет… Если нас поймают, нас точно убьют. - Ты точно трусишка. Подняться на колокольню, конечно, не составляло труда – нужно было только подняться по боковой лестнице во время службы – дверь тогда оставляли открытой, чем и решил воспользоваться Элиан. Перед началом они сели сбоку, на скамье, вплотную друг к другу – у Элиана под курткой прятался огромный прямоугольник, но они оба были уверены, что этого никто не видит – подумаешь, пара десятилетних мальчишек на службе без родителей, может они из католического колледжа. Хотя, конечно, по ним было прекрасно видно, что ни с какого они не колледжа – какие-то ужасные рубашки, брюки не по размеру. Элиан был острижен под машинку, Жюль – чуточку приличнее. Со стороны они вполне походили на сбежавших из исправительного интерната. Когда священник затянул свое «Кирие», Элиан поднялся – они договорились, что Жюль пойдет позже, когда эта часть службы закончится, чтобы не вызывать подозрений. Элиан быстро шел вверх по винтовой лестнице, наконец-то вытащив из-под куртки стекло и теперь держа его в руках – так было гораздо легче, но и заметнее. Когда он поднялся на верхнюю площадку, то сел на пол, обнимая оргстекло, словно трофей, и ожидая Жюля. Тот появился с небольшим опозданием – слишком крутая и длинная лестница. - Отче наш, отче наш, как же они задолбали, ни минуты не было вырваться, - сказал он, мотая головой из стороны в сторону. Он был младше Элиана на три месяца, но выше почти на голову – и Элиан был тихо рад, что они всегда были друзьями, а не врагами, иначе ему бы пришлось явно постараться, чтобы дожить до выпуска без переломанных костей. - Ну что, кидаем? – спросил Элиан, подбегая к окну и вставая совсем вплотную. Жюль помог открыть заклинившую ручку, щеколду, а Элиан, взобравшись коленями на подоконник, примерился и смачно сбросил стекло вниз – прямо на брусчатку. Зажал уши. Раздался оглушительный звук – как если бы где-то выбило окна. Послышалось, как оборвался тихий вой органа, как распахнулись двери внизу. Жюль мгновенно сорвался и побежал вниз по лестнице, Элиан – остался на подоконнике, смеясь, и лишь чуть погодя тоже принялся вприпрыжку бежать вниз по лестнице. Конечно, там уже их ждали. - И что вы там учинили? - А если бы там кто-то был внизу? - Это не мы, - почти искренне кричал Жюль, - Мы просто подышать сходили, оно само там было… Ничего такого! Элиан повторял за ним, почти слово в слово – и отец Пити не мог ничего им толком предъявить – зато точно мог вспомнить, что если семья Жюля в церкви особо не появлялась, то Лоранс, ее сестры и мать были довольно набожными – даже Элиана, при всей их нелюбви, они крестили… Впрочем… Отец Пелтье рассказывал про этот день такое, что не приснилось бы ни одному действительно верующему человеку. То, что Элиан был от Ансельма, знали еще до его рождения – тень человека, маленький, юркий, он возник в сорок шестом году в Мон Руврэ и был примечателен как достаточным количеством денег в карманах, так и тем, что половина их потом оказались фальшивыми. Он пробыл в городе всего неделю – и уже успел хорошенько напакостить, не оставив ни одного камня на камне, а, главное, ворвавшись в жизнь Лоранс Пруво тем неожиданным образом, который потом и оставляет таких, как этот мрачный мальчишка. Когда Элиан родился, его черные волосы и непрекращающийся крик как бы подтверждали – да, он здесь по довольно мрачной ошибке. Жоэль не пошел на развод, не устроил скандала – но этого и не требовалось. Ему сочувствовали, Лоранс – начали презирать. Она стала все чаще уезжать по работе в Нанси или Ла Монтан, пока в один день ее или бабку Деврэ не осенило – нужно крестить ребенка, тогда и напасти кончатся, и жизнь в семье наладится. Крестных до самого дня поменяли четыре раза – и в итоге крестным отцом стал Жером Деврэ, совершенно далекий от церкви, злой и, если говорить откровенно, мрачный человек, порядком любящий приложиться к бутылке и вспомнить, как ему хорошо работалось раньше. Крестной матерью же стала одна из подруг Лоранс – или, если быть честным, ее коллега – тонкая женщина с лошадиным лицом, не до конца понимавшая, что она здесь делает. Жером Деврэ подарил маленький серебряный крестик, но… Это был явно не детский нательный. Это было даже не распятие, нет, скорее красивый звездчатый крест из серебра с гранатами. Лоранс тихо его поблагодарила, но любой, кто видел это украшение, следы застарелого налета на серебре, мог бы понять, что Жером явно отыскал его где-то в своей квартире. Элиан в белом, почти строгом крестильном платьице был… мягко говоря ужасен. Он страшно потел, вертелся, плакал, черные волосы, недавно постриженные машинкой, все равно умудрялись слипаться между собой. После начала службы малыш и вовсе разразился таким визгом и истерикой, что казалось ему не год, а максимум половина. Когда один из алтарных мальчиков неловко уронил свою книгу, послышалось «вот же черт» со стороны Жерома – явно не лучшая примета. Темное креповое платье сидело на Лоранс вплотную, еще довоенное – но она держалась в нем не так плохо, хотя и округлость живота, еще не до конца исчезнувшего после родов, давала о себе знать. Когда Элиана передали крестной, он снова зашелся криком – так, что та чуть не поседела от волнения – нечасто ей попадались в руки такие громкие дети. «Элиан Жозеф Пруво», такая запись была сделана в церковной книге – и сейчас эта запись смотрела на Отца Пити, нагло говоря, что не имеет никакого отношения к падению стекла. Это не могло остаться безнаказанным. В тот же вечер, когда Элиан уже был дома, в своей крошечной комнатке, лежа на кровати в грубых шерстяных носках и рассматривая комиксы для взрослых, которые он одному Богу известно где смог раздобыть, в дверь позвонили. Лоранс, находившаяся в своей комнате-спальне, резко поднялась из-за трюмо, где в этот момент прилаживала последний элемент для бигуди, и прошла ко входу, окликнув Жоэля, который в этом время сидел на кухне – и нарезал на кусочки купленную в торговом ряду колбасу, чтобы ее можно было вечером подать с хлебом. - Ты ждешь кого-то? - Нет, никого. А ты? - А Элиан? Опять твои друзья? - Нет, никого, - крикнул младший Пруво из комнаты. Лоранс пожала плечами, и открыла дверь. На пороге стоял отец Пити – она плохо его знала, но иногда видела по утрам около церкви. - Святой отец? Чем обязаны? – спросила она внезапно мягким голосом, - Прошу меня простить за неподобающий вид, - она провела кончиками пальцев по красивому, хотя и простоватому халату с журавлями, который подчеркивал ее широкие бедра. - Мадам Деврэ, верно? Я по поводу Вашего сына, Элиана Жозефа. - Ха, Жозефа. Давно его так никто не называл. Проходите, конечно, - она отошла от прохода, - Жо, это к нам. А ты сиди у себя, - сказала она строже, когда вечно в чем-то испачканный нос Элиана показался из-за двери в кладовку, - Это взрослый разговор. Впрочем, он уже увидел священника – побелел – и хотел было что-то сказать, но так и остался стоять, вцепившись пальцами в дверной косяк так, что те побелели. Отец Пити, заметив мальчика, подошел к нему – Пруво едва доставал ему до грудной клетки – и положил руку на плечо. Элиан мгновенно вывернулся, словно бы не хотел, чтобы его трогали. - Отстаньте от меня, - тихо буркнул он себе под нос, - Ничего я не делал. Сами свои стекла по церквям раскидываете. Священнослужитель лишь кивнул, словно бы соглашаясь, как если бы правда поверил. Позволил Элиану вырваться, отступить за дверь кладовки. Когда Отец Пити пошел обратно в сторону кухни, то на мгновение взгляд его задержался на том, что он еще долго будет вспоминать – темная щель между дверью и косяком, ведущая в бывшую кладовку, и темные, немигающие глаза под чуть скривленными бровями, смотрящие, словно на смертного врага.

***

В один день, когда Элиану было без малого тринадцать, он нашел ловкую лазейку в покупке сигарет. Если большинство продавцов отдавали сигареты детям неохотно, и если сказать "мне для отца", то потом могли спросить при встрече, действительно была такая просьба. В этот раз - продавцом в ларьке был худой, долговязый парень, с не сбритыми подростковыми усиками - ему было лет семнадцать, не больше. Все знали, что его отец уже два года парализован, а мать работает на двух работах. Элиан не мог не воспользоваться такой трещиной, и, подойдя к прилавку в первый раз, долго терся около него, высматривая сигареты. Парень игнорировал его, листая журнал, который советовал молодежи больше заниматься техническими устройствами, и меньше - всякой другой гадостью. Кажется, он изучал схему сборки радио - тривиальную, но довольно красиво оформленную. - Две "Житан", - наконец сказал Элиан, пытаясь сделать голос ниже, хотя с его ростом ему могли дать едва ли десять лет. - Тебе сколько? - спросил парень, почти не глядя. Элиан на секунду задумался, затем ответил, максимально низким голосом: - Восемнадцать, мсье. Продавец удивлённо вскинул бровь. - А больше на семь тянешь, - возразил он, - Но дело твое. Заплатишь за две, как за три - и продам. - А если три возьму? - То плати, как за четыре. Быстро смекнув, что выгоднее брать больше, Элиан взял три пачки - на большее ему бы не хватило его обеденных денег. В тот же день, он решил перепродать сигареты в школе - оставив себе одну сигарету. За этим делом на уроке французского его и поймали - когда он отложил четыре сигареты Лорану и пять Марселю, крупному мальчишке с округлыми щеками, который в компанию друзей Пруво не входил, зато иногда знатно таскал деньги из заначки своей матери - из-за чего иметь с ним дела было особенно приятно. Учитель говорил о важности выполнения всех заданий из учебника, что половина не сделали домашнее задание, а вторая - сделала лишь частично, и это никуда не годилось. Элиан привычно был в списке не сделавших вовсе. - Пруво, Дюре, что вы там делаете? - спросил учитель, мсье Лурье, словно проигнорировав Марселя - впрочем, он знал, что от этого сына владельца магазина сыров точно не стоит ждать пакостей - потом просто сделает ему выговор. А вот Пруво и Дюре отличались чрезмерной любовью к попаданию в разного рода приключения, и, конечно, мсье Лурье считал, что эпицентром всего безобразия был Пруво - всегда с новой идеей, всегда изощреннее ровесников. - Торгуете в школе, ещё и сигареты. Безобразие. Родителей завтра в школу! - воскликнул он, глядя на двух мальчишек - Лоран был сильно крупнее, но смотрел на Элиана так, будто именно тот даст ему подсказку, что отвечать. - К стене и держите руки за головой до конца урока. Оба мальчишки встали, чуть сбоку от доски, лицом к стене, и сцепили пальцы за затылками. У Лорана волосы были чуть длиннее и светлее, Элиана же жёстко стригли машинкой раз в три-четыре недели - чтобы не давать его своенравным темным локонам разрастаться. Когда через минут десять к доске вызвали Норберто Ришара - узкоплечего, долговязого мальчишку из семьи бывшего промышленника, а нынче просто неудачника - Элиан тихо, но отчетливо произнес: "Поцелуй меня в зад", словно бы говоря, что его такое положение ничуть не смущает. - Я твою мамашу в зад только целовал, - фыркнул в ответ Норберто, но, кажется, выбрал не тот регистр - и его услышал мсье Лурье. - О чем вы там шепчетесь? - спросил он, разворачиваясь к наказанным и к доске, - Совсем стыд потеряли? - Это Пруво начал, - отозвался Норберто, чуть растягивая гласные. Класс засмеялся - они не слишком любили Норберто, но без открытой вражды - скорее с подкалыванием, особенно за его манеру напрямую жаловаться учителям - что в школе было под негласным запретом. Он перевелся к ним всего год назад, до этого учился дома, и оттого не все правила обучения в таких образовательно-наказательных учреждениях были ему знакомы. У него были медового цвета волосы и тонкий голос, за что его порой звали девчонкой - но рост и сильные руки компенсировали это. Если бы он не умел драться, его бы точно подавили, но - по абсолютно неведомой миру причине - дрался он неплохо. Не как Элиан, конечно, про которого говорили, что в него "бес вселился", но весьма неплохо. - Пруво? - мсье Лурье посмотрел на него со всей строгостью. Элиан чуть обернулся на учителя, чтобы ответить. - Он пялился на мой зад, мсье. Прошла волна смеха. - Отставить шуточки, - кажется, мсье Лурье был крайне недоволен, - Простоите так на всех уроках. Минуту, я напишу записку. Он взял кусочек бледно-зеленой бумаги для записей, чуть ли не промокательного свойства, и быстро написал:

"Элиана Пруво наказать сегодня на всех занятиях. Торговал сигаретами, вызывающе себя вел. Оставить после уроков.

Д. Лурье"

После чего вручил записку Элиану. - Чтобы после зашёл. И пусть на записке распишутся все учителя на сегодня - а то знаю я тебя, не передашь же. После уроков Элиан подошел к кабинету мсье Лурье – глухая темная дверь с табличкой сбоку. Коротко выдохнул. Ему было не привыкать к выговорам, к отчитыванию, к угрозам – что его ждет только интернат и колония. Мсье Лурье не был учителем жестким, но даже у него иногда кончалось терпение. И если Мсье Гритти за урок два раза прошелся по пальцам Пруво линейкой, то мсье Лурье ставил его у доски очень редко – и только если количество просчетов за неделю превышало некую критическую массу. Впрочем, последние недели – почти постоянно. *** Элиан частенько пропускал занятия – иногда официально, иногда – нет. В школе от этого раз за разом нарастали проблемы, но тогда, еще до ухода Лоранс, все казалось нормальным – в этот раз Элиан даже получил записку от матери, что может пропустить три дня в школе – во вторник он во всю чихал, и матери это не понравилось. Правда, в четверг она была уверена, что он уже в школе – запуталась в датах, ей показалось, что он не ходит с понедельника. Элиан же, дождавшись, пока родители уйдут, сначала читал, потом – слушал музыку в комнате матери, а после – лег у себя в кладовке, растянувшись, положив себе на грудь очередную маленькую серо-зеленую книжку со стихами. Прикрыл глаза. Полежал так минут пятнадцать – пока не услышал, как дверь в квартиру открывается. Он приподнялся – от того, что думал, что сейчас зайдет Жоэль или мать, обнаружат, что он не болеет, но при этом отлеживается дома… Впрочем, ничего такого не произошло. Послышались шаги – две пары ног. Оба вернулись? Элиан тихо скользнул к двери и лег на живот, чтобы рассмотреть через широченную щель внизу, как родители проходят из прихожей на кухню. Впрочем… Если острые каблуки матери он хорошо знал, то вторая пара ботинок явно не принадлежала отцу. - Хуан, - голос матери звучал почти строго, - Сними ботинки, держи руки при себе, - но в этой строгости есть что-то еще – странное, неправильное. Элиан отползает, словно боясь, что она заметит тень под дверью – но нет, каблуки проходят на кухню. - Твой сын… Где его комната? - Там, в бывшей кладовке, - отвечает Лоранс, почти безразличным тоном, - Моя комната в спальне, есть еще Жоэля, она больше, как склад. - Не хотела бы уехать со мной? - Куда? В Нанси? - Ну да, почему бы и нет. - Не глупи, - ее голос снова строже, - Я уже знала такое. И вот чем кончилось – ребенок, проблемы в школе. Знаешь, что делал его отец? Он говорил, что заберет меня в Париж, давал деньги почти каждый день – почти неприлично много. Чтобы я ни в чем не нуждалась. И какой итог? Исчез, оставив мне вот это все, - голос был глухим, из глубины кухни, но Элиан слышал каждое слово отчетливо. - У нас все будет по-настоящему. Тебе не обязательно разводиться – ведь тогда ты пойдешь обвиняемой… Нет, я буду любить тебя и так. Просто переезжай ко мне. Хочешь, заберем Элиана. - Эли… - голос ее чуть дрогнул, но все равно послышалось, как она расстегивает молнию на куртке, - Он уже взрослый. И, знаешь, он не такой, как другие дети. С детства одни болезни, теперь вот – выговор за выговором. - Он же всего лишь ребенок. Ты слишком строга к нему. Помнится, я тоже постоянно хулиганил в школе. Знаешь, это было сложное время – мне было четырнадцать, когда началась гражданская война. Никто уже не учился к тому времени. Взгляни на Жоэля – приют, интернат, ремонт путей. Говоришь так, будто сама училась на отлично. - Ну, не сравнивай – военное время — это совсем другое. Сейчас все делается исключительно для детей. - А как же Алжир? Разве сейчас – не военное время? - Алжир – это очень далеко. Это проблемы Парижа, Страсбурга, Безансона. Не Мон-Руврэ. Здесь ни евреев, ни немцев, ни алжирцев. - А как же Элиан? - Ну, ему вовсе не обязательно знать, что его отец – еврей. К тому же, может он и не был им вовсе. Он не говорил и слова правды. Может, он был итальянец. Или даже испанец, как ты. - Ну-ну. А Элиан вообще не слышал о нем? - Слышал, конечно – от бабки, от соседок. Но вряд ли он придавал этому значение. - А про меня ты ему говорила? - Нет. Зачем? - Может. Мы могли бы погулять втроем. Я бы купил ему мороженое. - Скорее уж сигареты, - послышалось, как Лоранс и сама чиркнула спичкой, - Боюсь, мороженое его уже не слишком интересует. Шаги обоих вышли с кухни, и переместились к тесной спальне, где располагались вещи матери и большая двуспальная кровать. Тени от ног снова мелькнули у щели и Элиан задержал дыхание, чтобы не выдать себя. Дверь в спальню мягко защелкнулась, но слышно их было ничуть не хуже – слышимость в квартире была просто ужасающей. - У меня большая квартира в Нанси. Мы оба останемся официально в браке, Элиан будет жить с нами, и мы можем завести своих детей. - Я не знаю, - голос матери показался чуть надорванным. Послышалось, как она бросила блузку в сторону, как отошла к трюмо, сняла туфли, - Он такой сложный мальчик. Я боюсь, он не поступит в лицей – останется в своей газетке вечно опечатки исправлять. - Ну, почему нет. Раньше так все и поднимались – сначала помогали редактору, а потом занимали его место. - Но сейчас другое время. Теперь все хотят видеть выпускников Сорбонны, а не мальчиков на побегушках. Даже я не могу получить лучше позицию только из-за отсутствия образования. - А он у тебя рукастый? Я бы мог взять его помогать к себе… - Исключено. У него руки не просто не из того места – у него их вообще нет, - голос Лоранс был острым, почти жгучим в своем отношении к сыну, - И вообще, хватит уже о нем. Ты пришел сюда про Элиана говорить или может… Элиан остался у щели еще на несколько минут – пока голоса не стали слишком громкими, слишком ничем не стесненными – словно считающими, что они совершенно одни не только в квартире, но и во всем доме. Позже, минут через тридцать, когда Элиан уже отвлекся от подслушивания Лоранс и Хуана, как она назвала своего любовника, он хотел было незаметно уйти из квартиры – оделся, попытался пригладить криво остриженные волосы, затем – набросил куртку и выскользнул в коридор, где тотчас же столкнулся – с мужчиной, высоким, с аккуратными темными волосами, без одежды, явно собиравшегося в душ – и прикрывавшего все возможное и невозможное скомканной майкой. Он увидел Элиана, который машинально поправил воротник куртки и, не моргнув и глазом, отвернулся в сторону прихожей, где быстро натянул ботинки, и постарался как можно тише покинуть квартиру. *** - Пруво! Пруво! Пруво! Элиан привык к этим окликам уже настолько, что даже не поднимал голову, только усмехался. По сторонам от него - другие ребята. Кто откровенно бездельничает, кто пытается заниматься. Несколько ребят посветлее пытаются переговорить друг с другом. Элиан смотрит на них - но не задерживает взгляда. После школы - шататься по жарким улочкам Мон Руврэ, по этим бегущим вниз под всевозможными углами проулкам, бежать по мелкой плитке, по более крупным пластам бетона и, в самом центре, по брусчатке. Элиан чаще всего бродил по городу или с Жюлем - улыбчивым и вечно готовым влезть в любую авантюру, будто бы его родители не планировали вырастить из него экономиста или адвоката, иногда к ним примыкал Лоран - белокурые волосы, рубашка всегда чуть мала в плечах, он выглядел рядом с Элианом не просто старше, но словно другой породы - впрочем, это никак не мешало их маленьким радостям. Иногда, заметив кого-то из школьных учителей, они могли скрыться во дворах, а могли, напротив, подойти и заговорить. Особенно им нравилось задевать мадам Гассон, женщину преклонных лет, которая старалась не ставить "неудовлетворительно", если совсем уж не наглеть. И, разумеется, Элиан придумал иногда выбегать на нее с маленького поворота, ведущего к рыночной площади - иногда с криком, порой - настигая ее с вопросами, не встречается ли она с мсье Корбюзье - забавным, но чуть лысеющим мужчиной лет на двадцать ее моложе. Порой, около единственного в городе кинотеатра, они подбегали к кассе, некоторое время там ошивались, делая вид, что их интересуют билеты и газировка, а потом один из них лихо сбрасывал всю стопку листовок на пол или же - пытался сорвать афишный плакат. Если бы не бешеная текучка кадров в таких местах, этим мальчишкам точно был бы заказан вход в половину развлекательных заведений города. Иногда Элиан возвращался домой позже обычного, но родители, оба допоздна работавшие (а мама, с недавнего времени, иногда и оставалась в офисе на ночь), даже не замечали этого. Иногда Элиан приходил пораньше и представлял, что вся квартира принадлежит только ему. Один раз он сел прямо перед трюмо матери, внимательно вглядываясь в свое отражение - короткие волосы топорщились во все стороны, не подчиняясь ни одной расчёске, брови всегда чуть сдвинуты, губы - поджаты, как будто он вот-вот выпалит очередную гадость. Он усмехнулся сам себе, потом - стал изучать многочисленные коробочки, представленные на столе матери. Плоская с тушью, круглая с пудрой, странные цилиндры с помадой и... Одна из упаковок выглядела любопытной - внутри была как будто помада, но мягче и серо-синего оттенка. Элиан потрогал кончик - наносилась легко. Представил мать с губами такого цвета, усмехнулся. Выкрутил стержень на полную, покрутил в руках. Случайно задел так, что стержень переломился пополам - пришлось срочно его чинить, но теперь у основания залегал заметный жирный шов. Элиан быстро закрутил его обратно, после чего стёр носовым платком остатки серо-синей, маслянистой массы с флакона и быстро поставил его примерно туда, где он был. Он тут же вскочил, не решаясь задержаться на месте преступления, глянул на свое отражение в зеркале – неопрятный, очень маленький мальчишка, с поджатыми губами и четкой вертикальной складкой между бровей, словно бы он чем-то совершенно не доволен – с черными, коротко остриженными волосами, и смуглой кожей – совсем не похожий ни на одного из родителей, ни на дядь и теть, он отшатнулся в сторону от трюмо и, дерзко усмехнувшись, вышел из спальни матери. Она не подала виду, что заметила испорченную косметику. Лишь спустя пару дней он услышал, как она разговаривала с Жоэлем на кухне. - Я не буду давать ему деньги. Ты знаешь, что он сделал? Сломал мои дорогие тени, которые мне Алин привезла из Парижа. Конечно, ими все еще можно пользоваться, но теперь мне приходится наносить их с помощью ватной палочки. - Если ты про те темно-серые, то, может, оно и к лучшему. - Ты еще и смеешься! Твои-то вещи он не трогает, только мои – косметика, одежда, что дальше? Туфли мои разносит? - Перестань, я просто тебе не жалуюсь, - голос Жоэля был словно приглушенный, - Он  и в мою мастерскую заходит – подобрал отмычку или нашел запасной ключ. Один раз рассыпал банку с гвоздями – и не смог обратно собрать все. Но он же просто ребенок. - Ему уже двенадцать. Что из него вырастет? Мелкий воришка? - Ты преувеличиваешь. Но, знаешь, если хочешь, можешь всерьез отругать его – чтобы больше не ходил в спальню. - Я не умею ругаться, ты же понимаешь, - послышалось, как она картинно вздыхает, - Я уже не могу находиться в этом доме. Ты постоянно в каком-то тупом осуждении, этот вечно ворует или портит вещи. Элиан почувствовал, как все внутри холодеет – слова матери били в самое сердце, казались невыносимыми. Как же ему хотелось вскочить, подойти к ней, сказать, что он не хотел ничего портить, что ему просто нравятся ее вещи, ее запах – словно бы он может прикоснуться к целому миру, обычно закрытому от него – но, конечно, Лоранс бы не поняла. Лучше пусть думает, что он вор, чем что он так сильно зависит от ее внимания, от ее жестов, ее взглядов. Голос матери – наверное из тех, которые никогда не забываются. Не важно, будь он громкий и скрежещущий или нежный или даже почти слащавый. - Ты как идиот? Для нормальных пиши, чтобы понятно было, - слышал иногда Элиан, как мать Жюля его отчитывала – после собрания, когда его в пятый раз ругали за почерк и кляксы. Пока взрослые плавно переходили на BIC и привыкали к шарику, детей в школах все еще муштровали перьями и, порой, чернильницами. В старших классах разрешали пользоваться авторучками – но Жюлю строго было рекомендовано писать пером, чтобы вырабатывать привычку писать аккуратно, красиво… - Ты надоел уже, - говорит мать Жюля, громко и раздраженно. Элиан, случайно их увидевший со школьного двора, почти усмехался – завтра он будет подтрунивать над Жюлем и говорить, что у него не мама – а злыдня. Элиан… Был совсем другой историей. Мама могла гладить Элиана по его темным, густым волосам, улыбаться, говорить, что он самый красивый на свете. Элиан – маленький, покладистый мальчик в шелковой пижаме – на пару вечеров, которому нужно помочь смыть мыло с его непослушной шевелюры. Совсем не тот дьяволенок, который хамит учителям, курит с утра до вечера и постоянно насупленный. До двенадцати лет Элиана, Лоранс Пруво просто не хотела признавать, что с ее сыном что-то могло быть не так – или не хотела участвовать. - Это ваши, мужские разборки, - говорила она Жоэлю, когда тот спрашивал, почему ее не волнует табель Элиана. - А я что сделаю? Поговори с ним, - отвечала она, когда Жоэль говорил, что Элиан курит прямо у себя в комнатке. - Я устала, мне надо работать, - возражала она на предложение пойти в школу на собрание вместо мужа. - Ну научи его, - пожимала она плечами, когда ей напоминалось, что Элиан постоянно ходит в школу в неподшитых пиджаках и с непроглаженными рубашками, - А мне уже пора бы идти. - Мне надо будет отлучиться на выходные, своди его куда-нибудь, - наконец выдыхала она, когда понимала, что скоро ей некуда будет деваться – что волосы Элиана все чаще грязные, а взгляд даже на нее уже не нежный, а словно бы требовавший что-то… Чего она точно не могла бы дать. Тринадцатый год для Элиана ознаменовался двумя вещами – полноценными покупками сигарет и узкой полоской света с лестничной клетки, когда мать ушла навсегда. Стояло обычное утро среды, и Элиан, привычно прогуливавший школу, с очередными выговорами и скандалами, но в этот раз – хотя бы с запиской от Жоэля, что он приболел – ему и вправду было очень плохо с животом весь вечер – поднялся около восьми, чтобы попить воды на кухне – прямо из-под крана, не утруждая себя взять стакан. Он стоял там, зная, что отец уже ушел, а мать, должно быть, собирается в офис и вряд ли обратит на него внимание – в полосатых пижамных штанах, уже совсем выношенных, с протертой дырой на колене и растянутой так резинкой, что их все время приходилось поправлять одной рукой – и тонкой майке, с настойчивым запахом табака. Элиан открыл кран, подтянулся к нему и сделал несколько глотков холодной, с чуть металлическим привкусом воды – после чего резко прервался, услышав шаги. В кухонном проеме, никогда ничем не прикрытым, появилась мать – явно не ожидавшая его увидеть – Лоранс была в узкой юбке ниже колен, просторной блузке с рукавом три четверти и отложным воротником, со свеже закрученной прической и тщательно накрашенная - как если бы на работе должно было состояться нечто торжественное. Так, она, увидев сына у раковины, чуть подняла аккуратно подведенную бровь. Элиан провел рукой по губам, стирая остатки прохладной воды. - Я думала, ты спишь, - сказала она, подойдя ближе - на ней были тонкие капроновые колготки, без единой затяжки или стрелки, идеально обтекающие ее длинные ноги и дающие им немного тона - от природы Лоранс была почти неприлично бледной, не в пример своему сыну. На каблуках она была сильно выше Элиана, и ей пришлось наклониться, чтобы стать с ним на одном уровне. - Слушай, Эли, ты ведь хорошо ладишь с Жоэлем? - Ну да, - несколько подозрительно протянул Элиан, чувствуя в вопросе подвох - он не сказать, чтобы сильно ладил с отцом, скорее... Они просто редко по-настоящему находили время на выяснение отношений. - Ты не против пожить с ним какое-то время? Элиан промолчал. Посмотрел на мать пристальным взглядом темных глаз. Дыхание - чуть неровное, ускоряющееся. - Мне нужно ненадолго уехать. Ничего серьезного. Я тебе пришлю открытку, хорошо? Элиан не ответил. - Ну же, ты же у меня большой мальчик. Настоящий кавалер, помнишь это? - Лоранс сказала это с улыбкой, мягко коснувшись кончика носа сына. Элиан помнил, что она так называла его только в моменты особой хрупкости - когда хотела сберечь с ним некую тайну, или подарить что-то красивое, почти не подходящее. Все такие подарки он хранил отдельно - тонкую серебряную брошь-кораблик, брошь-петушка с перекладочной эмалью, тонкие запонки, которые не подходили ни к одной из его потёртых фланелевых рубашек, и тонкий шелковый платок. Иногда он надевал ту или иную вещь, поверх изящной, тёмно-синей шелковой пижамы, чуть приталенной, с белой каймой у воротника и по манжетам, и тогда мама обнимала его, могла поцеловать в висок и назвать "мой кавалер". Дать немного карманных денег - "сводить подружку за мороженым" - хотя у Элиана отродясь не водилось подружек. Лоранс прижала Элиана к себе, совсем близко, так, что он ощутил запах редких, дорогих духов – флакон с которыми она прятала за двойным дном верхнего ящичка своего трюмо. Он не обнял в ответ, не подался вперед – лишь стоял на месте, не вполне осознавая, стоит ли ему что-то сказать ей наконец, или продолжить молчать. - Давай, не скучай и учись хорошо, - сказала мать, выпрямляясь обратно и поправляя тонкие черные перчатки, контрастировавшие со светлым костюмом и чуть высветленными волосами – но так изящно обрисовывавшие ее мягкие запястья. - Ты ведь вернешься? – голос Элиана был хриплый, от него пахло куревом и немного – ночным потом после тяжелой, болезненной ночи. В животе все еще давило и крутило, но он не хотел об этом думать – не когда мать рядом, не когда она обнимает его, не когда она так вкусно пахнет. - Конечно вернусь, глупенький, - губы Лоранс, подчеркнутые карандашом, расплылись в нежной улыбке, обнажили неидеальные, чуть неровные зубы – на одном из передних эмаль оставляла желать лучшего, но в глазах Элиана это ее ничуть не портило, наоборот, делало какой-то необычайно близкой, своей – что даже у мамы есть такие заметные изъяны, за всей ее косметикой и костюмами, - Давай, мне уже пора, - она похлопала его по плечу – слишком быстро, коротко – и развернулась из кухни. Элиан резко дернулся к проему и остановился в этой бессмысленной арке, распирая ее руками – смотря, как мать поправляет туфли, еще раз улыбается ему, будто актриса, затем берет в хрупкие руки два огромных чемодана – и здесь Элиан подался вперед, словно думая, что может остановить ее. - Я могу помочь донести, - выговорил он поспешно, почти в одно слово. - О, нет, милый, мой друг возьмет багаж, он уже ждет меня. Давай, не опаздывай в школу, - она помахала ему рукой, потом – открыла дверь на лестницу, и, взяв в каждую руку по поклаже, выскользнула, слишком легко и изящно, наружу, после чего, не оборачиваясь, пнула дверь ножкой так, что та еще долго закрывалась, пока Лоранс уже спускалась вниз по крутой винтовой лестнице, со второго этажа вниз, а Элиан смотрел ей вслед, как ее фигура постепенно скрывается – лестничным пролетом и закрывающейся дверью. Когда она захлопнулась, Элиан постоял несколько секунд в прихожей, затем – подошел к калошнице, открыл. Ни одной пары маминых туфель – только его побитые ботинки, да рабочие башмаки Жоэля. Затем – прошел в спальню – и почти онемел от перемен, которые там настали, видимо, за то время, что он болел. Трюмо стояло закрытым, без единой фотографии на нем больше, без косметики, без флаконов и колбочек, коробочек и шкатулок. На кровати – ровно застеленной – простое белье. Элиан открыл плательный шкаф – ничего – ни сорочки, ни платья, ни плаща. Затем он проверил все потайные отделы трюмо – но, кажется, Лоранс действительно ничего не забыла. Элиан почти жестоко выдернул пару заедающих ящичков и вывалил их на пол, затем – распахнул створки трельяжа – на него смотрела угрюмая пара карих глаз, тощий, серо-желтый мальчишка в рваной ночной одежде и с всклокоченными волосами. Он резко захлопнул обратно зеркала, и те отдались жалобным звоном. Элиан прошелся прямо по родительской кровати, чтобы быстрее оказаться у шкафа – снова открыл, повываливал оттуда пустые вешалки, пару рубашек Жоэля, свои старые пижамы, которые мать зачем-то хранила, стопку отрезов ткани – в цветочек, в детский узор с игрушками, клетчатая фланель – и обратно вскочил на кровать, прошелся по ней снова, теперь оглядывая высокие книжные полки – все, что было хоть немного ценно для матери, она забрала, оставив только старые романы, несколько книжек киносценариев к романтическим фильмам, да книги, оставшиеся от деда и бабки. Элиан в какой-то абсолютно молчаливой злобе выкинул их с полок – с тех, до которых дотягивался с кровати. Еще некоторое время он провел зло разрывая старые журналы мод, которые, видно, мать посчитала совершенно вышедшими из употребления – и продолжал сражаться с несчастной спальней, пока в конец не обессилел и не заснул в созданном собою же бардаке. Элиан проснулся не от того, что прошло время или наступил вечер – напротив, он проснулся от явного ощущения присутствия. Он дернулся, открыл глаза – длинные ресницы совсем слиплись и долго не хотели расцепляться – и увидел в дверях спальни Жоэля – в потертой плотной рубашке, в рабочих штанах и явно не слишком радостного – кажется, сегодня ему выпала утренняя смена, вот он и пришел рано. - Эли… - сказал отец, негромко, но достаточно четко, - Что ты здесь устроил? Элиан резко подтянул к себе ноги и попытался занять оборонительную позицию – недобро сдвинутые брови, сжатые кулаки, все тело как пружина. - Я не хотел, - тихо произнес мальчик, заспанным, уставшим голосом, - Оно само, случайно. - Элиан, - снова обратился к нему Жоэль, - Не ври мне. Я вижу, что ты злился. Это ничего. Ты ведь уберешься, да? Элиан коротко закивал – он все еще ожидал, что его будут ругать, схватят за шиворот или даже ударят, как отец порой делал, когда Элиан воровал в школе или особо нагло лгал – но ничего из этого не происходило. - Хорошо. Тогда я пока сделаю ужин. Тебе макароны с сыром достаточно будет? Я дам тебе денег, завтра купишь колбасы. И новую пижаму себе, - Жоэль чуть кивнул на расползшуюся дыру на штанах Элиана. Тот молчал в ответ – не понимая, почему на него не злятся. - А мама… Она скоро придет? – Элиан осторожно стал собирать обрывки журналов по кровати в кучу, - Сказала, что вернется. - Эли, - Жоэль прошел вглубь комнаты и присел на край кровати, осторожно, чтобы не нарушить легкое равновесие рванья и старых книг, вешалок, своих рубашек, - Она вряд ли вернется. Но это ничего. Давай просто оба постараемся. Я не хочу, чтобы тебя забирали. Но тебе нужно учиться – и не красть больше. Договорились? Элиан промолчал – спрятал лицо за томиком Гюго, который лишился обложки. - Давай. Будешь показывать мне табель каждую неделю. И если у тебя есть проблемы – постараемся их решать. Можешь завтра остаться дома, ладно? Отдохнешь, окончательно поправишься. Элиан кивнул – тихо, скрытно, собирая надорванные книги в единую стопку. Жоэль поднялся с места и чуть покачал головой – вряд ли он мог сейчас что-то изменить. - Давай. Макароны будут через минут двадцать, - он мягко коснулся плеча Элиана – и тот на мгновение перестал ковыряться в несчастных бумагах, но посмотрел на Жоэля – чуть округлое, уставшее лицо, светлые волосы, редеющие на висках, мягкие губы – почти полная противоположность сухому, острому и черноволосому мальчишке, который легко уместился бы в детской кроватке даже в свои тринадцать. *** Работа в газете, конечно, сильно повлияла на Элиана – он словно нашел новый смысл, некую силу, которая заместила ему прошлые хулиганства. А мадам Моро и Селин… Были новой точкой приложения для его стараний и попыток выглядеть лучше. Если раньше он цеплял брошь на шелк ради матери, то чем больше он бывал у Моро, тем меньше ему хотелось быть привычно неопрятным, оборванным – напротив, он даже пытался причесывать свои сложные, непослушные волосы, которые приходилось постоянно стричь под машинку по указаниям Жоэля старому парикмахеру с бульвара Руж. У мадам Моро дома – всегда красиво, всегда аккуратно. Но он не бывает нигде, кроме гостиной и ванной – куда он заходит украдкой, словно наглый вор, быстро моет руки и возвращается в гостиную – а там – низкий столик, ряды книг, журналы, которые он раз за разом одалживает, иногда забывая вернуть – не со злого умысла, скорее, по собственной слабости. Некоторые выпуски ему слишком дороги. Долгими вечерами, в своей узкой комнатке, он порой не мог выпустить очередную желтую обложку из рук, ощущая запах свежей типографской краски. Вот бы – в Париж, вот бы самому писать туда, ведь он может, он почти живет кино. Ни одного выходного без сеанса – даже если в воскресенье он идет с Жюлем на футбол, после – все равно на очередной фильм – пусть американский, пусть вестерн, только бы смотреть. - Я… Ходил на «Il Posto» в кино, - негромко произнес Элиан, - И немного порисовал потом, дома, - он открыл свою тетрадь, ту самую, в которой вел записи то о футбольных матчах, то о происшествиях, то о том, что увидел в церкви. И, конечно, раскадровки фильмов. Множества фильмов. Он открыл на одной из последних заполненных страниц, осторожно протянул Селин. Селин аккуратно взяла тетрадь, пристально посмотрела на наброски. Наконец, отдала рисунки своей матери. Моро вглядывалась в них чуть дольше.

       

- Интересно. Это, кажется, сцены из начала фильма, - заговорила Моро, - Бабушка с внуком в поезде, разговаривают. На втором – главный герой впервые в здании конторы, лестничные пролеты, ты пытался ухватить тональные отношения и композицию. Хорошо. Ты как будто уже учишься на оператора или режиссера. Неплохая работа, Пруво, - сказала она. - А мне показалось, что рисунки странные. Контуры, штриховка… Вроде и не профессиональные, но и не совсем каракули мальчишки. Элиан не вполне знал, что ответить. - Покажи все-таки Кассену, - наконец разрушила тишину Моро, - И не только эти, не только фильмы. Зарисовки города, людей. Я не знаю, нужно ли это газете, но в твоем взгляде что-то есть. Селин с минуту молчала, глядя на него с неожиданным вниманием — не как на четырнадцатилетнего школьника или странного протеже матери, а словно бы несколько иначе. Возможно, в её взгляде появилось и некоторое раздражение — может быть, от того, что он отчасти смог впечатлить её мать, а отчасти — что сам этого будто не желал. Когда мадам Моро отошла – на мгновение буквально взять чай – Элиан посмотрел на Селин чуть внимательнее. - Знаете, Селин, - заговорил он после небольшой заминки, - Вы ведь тоже пишете. Она чуть нахмурилась – словно Элиан влез не совсем туда, куда следовало бы. - Откуда ты знаешь? – спросила она, посмотрев по сторонам, словно бы в гостиной где-то лежала еще одна копия рукописи. - Вы же знаете, я работаю, как и Ваша мама, в «Le Réveil du Doub». Разбирал корзину для бумаг. Селин посмотрела на него холодно, почти остро. - Это не то, что ты думаешь. Просто розыгрыш. И давно ты в мусоре копаешься? - Не очень, только вот рукопись взял и… - он резко замолк, - И все. - И все? – она чуть усмехнулась. Элиан мог врать в школе, учителям, Жоэлю, но совершенно не умел врать Селин или мадам Моро. - Ну, еще пару реклам. Ничего серьезного. - Подбираешь мусор, ходишь в кино, пишешь про результаты футбольных матчей, кое-как учишься. Смешной ты, - она откинулась на спинку небольшого дивана и перекинула одну ногу через другую. Край юбки ловко приподнялся, обнажая тонкое колено, обтянутое ярким нейлоном. Элиан слишком заметно смотрел на это движение, чтобы она не поймала его на этом. - Мои глаза чуть выше, если ты не заметил, - сказала она чуть веселее, чем следовало, и от этого Элиан резко поднял взгляд – но не на глаза, а, скорее, на кончик уха – ему было сложно смотреть на ее озорной, почти колючий взгляд из-под тонко подкрашенных коробочковой тушью ресниц. - Хочешь, пойдем в кино на выходных вместе? Только вышла «Любовь в Париже», может, удастся получить билеты даже в первых рядах. Кстати, через месяц выходит фильм про Рихарда Зорге, мама очень ждет. - Откуда она знает, что он выйдет? – фыркнул Элиан. - У нее есть друзья в Париже и Лионе. И Страсбурге. Ты когда-нибудь был в Страсбурге? Элиан покачал головой. Он никогда не выезжал из Мон-Руврэ. - А я была. И в Лионе. В Париже тоже – с одноклассницами. Надо и тебе куда-нибудь съездить. Элиан кивнул. Он как-то и не задумывался об этом – жизнь в Мон-Руврэ казалась ему такой же само собой разумеющейся, как пятна от чернил на рукавах и кончиках пальцев, как плохие оценки по латыни и тучи, занимавшие небо каждый май. - А твоя мама пойдет с нами? – спросил Элиан, и голос его чуть дрогнул – он уже почти сломался, но все еще иногда выдавал слишком высокие ноты. Он был грубоватым, и нес в себе след постоянного курения. - Вопрос в том, почему мы твоих родителей ни разу не видели, - уколола в ответ Селин, поднимаясь с места и ловким движением оправляя юбку – ткань мягко окутала бедра, подчеркивая силуэт. - Отец все время работает, - чуть нахмурился Элиан, - Ничего особенного. - А мама? Ты ведь не живешь с ней, верно? Элиан лишь отмахнулся. - Да это не очень важно, - сказал он, - С тобой и твоей мамой гораздо лучше. Селин внимательно посмотрела на него, чуть сдвинув аккуратные брови. Словно пытаясь понять, что же он хочет этим сказать. Затем – отходит к полке, где стоит снимок ее матери. Поворачивается в полоборота к Элиану. - Мне скоро пора будет по делам, - произнесла она чуть медленнее, чем обычно, - Тебе лучше пойти. Значит, в субботу – «Любовь в Париже»? Или ты у нас не фанат романтики? - Я все смотрю, - возразил Элиан, - И я уже прочитал почти все журналы, которые твоя мама мне дала. - Правда? И когда вернешь? Элиан на мгновение смолк. Жар пополз по щекам, к ушам – но его не слишком было заметно на легко загорающем лице. - А когда можно будет? – наконец спросил он, сделав пару шагов в сторону двери, но не спуская глаз с Селин – с аккуратных мочек ее ушей, с изящно забранных в хвост волос. - Давай во вторник, - почти безразлично ответила она, - Мама уедет в Лион, но я могу взять журналы за нее. Не потеряй их, Элиан. *** Весна начала вступать в свои права, уже начинались жаркие деньки и Элиан, которому оставалось пару месяцев до пятнадцати, стал замечать в себе приятные перемены – брюки, которые он носил чуть ли не с пятого класса, наконец обнажили лодыжки. Он все еще боялся в это поверить, но в то утро, проходя мимо кухонного проема, где никогда не было двери, Элиан бросил взгляд на предыдущую насечку – предательские 142 см – которая держалась с двенадцати лет и до недавнего времени – и почти выдохнул, заметив, что заметно обогнал ее. Он взял с телевизора карандаш и приставил его к своей макушке, отметив на косяке новую черту. Прищурился. Когда мимо прошел Жоэль, собиравшийся на работу, Элиан окликнул его. - Эй, - произнес он чуть громче обычного – он старался избегать называния Жоэля отцом или папой или даже по имени, - Можешь глянуть? Жоэль подошел ближе. - Кажется… Я подрос за последние пару месяцев. - И вправду. И сколько теперь? - Сто пятьдесят четыре. - Неплохо. Совсем неплохо. Купим тебе новые брюки и, видимо, пиджак, - сказал он, кивнув на рукава Элиана, теперь также открывавшие его тонкие запястья. Элиан после этого даже в школе не чувствовал себя так, как обычно – на физкультуре даже спокойно позволил себе переодеться при всех, так еще и оказался, хоть и с краю шеренги, но не самым маленьким в классе – треть девочек еще не доросла до него. Это была первая маленькая победа над этим неловким телом, которую он смог ощутить. Конечно, после этого он был обречен на успех. В субботу. Или вторник. *** Элиан боролся между двумя чувствами – для себя он окрестил их светлым и темным. Светлое, нежное, притворное чувство к Селин – желание ходить с ней в кино, быть рядом, пристальный взгляд на ее ноги. И темное – гораздо более глубокое – к мадам Моро. Если рядом с Селин он смущался, то рядом с мадам Моро он хотел быть лучше, талантливее, заметнее. Стоял дома, в крошечной ванне, глядя в зеркало, словно пытаясь увидеть в нем кого-то более высокого или сильного, более заметного – и говорил сам себе: - «Головокружение» Хичкока[1]. Операторская работа заставляет нас ощущать высоту и ее страх. Мы не знаем, настоящие ли события фильма – или герой погиб в самом начале. Он словно заново проживает начальную сцену – снова и снова, приводя к трагедии. Пауза. Он пытается собраться с мыслями. Затем – сжимает левую руку в кулак так, что в зеркале кажется, что он сжимает правую, как если бы герой на экране сжимал именно правую. - Серый костюм с приталенным жакетом и узкой юбкой, дополненный туфлями со шпильками. Холодная блондинка. Центр притяжения. Он на мгновение почти театрально прикрывает глаза, затем – резко распахивает. - Белый плащ, черные перчатки. Контрастная картина. Поцелуй. Он глубоко вдохнул воздух, коснулся губ кончиками пальцев, словно пытаясь выхватить ощущение из фильма. - Скажите, что я подожду ее здесь, в отеле, - произносит он чуть ниже, хрипло, пытаясь имитировать голос Скотти. Затем – все словно обрывается. Он оборачивается, смотрит – дверь закрыта на щеколду. Возвращается в свою крошечную комнату. Квадратное окно под потолком с угла покрылось паутиной. Жоэлю пока нет дела – значит, можно не убирать. Книги занимают почти все пространство, которое не занято подобием стола, переходящим в подоконник. Там – заметки, вырезки. Элиан садится, не раздеваясь, и быстро делает наброски – авторучкой и зеленым карандашом, по памяти. Думая только об одном – мадам Моро – это же почти Джуди. Только он пока что не Скотти. [1] «Головокружение» (Vertigo, 1958) — фильм Альфреда Хичкока. Скотти (Джеймс Стюарт) — главный герой, страдающий от головокружения и страхов, влюбляется в женщину, которую позже теряет, а затем пытается воссоздать её образ в другой. Джуди (Ким Новак) — та самая женщина, ставшая объектом его одержимости..