The Serpent and the Rook

Лазарет им разрешают покинуть уже спустя пару дней. Эти дни Леандра проводит в напряжённом ожидании, чувствуя себя никак не героиней, а скорее нашкодившей кошкой, которая поскидывала дорогих ваз, ободрала шторы, сожрала хозяйский ужин и теперь гадает, съедят ли её заместо. И если да, то кто – кому героический подвиг был на руку или поперёк горла. Пока у неё ещё есть право выбирать самой, она решает разделаться хотя бы с одной неопределённостью, прежде чем у констебля и декана дойдут до неё руки – и сбегает из замка, стоит прекратиться бдительному надзору целительницы. Натти, кажется, даже почти готова была предложить ей сопровождение в качестве поддержки, но мысль явно неудачная. Леа отшучивается, что если не вернётся с рассветом, то искать её... всё равно никто не знает, где. Шутка тоже неудачная. Да и когда она возвращалась с рассветом? Если бы Руквуд узнал об её участии в аресте Харлоу, не стал бы отмалчиваться – он не из тех людей, что томно тянут интригу и ждут первого шага. Но то, что он не знает этого сейчас, не даёт никаких гарантий даже на ближайшее будущее. Информация добывается самыми разными путями, и, чёрт, его пути крайне эффективны. К тому же её видели люди Харлоу, но вполне могли не узнать – или не захотеть подставляться, докладываясь. На их месте Леа вообще предпочла бы убраться куда подальше и залечь на дно. И почему она на своём месте не делает того же? Она находит его в убежище пепламб под Кабаньей головой, и это уже кажется дурным предзнаменованием. Не те воспоминания хранит это место, которые хочется сейчас поднимать – ситуация слишком похожая. В тот раз она пришла выручать Натти и получила очень серьёзное предупреждение. Сейчас она идёт на заклание сама, данное тогда обещание в итоге нарушив. Он в нижнем складском помещении, закатав рукава, разделывает какое-то крупное животное – вероятно, оленя, – и Леа невольно засматривается на это. Волшебная палочка, несомненно, основное оружие волшебника, но она не создаёт того же визуального эффекта, что мясницкий нож в потёках крови, методично прорезающий багровое мясо поперёк волокон. В этом есть что-то притягательное на физическом, животном уровне. Наверняка этим мог бы заняться кто-то из подчинённых, но порой ручной труд хорошо помогает сосредоточиться. Её догадка оправдывается, когда Виктор подаёт голос: – Харлоу попался властям. Может, недостаточно подкупил местного констебля. С некоторых пор он начал больше создавать проблем, чем приносить пользы. Леа прикидывает. Оценивает. Фраза звучит достаточно нейтрально. – Так и знала, что констебль Сингер подкуплена. То-то она им ничуть не помогала, а лишь без конца отсылала куда подальше, аргументируя тем, что они мешают расследованию, что ведут себя рисково, что парочки обвинений недостаточно для обезвреживания такой серьёзной организации – в общем масштабе их преступлений сама фраза про парочку обвинений звучит нелепо. – Само собой. Она думает, что если напустит на себя суровый вид попранной праведности, эти деньги начнут пахнуть иначе, а пепламбы – смотреть на неё уважительнее, – Руквуд вонзает острие ножа в соединение между костями и с хрустом разрубает его. – И она знает, что нам известно, где живёт её семья. Поэтому её решение в высшей степени необдуманное. Леа сглатывает, её пробирает холодная дрожь. При всей надменности и нежелании к ним прислушиваться констебль всё же не вызывает у неё столь негативных чувств, чтобы проигнорировать факт того, что недавнее происшествие, оказывается, серьёзно подставило её под удар. – Он напал на студента. И у этого были свидетели. В том числе среди преподавателей, – слова вырываются раньше, чем она успевает отфильтровать их через призму своей легенды – дьявол, она даже не придумала себе легенды, пока добиралась сюда! Нож зависает над столом. – А ты так много об этом знаешь совершенно случайно, верно? Леандра беззвучно выдыхает, придавая голосу максимально равнодушную интонацию: – Слухи разлетаются быстрее сов. Просто хочу сказать, что констебль никак не может быть виновата. И её семья тем более, – подумать только, сколькими людьми и не только людьми она уже столь ловко манипулировала, прикрывая ложь тонкими лоскутками правды, но с Виктором этого проделывать ещё ни разу не доводилось; должно быть, у неё поэтому вспотели ладони. Он не шевелится некоторое время, а затем одним сильным движением отрезает ещё один кусок и скидывает его со стола в ящик с уже разделанным мясом. – Значит он действительно идиот. Его выходки у меня давно поперёк горла. Но браконьеров он держал неплохо. Если вытаскивать его – придётся потянуть немало ниточек. Очень невовремя. Это в равной степени может быть прощупывающий её блеф, либо подозрение, провоцирующее её на откровенность, либо незнание, которое всё равно не продлится долго. Леа кажется, что она находится на этом острие ножа, скользком от крови, и вот-вот сорвётся. И она сама вонзает лезвие под кожу. – Я была там. – Где? – Руквуд не хочет узнать очевидный ответ, он хочет, чтобы она проговорила его. – На мысе Мэнор. Где его арестовали, – её голос даже не прерывается. – Это произошло после нашего сражения. Со мной и... другой студенткой. Виктор наконец поворачивается к ней, берёт кусок ветоши – стереть кровь с рук. – Уж не той ли неугомонной гриффиндоркой? Леа не хочется впутывать в это Натти, тем более после прозвучавших только что угроз по отношению к Сингер. – Ей стало известно об очень удачной наводке, которую стоило проверить. Про далеко дислоцированную базу. Но оказалось, что Харлоу намеренно заманил нас по ложному следу на дальнюю оконечность побережья, чтобы никто не помешал ему там с нами расправиться. Руквуд внимает её объяснениям с пугающим спокойствием, лишь спрашивает с намеренным оттенком разочарования: – И ты позволила себя заманить? А, она понимает, к чему это ведёт. – Это была очевидная ловушка. Но я помогала Натти. Я не собиралась бросать её на произвол судьбы в его лапы. "В сущности, это она меня заманила, а не Харлоу". Этого Леа, разумеется, не скажет. – И ты ради утоления жажды приключений подруги решила подорвать основание моей группировки? – его голос всё ещё очень спокоен, как предгрозовой штиль. Леандра делает шаг вперёд, сводя брови на переносице. – Он спровоцировал это. Он пытался нас убить. Её. Меня. Ему почти удалось. Она отрывистым движением расстёгивает рубашку и обнажает шрамы. Влажный холодный воздух вцепляется в оголённую кожу, так же как его цепкий взгляд. Она чувствует – это его задело. Едва заметно вывело из равновесия. Внезапность и неуместность жеста, её едкая колючая злость – и увиденное. Она ощущает проходящийся по себе взгляд почти так же сильно, как если бы это было прикосновение рук. Несомненно, он способен оценить её добровольную уязвимость. Оценить и разрушить. Леандра знает, что ему не нравится увиденное. Не потому что ему жаль её; жалость, потребность в ней и её проявление – это признаки слабости. Она не преподносит себя как кого-то, кого стоит жалеть. А потому что в подконтрольной ему системе он воспринимает её как нечто "своё". И теперь наблюдает доказательство, что "его" было затронуто. Повреждено. Без его ведома. Вопреки его запрету. Забавно, что в своей среде она воспринимает его почти зеркально так же – только чаще озабочена тем, чтобы оградить друзей от него, а не наоборот. И Леа давит на больную точку беззастенчиво. – Он даже не ожидал, что я буду там. Кажется, удивился. И сразу же обрадовался. Тому, что ты не сможешь меня оградить. Что сможет со мной разделаться. Наконец-то устранить... досадную неприятность. Несмотря на то, что Харлоу очевидно проиграл и остался в прошлом, в ней поднимается всё ещё свежая, непрожитая до конца злость на него, на его поведение, на его слова – столь же сильная, как на поле боя у заброшенного поместья. Она и придаёт сил продолжать говорить, хотя очевидно, что с каждой секундой Руквудом всё больше овладевает холодная ярость – он выражает её даже не невербально, а энергетически. Будто воздух электризуется. И кроме неё здесь нет никого, на ком её можно сорвать. – Мне не без труда удалось расправиться с ним, но, вероятно, я бы истекла кровью прямо там на земле, если бы нас не нашли констебль и учитель, которых вызвала Натти. Виктор медленно втягивает подрагивающими ноздрями воздух. – Почему ты не обратилась ко мне? – его голос стал ещё тише, чем раньше. "Потому что даже не подумала об этом". Опрометчивость – не тот порок, в котором хочется признаваться. "Потому что решила, что смогу справиться сама". На фоне описания свой близости к смерти данное заявление звучит запоздало. Она включается в дозирование подходящей правды. Правда ведь может быть очень разной. Главное, чтобы соответствовала интересам. – Помнится, ты сказал, что убьёшь Натти при следующей встрече. И что же, я должна была организовать эту встречу? Руквуд щурится – ей хватает наглости оборачивать его слова против него же. – Твоя задача состояла как раз в обратном. Она фыркает, подаваясь вперёд. – Она не подчинённая моей банды, чтобы я могла контролировать каждый её шаг. И непохоже, чтобы тебе удалось проконтролировать Харлоу, – Леа чувствует, что переходит все границы, но уже не может остановиться. Впервые каждое её слово бьёт прямо в брешь его брони, и это восхитительное упоение – как стоять на краю обрыва, подталкиваемой ветром, в полушаге от падения в пропасть. – Осторожнее, – Руквуд почти переходит на шёпот, даже не поясняя, что "осторожнее" – это и без того очевидно. Но её уже не напугать. Она практически хочет этого. – Что? Накажешь меня? Вспорешь по новой? Давай, тут уже есть разметки, – резко порывается ближе, хватает его руку и прижимает к себе, под солнечным сплетением остаётся красно-бурый развод свернувшейся крови. – Необязательно палочкой. Можно ножом. Леандра смотрит ему в глаза снизу вверх – неотрывно, неистово, с вызовом. Его ладонь поднимается и опускается в такт её тяжелому частому дыханию. Когда она бросила ему вызов в прошлый раз, он применил к ней Круциатус. Стоило бы сказать, что жизнь её ничему не учит, но на деле всё наоборот – она учится слишком хорошо. – Тебе всё мало? – теперь он шепчет – вкрадчиво, заставляя напрягать слух. – Какой смысл тебя наказывать, если тебе это нравится? Может, мне просто посадить тебя на цепь? – Ну, если тебя это заводит... – Может, после этого мне пойти в твою замечательную школу и убить каждого, кто причастен к произошедшему и слишком много знает? Натти. Она ещё в больничном крыле? Её маму. Он ведь преподаёт прорицания? Констебля Сингер. Каждого, кто решится свидетельствовать на слушании. Харлоу, которому хватило глупости посягнуть на то, что не его. Что скажешь? Лицо Леандры бледнеет от отхлынувшей от кожи крови. Она подаётся назад, но рука Руквуда проскальзывает по её животу, обхватывает талию и притягивает назад, их бёдра плотно соприкасаются. Её грудь и шея покрываются липкой плёнкой холодного пота. Злость улетучивается мгновенно. В голове образуется пустота, в которой наконец сполна удаётся осознать недопустимость уже совершённого пресечения всех возможных границ. Она сорвалась в пропасть и теперь переворачивается в падении, чтобы увидеть непозволительно далёкий край обрыва. Некстати вспоминается шутливое предложение Натсай рассказать Виктору про амортенцию. Она сумела за пару откровенных признаний Леандры построить сказочный запретный роман в своём воображении. А пахнет ли его амортенция ею? Леа прерывисто вздыхает, успокаивая захолонувшее сердце, опускает веки, а затем медленно открывает глаза. – Нет. Руквуд наблюдает за ней с неспешным выжиданием, она чувствует, как слегка напрягаются пальцы, придерживающие её за талию. – Ты этого не сделаешь. Не поступишь так со мной. Потому что иначе потеряешь. – Очень самонадеянно, – комментирует он, да Леа и сама понимает, что поставила всё, что ещё осталось, на то, чтобы из своего незавидного положения, куда сама же себя и загнала, продавить его последним жестом, порождённым безвыходностью. И с какой лёгкостью он может её аргумент отмести. Использовав как новую уязвимость. Не поддавшись. Потому что на этот раз она оперирует не фактами, а чувствами. Зыбкая почва. Простор для интерпретаций – неверных в том числе. Для лжи, которую не подловить. Не то, куда ей хотелось бы шагать – но она шагнула. Свободной рукой Виктор обхватывает её за шею, – большой палец проходится по горлу, по линии нижней челюсти, остальные ложатся в ямку под затылком. Она сглатывает, и он это осязает; привлекает ближе – но не для того, чтобы поцеловать. А чтобы зафиксировать. Утвердить. Леа понимает, сколько смысла вложено в этот внешне относительно безобидный жест – и ей сейчас нечего противопоставить. Каким-то образом даже демонстрацию своей слабости он превращает в акт подчинения собственной воле. А она свой лимит мятежных поступков покамест исчерпала. Поэтому закрывает глаза, замирает – не сопротивляясь, но и не расслабляясь в его руках. – Всё-таки цепь? – не сдерживается; быть покорной у неё совсем не получается. Руквуд хмыкает, и по тому, как слегка шевелятся волосы от его выдоха, она может судить, насколько близко их лица. – Ты ведь не ждёшь признания в любви, правда? – его голос приобретает бархатистость. "С учётом того, что стою полуобнажённая в твоих объятиях в сыром подвале?" Она, разумеется, не ждёт. Она вообще не слишком доверяет словам. Обычно чем больше их сказано, тем сложнее становится, неважно, о чём они. Да и от самого слова "любовь" у неё сводит челюсти. Леандра в целом сомневается, что в языке существует формулировка для того, что между ними происходит. – А у тебя найдётся для меня одно? Несмотря на провокационный ответ, он наверняка считывает отсутствие трепета в ней. Наверняка доволен этим. Честно сказать, именно признание оказалось бы неожиданностью, выбивающей почву из-под ног. Она бы просто не знала, что с этим делать. Руквуд убирает руки с её тела, и Леа открывает глаза, но не отстраняется; не отводит взгляда от его лица, позволяя застёгивать на себе рубашку – неспешно, с как бы случайными прикосновениями костяшек пальцев к ключицам, груди. Он не делает ничего непреднамеренно. Это всё равно не запачкает её сильнее, чем есть. – Харлоу сказал, что ты просто трахаешь меня со скуки, – делится она бесстрастно. Ей снова хочется увидеть его ярость – но чтобы та была направлена против Харлоу, а не против неё. К сожалению, здесь только она, а свои чувства Виктор сдерживает очень хорошо. Его руки задерживаются в одной точке. Ненадолго. – Он ужасно ошибается. С тобой не может быть скучно. Леа слегка переносит вес на одну сторону, вскользь заводя бедро меж его ног. – Ты всё ещё хочешь вызволить его? Если ты вытащишь его из Азкабана, я его убью, – она сообщает об этом отрешённо; не угроза – обещание, исполнить которое – будто раз плюнуть, она ведь каждый день таким занимается. Виктор молчит, пока не застёгивает последнюю пуговицу. Поднимает взгляд с её ног – давая понять, что заметил жест – вверх, к лицу. – Я бы вызволил его, чтобы на это посмотреть. Значит, теперь Харлоу не в немилости. Он просто вычеркнут. Это её устраивает. Это даже лучше. Пренебрежение гораздо невыносимее враждебности. Леандра наконец отлипает от Виктора, делая полшага назад, и склоняет голову набок. – Выходит, вакансия свободна? – Хочешь выдвинуть свою кандидатуру? – он сощуривается, и затруднительно определить, говорит всерьёз или шутит. – Может быть. Леа даже до конца не обдумывает, куда лезет, ей просто интересно узнать его реакцию. Которая, к её довольству, оказывается не снисходительной. А к недовольству – не обнадёживающей. Виктор качает головой. – Ты не браконьер. – Может, у меня просто нераскрытый потенциал? – парирует Леа, мигом включаясь в спор. Он расправляет плечи, сразу занимая как-то больше пространства. – Я готов раскрыть любой твой потенциал. Делает шаг в сторону и жестом указывает на стол позади себя. Леандра подходит, медлит, прежде чем взять нож. Тот ложится в руку естественно, удобно – увесистый, лениво ловящий на лезвие отблески тусклого света. Ещё тёплый. Руквуд прижимается к ней со спины, выглядывая из-за плеча, и кое-что ей подсказывает, что недавний фокус с бедром не прошёл бесследно. Да ей и самой такими темпами придётся... провести некоторое время в одиночестве после сегодняшней встречи. Только сначала отмыться. Его левая рука медленно проходится вверх по её бедру, останавливается на напряжённом животе, большой палец заходит за край брюк и очерчивает тазовую кость, а в ответ на её сбившееся дыхание ухо обжигает короткое: – Не отвлекайся. И это непросто. Леандра притягивает поближе увесистый, влажный отруб сырого мяса. Тихий голос направляет её намерение, а кисть, обхватившая её собственную – действие. – Режь поперёк волокон. Одним сильным движением. Она ставит лезвие на верхнюю сторону куска, и усиленная его импульсом её рука совершает размашистое движение вперёд и вниз, прорезая мясо толщиной в полдлины её предплечья за раз до самого стола. Второй разрез Леа делает уже самостоятельно – это куда тяжелее, чем кажется, но её наградой является ощущение преодоления сопротивления поддающейся плоти. – Теперь другой, – она тянется к следующему неровному куску, в котором, в отличие от первого, не только одно мясо. – Чтобы разделать конечность, необходимо нащупать суставную щель между костями. Леандра не выпускает нож, не позволяет своей руке дрогнуть, но другую руку опускает на его – и направляет. К застёжке на брюках. Подаваясь спиной чуть назад, выдавливая воздух из его лёгких. – Ввести кончик ножа внутрь и перерезать сухожилия. Губы Виктора, дающие советы о разделке дичи – об этом же, правда? – обжигают её шею, рука легко справляется с застёжкой на брюках. Она не подчиняется. Вместо этого поднимает нож от стола, всё ещё удерживаемый ими обоими, и приближает к его лицу, прислоняет плашмя к щеке – наощупь, ведь она всё ещё его не видит. Лишь ощущает, как под лезвием напрягаются мышцы его челюсти, а под её руководством его рука неумолимо скользит ниже, заставляя горячие волны расходиться в её паху. Виктор вкрадчиво шепчет ей на самое ухо: – А теперь представь, что он живой. Шерсть, копыта, блеск глаз. Грация. Обрывающееся дыхание. Хочешь его рога в качестве трофея? Правда, они всё ещё на голове, – он, рискуя порезаться, кивает куда-то в темноту угла рядом со столом, где навалены ящики и что-то ещё – и Леа предпочитает туда не вглядываться; её сознание неумолимо заволакивает пелена. – И имя ему нет смысла давать. Оно не пригодится. Это камушек в огород её вивария, где каждый питомец именован и на перечёт. Возмутительно. Леандра демонстрирует недовольство тем, что слегка поворачивает нож, так что лезвие вдавливается в его скулу. – Ведь вы не всегда убиваете животных, – возражает она, продолжая держать оборону, которую сама же саботирует. – Нет, – через его грудную клетку её рёбрам передаётся вибрация. – Чаще просто отлавливаем и продаём тем, кто готов заплатить хорошие деньги, чтобы потом делать с ними, что душе угодно. Словно подтверждая сказанное, его пальцы, столь искусные в уничтожении и причинении боли, теперь методично прощупывают струны её тела, вызывая слабость в ногах. – Тебе совсем безразлична их судьба? – в голосе Леандры появляется хрипотца, воздуха начинает не хватать. – Мне безразлична судьба большинства людей. Почему должны волновать животные? Со временем ты начинаешь воспринимать их не как одушевлённые объекты, а как ресурс. Нож в её руке слегка дёргается, и – она ощущает это по характерному сопротивлению – рассекает кожу. Виктор шумно втягивает воздух, ничем более не демонстрируя боль. Леа не успевает объясниться, что сделала это ненамеренно – его рука совершает властное движение, заставляя её ахнуть от неожиданности и вспышки ощущений и конвульсивно сжать бёдра, тем самым лишь усилив их. Поддерживать свой суверенитет оказывается очень сложно, особенно под напором таких ласк, особенно инициировав их собственнолично. В ней не остаётся ни капли самообладания. Она хотела спорить о чём-то, но уже не может вспомнить, о чём. Он движется внизу ритмично, требовательно, с чётким пониманием, как именно свести её с ума, и с намерением этого добиться, и ей приходится ухватиться свободной от ножа рукой за стол, потому что колени подгибаются. Но он не даёт ей упасть – он разворачивает её в своих руках, упирая в столешницу поясницей. – Смотри на меня, – звучит его приказ, и Леа исступлённо подаётся навстречу в ответ его движениям, а рукой с ножом обхватывает за шею, заведя локоть за его затылок. Тяжело, прерывисто дышит, но не разрывает зрительного контакта, чувствуя, как он жадно поглощает взглядом каждое её движение. В глазах Руквуда она читает тёмное наслаждение её податливостью и экстазом; полный контроль над её телом и реакцией заводит его так же сильно, как её прерывистые судорожные вдохи, лихорадочный блеск в глазах, её влажное тепло. Она мимоходом замечает набухший кровью порез на его скуле – и не испытывает ни капли раскаяния. Финальный рывок – она содрогается от нахлынувшей эйфории, помутняющей рассудок, наваливается на него, прижимается щекой к щеке, пачкаясь в его крови. Нож гулко ударяется об пол, выпав из ослабевших пальцев. Леа изнеможённо обмякает на его плече, жарко дыша ему в шею, полуприкрыв глаза, осязая его запах и свой собственный, особый – и знает, что он тоже чувствует его. Он не торопится убирать свою руку, ощущая постепенно затихающие волны, проходящиеся по её мышцам, остаточную судорогу удовольствия. Руквуд её не торопит, пока у неё не восстанавливается способность мыслить и двигаться – до этого момента он лишь мягко возвращает ей её личное сокровенное пространство, которое с её подачи перестало быть неприкосновенным, и просто поддерживает её, не давая упасть, уже обеими руками. Их дискус замкнулся сам на себе, не завершившись. Но у Леандры уже нет сил на аргументы и переубеждение. Остаётся только неприкрытая искренность. – Я хочу быть частью твоего мира, – шепчет она ему в шею. – Ты уже его часть, – мурлычет он ей в волосы после паузы. – Нет нужды разрушать свою суть ради этого. – Но ведь ты не разрушился в нём. – А я такой хороший пример для подражания? В контексте всего, что произошло с момента её спуска в этот подвал – вопрос закономерный. Может, он и разрушился. Может, структура, которую она знает как единственно возможную, на деле выточена, обтёсана, переработана и полнится шрамами. Леа как раз прибавила к ним ещё один. И он не хочет, чтобы то же произошло с ней. Или понимает, что ей придётся ломать себя куда сильнее, перестраивать куда значительнее – и от неё прежней ничего не останется. И всё же она не может не поддеть: – Разве ты не хотел меня изменить? Огранить? – Развить, – невозмутимо поправляет Руквуд. – Перестроить систему ценностей – возможно. Но не сломать её. Тебе никогда не следует жертвовать своими принципами. Этот мир не может предложить тебе ничего, ради чего стоило бы так с собой поступать. Ей сложно в это поверить прямо сейчас, когда она всё ещё ощущает холод на внутренней стороне бёдер, как будто его отсутствие там теперь кажется непривычным состоянием, а не наоборот. И всё же это самая заботливая вещь, какую Виктор когда-либо говорил ей. Демонстрация того, как, используя колоссальную разницу в возрасте и опыте, он не подчиняет её, а учит, разделяя с ней своё мировоззрение. Всё ещё для того, чтобы сделать её похожей, но не в том приземлённом смысле, к которому она невольно тяготеет. Как тогда, в лесу, перед излечением Анны. "Когда-нибудь ты осознаешь, что весь мир – это твой зритель". Теперь к этому добавляется – "зритель не вправе требовать, чтобы ты под него подстраивалась". Она находит опору под ногами, выпрямляется и молча смотрит на него, утирает у него со скулы вновь выступившую кровь – та же уже подсохла и на её щеке, как, должно быть, испарилась и её пахучая влага с его пальцев. Странный, извращённый обмен телесными жидкостями. И со странной ясностью Леандра осознаёт, что её внутренняя цель вовсе не в том, чтобы обрести подобие. Она желает увидеть мир в огне бок о бок с этим человеком. И, судя по его ответному взгляду, их стремления совпадают.