Офисные письма

Мы сидим на кухне у Али. На столе — чай, печенье, которое я не трогаю, пепельница и безалкогольное пиво. Пахнет яблоками из-за электронки Али. У нее снова выбриты виски, а ногти покрыты блестками на черном глянце — словно космос и мерцающие звезды. — Да тебя прямо распирает, — замечает Аля. — И сообщения эти твои с утра… Что там? Он пишет? — Нет, — выпаливаю, а губы тянутся в дурацкой растерянной улыбке. — Точнее, да, вернее... Писать-то не пишет, но это Лекс. — Че? На секунду я замираю, вспоминая, что сказала буквально только что. Сказала, что Автор не пишет и что Автор — Лекс. Все правильно. Тогда не понимаю реакции. — Лекс. Он мой начальник, а до повышения я работала с ним. — Да я помню, кто такой Лекс, — Аля не произносит его имя — выплевывает, а потом поджимает пухлые губы. — Это просто какой-то бред... Веса, ты сейчас серьезно? — Да, это оказался он, — киваю я. — Я не была уверена, но подозревала, а потом он подтвердил. — Подтвердил, — повторяет она. Без интонации. — Как? — Сказал. Ну, не прямо «это я», но... Он знал. И я знала, что он знает. Мы поговорили. И он пригласил меня к себе. На ужин. Я сжимаю кружку, чтобы пальцы не дрожали. Воспоминания накатывают: его кухня, рис с тофу, балкон, его руки на моих плечах. — И ты поедешь. — Уже. Это было вчера. — Уже поехала, — повторяет она так же бесцветно. Понимаю: не просто злится, а почти в ярости. — А дальше что? — Мы поужинали. Он хорошо готовит. Потом болтали о всяком... Целовались немного, — тереблю воротник рубашки от неловкости. — В общем, просто встреча. Мы не спали, если ты об этом. — О, ну это просто замечательно! — тянет Аля, театрально взмахивая руками. — Это, бляха, просто космос! Задерживаю взгляд на ее ногтях — всего на миг, просто блестки и черный глянец, и ее злой выпад. — Ты, блять, серьезно сейчас? — Не матерись, — прошу ее вяло, без надежды. — Да как тут, блять, не материться? Он твой начальник, он старше тебя лет так на пятнадцать, и он писал тебе анонимные письма вместо того, чтобы просто подойти и сказать. Он отчитывал тебя при всех, доводил до слез, а потом писал «ты красивая». Ты это вообще понимаешь? Она еще не кричит. Но от ее голоса в ушах звенит, а внутри все закипает. — Он не специально, — говорю тихо. — Он просто не умеет иначе. У него проблемы, наверное, с общением... — Ха! Проблемы, бедный мужик, — язвительно кривится Аля, и мне хочется сжаться в комок. — У него проблемы, а решать их будешь ты? Ты, которая блюет после еды, потому что не может справиться с тем, что творится у нее в голове? Ты хоть раз подумала, что будет, когда он очередной раз испугается и отстранится? Ты выдержишь это? Она это с заботой. Правда. Я осознаю это. Но теперь я вспоминаю, почему мы разъехались по разным комнатам, почему общаемся не так часто и почему с Алей бывает тяжело. Слова ее режут, как лезвие, и взгляд пригвождает к табуретке. Не могу даже пошевелиться. Я смотрю в пол. Кружка в руках становится тяжелой. — Ты просто подумай, во что ты ввязываешься. Он мужик. Взрослый. У него власть. Ты для него — младшая, подчиненная. Ты хоть раз подумала, что он может просто... пользоваться этим? — Да зачем мной пользоваться? — искренне восклицаю, поднимая взгляд. Пугаюсь. Глаза Али сощурены, губы поджаты, еще немного, и волосы дыбом встанут. — В смысле? — Зачем? — развожу руками, показываю на себя зачем-то. — У нас в офисе и без того есть женщины. — Да нет, дело не в этом... — она трет лицо ладонями, хватается за электронку. — Блять, Веса, я просто в ахере... Я просто в ахере. — Он остановился, — говорю я. — Когда я замерла во время поцелуя, он остановился и ни на чем не настаивал. Когда я спросила, зачем он меня позвал, я прямо сказала про секс. И он точно так же прямо ответил, что не для секса. Он не манипулировал, не давил, не пытался на чем-то настаивать, понимаешь? Он не пытается чем-то пользоваться. — Как же кулаки чешутся... — возводя глаза к потолку, признается Аля. Меня пробирает на смех — нервный и короткий. Она и сама посмеивается, закрывая рот ладонью. — Ты ж моя боевая, — почти ласково, примирительно говорю я, выдавливая улыбку. — Короче, я сейчас не достучусь до тебя, мне кажется, — уже спокойнее продолжает Аля. — Просто пробуй. Но если он сделает тебе больно — не то чтобы специально, а просто потому, что он такой, — я ему яйца оторву. Я серьезно. — Я намекну ему. — Намекни, намекни. Раньше мы с ней так часто ругались... Аля не любит, когда с ней спорят или делают что-то не так, как ей нравится. С ней всегда было сложно. Но сегодня она держит себя в руках: ругается, матерится, угрожает, но не настаивает на своем. Давно ли так? Наверное, вовсе нет. — Кстати, она мне вчера написала. Вскидываю голову, всматриваюсь в ее лицо. Аля сидит спокойно, но я вижу, как на ее лице всего на миг успевает вспыхнуть печаль. — И что? — Я ей ничего не ответила. Мия такая интересная, конечно... «Я послала тебя нахер, потому что ты конченная лесбуха, и мне похуй, что мы дружили почти год. Но мне вдруг интересно стало — а как у тебя дела?» — передразнивая ту девчонку, выпаливает Аля. — Ну, — вздыхаю, — надеюсь, теперь она в черном списке. Ты же не ответила ей? Аля мотает головой. Вспоминаю, как конфисковала ее алкоголь, когда она напилась и плакала из-за этой дуры. Алю нелегко довести до слез, это нужно прям постараться, и у этой гребаной Мии получилось. Уже только за это я хочу вырвать ей волосы и отпинать ногами. Иногда во мне просыпается кровожадность. Аля недолго вспоминает о своей неразделенной влюбленности, и вскоре мы усаживаемся в ее комнате смотреть фильм. Вечер теплый и спокойный. Сквозь листву деревьев, растущих перед окном, до нас доносятся детские голоса на площадке, шум машин вдалеке и музыка из чьей-то колонки. А после фильма Аля осматривает мои ногти и аккуратно приводит их в порядок: форма, кутикула, длина и прочие штуки, которые мне непонятны. — Перестань уже их обгрызать, — ворчит она, обрабатывая ранку на моем пальце. — Это же мерзко, ну! — Я не обгрызаю, а обламываю, — возражаю, обороняясь. — Это разное. — Хуязное. Хоть я и бешусь, когда она матерится, из груди все равно вырывается смешок. А после встречи возвращаюсь домой на метро, и в голову приходит странная, чужая, несвойственная мне идея: сходить по магазинам. Просто прогуляться, как обычная девушка, и посмотреть всякие кофточки, тюбики косметики или бижутерию. Как в фильмах, например. Мой запал быстро проходит, когда я попадаю в торговый центр и замираю перед потоком бутиков. Нет, все-таки напор консультантов я не выдержу. В другой раз. Я еще не настолько смелая. Выходя на улицу, задерживаю взгляд на вывеске кинотеатра. Недавно вышел новый ужастик, на который Аля хотела бы сходить... Хотя я такое не очень люблю. А вот фантастика или какой-нибудь триллер мне больше по душе. Я как раз вижу на одной из афиш что-то интересное, яркое, многообещающее. Фильм с известными актерами, красивым названием и грандиозной картинкой. А Лекс любит кино? Надо будет спросить. Мы не пишем друг другу ни сообщения за эти выходные, но перед сном я сажусь за стол и, не проверяя, начинаю свое письмо. «У меня были хорошие выходные. А в воскресенье я встретилась с подругой, и мы посмотрели классный фильм. Там было про девушку-дизайнера, моду и все такое девчачье. Прости, если тебе это не очень интересно А ты любишь кино? Кинотеатры и все такое Я там была раза три, наверное. Шумно, но если фильм хороший, то классно. А еще есть вот эти смешные игровые автоматы. Мне понравилось стрелять в зомби И там вышел один фильм про космонавтов, которые высадились на другую планету, а там... Не буду рассказывать. В общем, что думаешь?»

***

Письмо исчезает в тот же день, хотя я буквально не двигаюсь с места, утопая в работе. Как это возможно? У него плащ-невидимка, или он замораживает время, или что? Надо будет спросить. Марк заваливает меня заданиями, и вид у него сегодня почти угрюмый. Непохоже на него. Но я не лезу, боясь показаться навязчивой. ...Ответ нахожу сегодня же. Незадолго до конца рабочего дня тянусь за ежедневником, чтобы отметить галочкой выполненные задачи, и замечаю желтоватый уголок. От мысли, что Лекс сидел в кабинете и писал мне буквально сегодня, становится и тепло, и волнительно, и просто странно. У меня тоже были хорошие выходные. Не думай, что раз это что-то "девчачье", то мне не понравится. Мне интересно знать, что ты смотрела или чем занималась. И стрельба в зомби — это, знаешь, довольно привлекательно. Представляю тебя с пластиковым пистолетом. Улыбаюсь. Ты не спросила про субботу. Может быть, не хотела спрашивать или боялась, или вовсе не думала об этом. Я напишу сам. Мне не стыдно за то, что было, но я боялся не остановиться. Я не хочу торопить события. Но я хочу, чтобы ты знала: я думаю об этом. Не только о том, что было, но и том, что может случиться. Я думаю о твоих губах, и мне сложно не представлять больше. Кино — это отличная идея. Я давно там не был. Давай посмотрим, как космонавты высадились на другую планету и что с ними произошло. Боюсь, что в будни я не смогу, но как насчет субботы или вечера пятницы? Бережно складываю письмо и прячу в файлик. Потом отнесу домой и уберу в папку, где храню остальные письма и рисунки. Это моя маленькая сокровищница. Сердце колотится. Ту-дум, ту-дум, ту-дум. Я позвала Лекса в кино, а он согласился, и меня даже немного мутит от страха. Я не ходила на свидания года три так точно. И совершенно не представляю, что делать, как вести себя, куда пойти потом. Надеть платье, юбку или просто джинсы? Надо ли укладываться? Хорошо, что хотя бы разговаривать почти не нужно, потому что в кино смотрят фильм, а не болтают. Но потом-то что-то будет? Вспоминаю, как мы ужинали у него дома, и краска заливает щеки. Я же ведь запомнила, как он ест. И почему-то думаю об этом слишком часто. — Веса, как твои дела? — тепло спрашивает Марк, перехватывая меня в курилке. На нем цветастая футболка и черные джинсы, подчеркивающие стройную фигуру бегуна. Еще пару месяцев назад я бы отводила взгляд, чтобы не глазеть так откровенно, а сейчас внутри пусто. Марк кажется просто начальником, просто коллегой, просто красивой картинкой, которая ничего не вызывает. Ни восхищения, ни пресловутых бабочек. И даже то, что он вдруг перешел на «ты», воспринимается как что-то обыденное и привычное. — Все путем, — улыбаюсь сквозь затяжку. — А твои? — Знаешь, отлично, — он щелкает дорогущей зажигалкой. — Прекрасно. Купил тут курс по дизайну, решил, что надо бы покорять новые вершины. — Точно, — киваю, — ты же рисуешь. Кстати, я видела твои наброски, очень красиво. «Но Лекс рисует красивее», — этого я не говорю, но мысль сама проскакивает шаловливым мгновением, прежде чем утонуть в общем потоке. А Марк почти скромно пожимает плечами. — Спасибо. Менять профессию я не планирую, но после тридцати неплохо бы изучать что-то новое. Для мозга неплохо, я имею в виду, — он постукивает пальцем по виску. — Ну да ладно. Я-то что сказать хотел, Веса. Ты посветлела. — В смысле? — Выглядишь увереннее. Смелее. Я вижу, что тебе сейчас работается комфортнее, хотя задач у тебя сейчас больше, и они сложнее. Так держать, ты молодец. Я замираю, когда широкая теплая ладонь ложится на мое плечо. Пальцы Марка мягко сжимаются, будто хотят удержать, будто я собираюсь отстраниться. Хотя я стою, как вкопанная, и нервно выдыхаю сигаретный дым. Взгляд Марка — по-прежнему теплый, дружеский, мягкий, — пригвождает к месту не слабее, чем это внезапное прикосновение. — Лекс не обижает? Черт. — Грм, кхм, — горло предательски сжимается, и я надрывно кашляю. Марк хлопает меня по спине, удивленно вскинув брови. — В чем дело? — тон шутливый, но глаза будто бы стали серьезнее. Я спешно мотаю головой в сторону. — Все хорошо! Все в порядке, правда. Спасибо. Мы же сейчас реже пересекаемся, и я вроде бы осваиваюсь. Вот притворщица. Но я же не могу признаться Марку, что одна только мысль о Лексе вызывает во мне трепет и вот этих самых чертовых бабочек в животе. Судя по всему, эти бабочки решили устроить хорошую встряску моей нервной системе. Но мне нравится это чувство. Я готова растаять в этой глупой, истинно девичьей влюбленности, и мне хочется одновременно улыбаться до ушей и забиться в угол, нервно трясясь. Когда кто-то упоминает Лекса, например, Рита спрашивает, когда он вернется с совещания, я на миг замираю. Меня наверняка выдает настороженный, будто бы выискивающий что-то, взгляд. Мне становится интересно — а правда, когда он вернется? Может, я перехвачу его взглядом, когда он будет возвращаться в свой кабинет? А вдруг на минутку встретимся на кухне, когда я буду заваривать чай, а он — кофе? Или, может, он тоже пойдет обедать в нашу офисную столовую? Это навязчивое желание пугало бы, если бы не было столь приятным и... Понятным, что ли? Очевидно, я влюбляюсь, и очевидно, что я буду думать об этом. Но пока работа идет без косяков, а я не творю глупостей, как будто бы нет причин беспокоиться. А пригласить Лекса в кино — это глупость или нет? Хорошо, что эта влюбленность очень хорошо ужилась с прежней тревожной опаской, которая мне свойственна, едва Лекс появляется на горизонте. Как будто Лекс-строгий-босс никуда не делся, и я по-прежнему побаиваюсь его. И правильно. Мы же на работе, нельзя забывать о том, кто есть кто. Вдруг Аля права? Вдруг он правда пользуется? Бред. — Мы вот ищем пока замену на твое место, — вещает Марк, освободив меня от ненужных расспросов. — Может, у тебя есть кто на примете? Задумываюсь на секунду. Аля? Аля — и работа с бумагами, заказом расходников и салфеток? Аля — и работа с Лексом, точнее, под его руководством? Да у нас в тот же день опенспейс взорвется. Пожимаю плечами. — Вроде нет. — Жаль, жаль. А вот и не жаль. А вдруг они наймут какую-нибудь молоденькую девушку, и она привлечет Лекса? Интересно, а эта моя мысль — глупость, просто ревность или уже диагноз? Как хорошо, что мысли — это просто мысли, и они не покидают пределы моей головы. Думаешь себе, что хочешь, и не боишься, что тебя засмеют или проклянут. И даже молиться, прося у небес прощения, не придется. Все эти мысли о мыслях ради мыслей приводят меня к огню. Он недавно приснился мне, явив себя во всем великолепии очищающего уничтожения. Мне снился, кажется, сарай, а может, деревня... Я не запомнила. Аля тогда сказала, что это я его подожгла. Но ведь это невозможно, правда? Такое не забывается. Мысль о том, что я не помню того, как подожгла этот чертов сарай, заставляет руки похолодеть, а дыхание стать поверхностным, рваным. Я перестаю печатать, пальцы замирают над клавиатурой. Не паника, но что-то похожее. Наверное. Огонь. Стены горят. И пламя трещит, исходя черным дымом, от которого слезятся глаза даже на расстоянии. Почему никто из взрослых не кричал? Что вообще произошло? Почему я не помню? Под конец рабочего дня никто не видит, как мой мозг плавится в собственных мыслях. Память не желает сотрудничать. Я ничего не помню, и от этого меня накрывает волнами ужаса. На мое плечо ложится чья-то ладонь, и я вскрикиваю. Тело действует само, я отталкиваюсь от пола ногами, и мой стул отъезжает в сторону, врезаясь в офисную тумбу. Подскакиваю от этого удара, а слух наконец улавливает чужой голос. Голос Нины. — Весочка, Веса! — лопочет она растерянно. — Что не так? Это Нина. Просто Нина, которая подошла ко мне сбоку и положила ладонь на плечо, чтобы привлечь внимание. Она не ударила меня, не накричала. Просто коснулась, потому что я ее не заметила. А может, она говорила что-то? Это просто Нина. Спокойно. — А? — выдавливаю я, фокусируя взгляд на ее мягком круглом лице. — До завтра, говорю! — До завтра, — я вымученно улыбаюсь, придвигаясь на стуле обратно к своему компьютеру. Сердце решило устроить адскую пляску в груди. Ту-дум, ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Я успокаиваюсь не сразу. На работе сосредоточиться нет сил, и оставшиеся минут пятнадцать просто брожу по всему офису. Заглядываю в переговорную и поправляю жалюзи, чтобы все было ровненько и красиво. Захожу на кухню и выливаю остатки чайной заварки, которую оставил отдел бухгалтерии. Мою чайник и замечаю, что кто-то достал мой — мой, черт возьми! — чай из шкафчика и ограбил меня на пару пакетиков. Мне не жалко, но так нечестно. Придется хранить чай у себя. Вся эта рутина так успокаивает, что с работы я выхожу спокойная, почти расслабленная. Только баннер у метро вызывает смутную тревогу — стараюсь не смотреть, отводя глаза. Там этот чертов бургер на огне, и котлета истекает мясным соком. Она бы пахла аппетитно, в отличие от горящего сухого дерева. Я строчу Весе, и пальцы путаются: «как я сожгла?» «?» — ответ почти моментальный. Я печатаю, ошибаюсь в слове, стираю, снова печатаю: «Как я сожгла сарай?» «руками, Веса, руками» — Блять, да блять! — шиплю в телефон, ставлю на блокировку и убираю в карман. Аля мне в этом вопросе не помощница. Вечером, уже дома, я целых две минуты жду, когда мой ноутбук очнется и прогрузится. Он у меня старенький, до меня у него еще был хозяин, и вообще-то ему пора на пенсию. Ноутбуку, не хозяина. Но я намерена эксплуатировать его до талого, а потому заставляю прогрузить мне спутниковые карты. Пальцы дрожат, когда я вбиваю название деревни, в которой жила. Настраиваю карты, ищу панорамы. Как назло, их там нет. Но я все равно нахожу место, где расположен — или был расположен? — мой дом. Интересно, там ли он еще. Он маленький. Но вокруг — курятник, коровник, огромный огород, в котором я целое лето копалась при нещадной жаре. Один раз у меня даже был солнечный удар, зато я прополола всю капусту. Пока лежала без сознания, бредила. Мать потом сказала, что мной пытались овладеть демоны, и только ее молитвы меня защитили. Она сказала, что это произошло из-за моего непослушания — дескать, я легкая добыча для демонов. Вот уж не знаю, не знаю. Я рассматриваю дом на карте и закуриваю прямо так, в комнате. Нервно. Хочется выпить чего-то крепенького, противно-алкогольного. Чтобы по телу прошла дрожь, и волосы встали дыбом от ядреного вкуса. Но пока у меня только сигареты. Аля ничего больше не пишет. Решила, наверное, что я забила на это. Увы, это не так. А мне хочется написать Лексу. Не знаю, что и зачем, но просто написать. Дурацкая навязчивая влюбленность. Вот я напишу ему — и что дальше? «Ой, Лекс, я тут не могу вспомнить пожар, который устроила в четырнадцать!» А он ответит: «Какой ужас!» И смайлик испуганный поставит. Впервые за все время, что я работаю тут, мне хочется не выйти утром. Просто сослаться на болезнь, придумать что-нибудь. Я даже готова съесть карандашный грифель или йод с сахаром, чтобы у меня действительно была температура. А что, Рита же иногда работает из дома, когда плохо себя чувствует, а чем я хуже? Тем, что обман есть грех, а грех есть падение и смерть души. Нет, я не должна врать. Я ужинаю легким салатом, но заправляю его майонезом. Меня хватает на двадцать минут спокойного залипания в телефон, и я иду блевать. Я не знаю, что делать.

***

А утром меня накрывает истерика. Я просто не могу выйти из комнаты. Я слышу, как соседка по комнате, тридцатилетняя Анна, ходит по квартире, собирается на работу, и меня начинает мутить. Я кутаюсь в одеяло, скулю в подушку и сопливо реву. Когда входная дверь за соседкой захлопывается, я наконец даю волю голосу. Время — уже девять. Я уже должна быть на работе. А я все еще в пижаме, зареванная, опухшая, и у меня нет сил идти куда-то, даже в туалет. Уже скоро телефон начинает вибрировать от сообщений Марка. Я не читаю их, но вижу в оповещении. «Веса, ты где?» — в девять часов и пятнадцать минут. «Веса, ты в порядке?» — в половину десятого. «Веса?» — в одиннадцать. Между сообщениями он пару раз звонит, но я не притрагиваюсь к телефону. Внутри пустота. Зато я смогла подняться и сходить в туалет и за водой, это уже кажется достижением. В двенадцать ровно мне приходит сообщение от Лекса: Что с тобой? В носу начинает щипать. Эти слезы когда-нибудь закончатся? Как ни странно, его сообщение будто отрезвляет меня. Я умываюсь ледяной водой, беру телефон и, полная временной, но громогласной решимости, звоню — не пишу, а звоню! — Марку. — Веса, — говорит он не удивленно, но вопросительно. — Марк, прости, пожалуйста, — хриплю я, удивляясь, насколько болезненно может звучать голос после долгой истерики и слез. — Прости, я плохо себя почувствовала и только что проснулась. Обман есть грех, а грех есть падение и смерть души. — Веса, все окей, — говорит он, и в голосе его я слышу улыбку. Это успокаивает лучше, чем любая таблетка. — Ты, пожалуйста, не пропадай. Лечись. Ты на больничный, да? — Нет-нет, завтра оклемаюсь. Я просто траванулась, а может, перегрелась, — вру без малейшей запинки. — Не знаю, просто плохо. — Температуришь? — Типа того. Напилась таблеток, жду, когда подействует. «Ну актриса!» — звучит внутри меня голос Али. Ехидный такой, но беззлобно-ехидный, так может только Аля. — Ладненько, ты давай выздо... — А давайте я из дома поработаю, можно так? — перебиваю я, оживляясь. — Не думай даже! — Марк улыбается, судя по голосу, и его строгость самая что ни на есть шуточная. Это еще больше приободряет меня. — Лечись, отдыхай. Вечером отпишись по самочувствию мне. Если не пройдет, бери больничный и не парься. — Точно все в порядке? — тихо спрашиваю, ежась от непривычной заботы в голосе Марка. — Конечно, в порядке, — Марк вздыхает, я слышу, что он куда-то идет, за ним хлопает дверь. А затем его голос звучит иначе: громко, звонко, отпуская эхо гулять по коридору. Он вышел из опенспейса. — Веса, не переживай там. Представляю, как ты накрутила. Ну заболела и заболела, с кем не бывает. Все, отдыхай, пока. — Пока, — растерянно бросаю я, прежде чем слышу прощальные гудки. Я люблю свою работу. И душу греет мысль о том, что за восемь месяцев работы я ни разу не заболела, ни разу не прогуляла, и поэтому теперь ко мне такое доверие. Сообщение Лекса остается непрочитанным, и меня это нервирует. Я набираю, стираю, набираю, стираю снова. Наконец отправляю ответ: «Все ок. Прошу прощения, что пропала» Он отвечает через полчаса. Я не ожидаю, а потому даже не сразу верю, что это именно его сообщение. Когда мы идем в кино? Телефон чуть не выпадает из рук. Он написал мне напрямую, как тогда, с извинениями. Сняв с себя анонимность, он наверняка переживал, когда отправлял это сообщение. Если уж мне-то его даже читать волнительно, не представляю, что творится в голове у человека, который привык прятаться за тайными письмами. Оправившись от мимолетного шока, я спешу к ноутбуку, чтобы посмотреть время сеансов. Выбираю, как мне кажется, оптимальное время вечером в пятницу. Отправляю ему. «Пятница, 18:45 в Ласточке?» «Ласточка» — странное название для торгового центра и кинотеатра. Еще страннее, что у входа стоит фонтан, который торжественно венчает огромная, грузная бетонная ласточка. Настоящая насмешка над невесомой птичкой, как по мне. Зато внутри красиво. Лекс отвечает минут через пять: Окей. Вот так просто. Как будто в этом нет ничего страшного. Но я не уверена, что не буду скучать по бумажной переписке.