Багряные озёра. Мальчики не плачут

      — Можно?       Лоб и скулу защекотало — коснулись пряди чёлки.       Лёша вдохнул ментол, приоткрыл губы. Слово «нет» застряло в горле.       Слишком. Всё это было слишком.       Максим не двигался. Собираясь с духом, Озëрцев открыл глаза. В темноте лицо напротив угадывалось лишь силуэтом, но глаза отчётливо. Тёмные провалы и светлый контур. Тонкая нить.       Лёша поднял руки и положил их на плечи Максима, слегка надавливая. Отстраняя.       — Не надо… — Он сглотнул скопившуюся слюну. Перевёл взгляд выше, за Багрянцева, в темноту. Сердце кольнуло виной. — Я… не могу…       Почему ему тяжело это говорить. Это ведь нормально, что он не хочет.       Снизу пульсировало. Жар тела Максима чувствовался через футболку. Футболку Лëши. Пальцы, охватывающие плечи, согревало.       Он в кипятке, что ли, мылся?       Дурацкая мысль. Причём тут это? И вся ситуация дурацкая.       Шеи коснулось что-то влажное и горячее.       Багрянцев замер, мазнул ладонью по своему лицу и резко отстранился. Зажимая рот рукой, он сел на кровать.       Лёша растерянно провёл пальцами по шее. Мокро.       Он плачет?       С кровати раздавалось судорожное дыхание, разбивающееся о ладонь. Казалось, Максим задыхается.       — Эм… — Лёша завис, не зная, что сказать.       — Н-не обращай вни-мание… — тихо произнес Макс нервным, дрожащим голосом. — Оно само… течёт. Всё нормально. Прав-вда.       Даже в темноте Озерцев заметил, как потряхивает Багрянцева. Он не хныкал, не выл. Просто дышал, как после спринта на стометровке, и постоянно вытирал слёзы со щёк. Это… Истерика? Он довёл его? Выглядело жутковато. Что он должен сделать?       Чёрт, я женские слёзы-то не выношу, а его звучат ещё хуже.       — Прости… Я…       За что я вообще извиняюсь?       На очередном шмыге сорвалось резкое на автомате:       — Не ной.       «Пацаны не плачут. Они ссут глазами. Мужик плачет только на похоронах».       Лёша до сегодняшнего дня сам плакал последний раз в одиннадцать, когда умер кот Космос, чёрный любимец. Да и чужие мужские слёзы он видел тоже лет в десять, когда у мальчика со двора отобрали велик BMX старшие. Тому лет четырнадцать, он трясся и хныкал: «Пацаны, меня родители убьют, отдайте» — стрёмные воспоминания.       Он сел, взъерошил волосы на затылке и зажал голову между коленей, уткнувшись в покрывало. Надо поговорить начистоту.       — Я люблю Стешу, Макс. Всегда так думал. А сегодня у меня встало, и когда ты близко… — он зажмурился.       Губы покалывает, прямо как с ней.       В голосе сквозило раздражение.       Говорить о таком? С ним?       Шмыгание становилось реже — Максим слушал его. Лёша со стоном потëр лицо ладонями.       Вдохнув поглубже, Озёрцев выдавил полушёпотом:       — Мне… было приятно. Но… сейчас… Сукаблядь!       Он резко лёг и отвернулся, поворачиваясь спиной. В темноте проще. Когда не видишь лица.       Злость на себя, на него, на Степанова, полное непонимание происходящего — всё это сводило с ума. Он пригласил его из-за чувства вины и страха, что тот убьётся, и Лёша будет до конца жизни помнить, что всё, потому что не смог сказать Степанову «нет». Он не ожидал, что Максим полезет к нему целоваться.       — Я не знаю, как ты понял, что… голубой, я не был таким. Не такой. Это биология…       Повисла неуютная тишина, которую разбавляло шмыганье носом.       — Ты и не голубой… — Матрас продавился — Максим забрался на кровать. — Если… Тебе не противно… от мысли о поцелуе, то это… Может бисексуальность?       Стало снова тихо. Только одеяло шуршало — Максим укладывался. Его дыхание выравнивалось. Лёша прокручивал слова в голове.       Бисексуальность. Почему он вообще должен об этом задумываться? Жизнь сошла с ума. Он знает это слово, но оно не должно было звучать в его доме. Никогда. В его системе координат парни — только друзья, свита, связи, фон на худой конец. Но уж точно не… романтический интерес.       — Я… никогда на это не надеялся… — раздалось в спину. Сердце Озёрцева сбилось с ритма.       Багрянцев… Заткнись.       — Ты не должен был никогда об этом узнать. Я бы… переболел. Если бы не Ника… Прости… за то, что полез. После… всего… — Максим говорил ровным голосом. С каким-то обреченным фатализмом. Озёрцев стискивал своё покрывало. Ему хотелось, чтобы Максим замолчал. Не усложнял. Не смущал. Вместе с тем слышать о чувствах другого о себе было до невозможности… притягательно. — Я просто… Захотел почувствовать, каково это. Найти смысл в том, что произошло. Не подумал, что тебе тоже… не легко. Прости.       «Смысл»? Он лезет целоваться, чтобы доказать, что взял в рот не напрасно? Ты ненормальный, Багрянцев…       Максим.       Который любит его — непонятно за что. Рисует его глаза — очень красиво. Помнит его выступления, фантазирует о нем. Который… почти сел на него и вызвал стоя… целый калейдоскоп ощущений. Его так не вело, даже когда положил руку на бедро Стеше при просмотре сериала. Это потому что запретно? Ново?       Я окончательно запутался.       — Не извиняйся. Просто…       Кровь прилила к щекам, закручивалась в животе волнением. У них не получится сделать вид, что ничего не было: болезненно-внимательные глаза напротив — «Ты… хотел бы ещё… нормально… без свидетелей…».       Горячая теснота — так хорошо, что он кончил за минуту. Блять, кончил. В рот.       Он тут же вспомнил, как только что нависал над ним Максим. С губами, которые делали ему такое. А ещё наэлектризованный тёплый воздух между ними и вибрацию в теле.       «Хотел бы ещё…»       Он правда сделает? Внизу запульсировало, член стремительно затвердел.       Нет-нет-нет. Ну нет же. Нет?       — Не… я… мне надо время, ясно?       Блять, что я несу…       На кровати замерли. Лëше начало казаться, что он завис посреди космоса, и перед ним сплошная бездна неизвестности. Так сводило ноги. Или как на качелях «солнышко» исполнить: на долю секунды застываешь в мёртвой точке — чётко перпендикулярно земле. А перед глазами мир вверх тормашками. Так же ухнуло всё внутри.       — Я больше не полезу. Сам. Спокойной…ночи, — одеяло зашуршало.       Качели провернулись, возвращая его на землю. Лёша выдохнул:       — Спокойной…       Озëрцев перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Пофиг, что как-то не по-пацански, ткань хоть немного охлаждала щёки и скрывала неровное дыхание. Почему он просто не послал его?       Лёша лежал, пытаясь переварить разговор и успокоиться. Стояк спадал.       Максим ведь сейчас признался ему, да? Вслух. Как у него выходит говорить так гладко. Его не смущает?       Ему страх выключило. Суицидник, блин.       Тишина.       Квартира погрузилась в ночь. В этой тишине слышно было, как иногда шевелится одноклассник. Тоже не спит.       А как тут уснëшь. Как завтра зайти в класс, встретиться взглядом со Звягинцевым, Степановым.       Перед глазами встал образ карих глаз — «Ну?». А потом как он расстëгивает ширинку.       Унизительная. Тотальная.       Беспомощность.       Почему он не послал Влада, почему тряслись руки, но он снял штаны перед всеми. Отец учил его драться, правда, у Лëши не получалось, но тот вздыхал и снова предлагал пробить ему в плечо. Он мог бы попытаться.       Озëрцев старался медленно дышать, возбуждения больше не было, в груди скапливался жгучий комок презрения и жалости к себе.       Не защитил. Ни себя, ни Багрянцева.       Он представил молчаливое разочарование в глазах отца.       Папа бы пожалел, что у него такой сын?       Он ведь никогда не оправдывал его ожиданий. Подтягивался меньше, не полюбил шахматы и армрестлинг.       «Тю, салага», — говорил отец каждый раз, когда затевал с сыном шутливую борьбу.       Прости, папа.       Озëрцев судорожно вдохнул, глухим звуком сквозь набитую пухом ткань. Прижал её руками. Колени подтянулись к груди.       Прости, Максим.       Из глаз потекла молчаливая горечь.       А себя никогда не прощу.       Его вырубило часа через два, когда плечи перестали дрожать и слёз не осталось. Просто отключило. Как питание на компе вырубить. Наступило двадцать третье ноября.

***

      Лёша проснулся первым. Голова была тяжёлая — он плохо спал, поверхностно. Но поставленный на айфоне будильник привычно вибрировал под подушкой, начиная новый день. На экране «7:00».       Озёрцев быстро нажал на кнопку блокировки, потянулся и сел. Тело затекло: сон на полу явно не пошёл на пользу. Он обернулся. В сумраке на широком матрасе, застеленном тёмным бельём, спал Багрянцев. На боку, поджав ноги, в которых запуталось одеяло. Руки перед лицом лежали расслабленно, но перед глазами Лëши появилось воспоминание, как Багрянцев так же вскинул руки, защищая голову от Степанова.       — Эй, — Лёша не знал, как его разбудить. Попробовал погромче: — Макс…       Максим спал, под глазами залегли тени. Лёша встал и пересел на кровать. Просто включить свет было бы жестоко. Поколебавшись, он протянул руку к плечу и немного потряс за него:       — Уже утро, пятница, школа.       Максим нахмурился, ресницы дрогнули. Лёша тут же убрал руку. Где-то с кухни очень приглушённо раздавался звук закипающего чайника.       Багрянцев открыл глаза, проморгался и сел, рывком выпрямляя спину. Его руки неловко одëрнули задравшуюся штанину шорт — Лёша только сейчас заметил, насколько сильно они оголяли бёдра. Раньше он не придавал этому значения, но теперь невольно проследил взглядом за тем, как из ворота футболки высунулась ключица. Тонкая, почти как у Стеши, но плечи явно шире.        Он что, стесняется меня? Как девчонка?       Лёша отвёл глаза.       — Доброе утро, — голос Максима был неожиданно хриплым. Он слегка кашлянул.       — Доброе… — Лёша отвернулся и встал. — Я в душ и на кухню, маман наверняка уже делает завтрак. Можешь идти к ней, не стесняйся.       Озёрцев вышел из комнаты, убеждая себя, что всё в порядке. Жизнь же в любом случае продолжается, если он будет думать над всем, что происходит, постоянно — кукушка съедет.       Выплюнув пасту и посмотрев в зеркало, он невольно начал рассматривать свои глаза. Потом всё лицо.       Он, конечно, хотел считать себя привлекательным, но, честно говоря, видел самым обычным. Ни разу не красавчиком. Да, у него модная стрижка и вполне себе спортивное телосложение благодаря лёгкой атлетике, но он всё еще был серым. Спасал классный шмот. Свитшот с ромашкой был уникальной вещью не только для Искитима. Наверное, для всего Новосибирска. Лёша урвал его в шестнадцатом, когда корейский бренд Peaceminusone, созданный G-Dragon, только-только выстрелил на весь мир. Тогда этот ограниченный дроп раскупили за секунды, и отцу пришлось знатно переплатить перекупщикам на ресейле, просто потому что сын загорелся: «Хочу». Эта белая ромашка с одним оторванным лепестком стоила как чья-то месячная зарплата в этом городе.       Шмотки, люксовый стритвир, идеально чистые кроссовки — всё это было способом замаскировать глухую, грызущую изнутри неуверенность. Он старательно пытался выглядеть как картинка из интернета. И это работало. Одноклассницы пищали от одного его появления в коридоре, шептались за спиной, ловили взгляд. Но внутри-то Лёша знал правду. Шмотки классные, да, но Стеша всё равно его бросила. Ушла, несмотря на дорогие подарки и статус самого крутого мажора Искитима.       Потому что за брендовым шмотьем ничего нет. Я никакой. Пустой. Обычный. Всё, что у меня есть, — это деньги, и те… Папины.       Но ведь Максиму плевать на это, да? Он рисует глаза, обычные, серые. И у него они выглядят… красиво.       Лёша прополоскал рот и вернулся в комнату. Макса уже не было: шорты и футболка лежали аккуратно сложенными на краю заправленной постели. Он подхватил вещи, убирая их в отсеки под кроватью. Почти задвинул ящик, как вдруг пальцы зависли. Лёша коснулся ворота футболки, вспоминая ключицу. Стараясь не думать, зачем он вообще это делает, отложил её отдельно и переоделся к школе. Ближе к кухне было слышно, как мать пристаёт к Максиму с вопросами. Когда он зашёл, Багрянцев сидел перед тарелкой с блинами и помешивал кофе чайной ложкой, старательно не задевая стенок сувенирной чашки с принтом зелёных гор и надписью «Dalat».       Озёрцев молча сел напротив. Мама тут же чмокнула его в макушку и поставила перед ним кофе.       — Доброе утро, — бодро поприветствовала мама.       — Доброе, — буркнул в ответ.       Похоже, образ «сыночки-корзиночки» теперь у Багрянцева стопроцентный.       Лёша отхлебнул кофе и, сворачивая блин, иронично подумал, что понты — это у них семейное. Мать расщедрилась на вьетнамский кофе. Наверняка и Максу налила из той же банки. Обычно они его пьют, когда приходят гости. Мама сразу щебечет, как они там отдыхали, удивляясь иной природе, дешёвым ценам и бла-бла-бла. Удивительно, что Багрянцев удостоился такой «чести».       — Лёша, почему я только от Максима узнаю, что у вас на Новый год планируется какая-то постановка?       — Очевидно, потому что я в ней не участвую.       — Ну и почему? — маман переложила очередной блин со сковородки на тарелку.       — Не хочу.       — А вот ты захоти. Яблочко будешь?       Мать достала из холодильника несколько штук. Лёша покачал головой. А вот Максим протянул руку. Лёша смотрел, как тот вгрызся в плод. Заметив внимание Озёрцева, Максим смутился:       — Я люблю яблоки.       Лёша опустил глаза в тарелку и допил кофе. Мама тут же пихнула Максиму второе:       — Ох, держи тогда ещё, в школу с собой бери. Что-то у тебя глазки накрасневшие, ты не заболеваешь?       — Спасибо. Всё в порядке.       Озёрцев пригляделся к глазам.       Действительно красные. Наверное, от вчерашних слёз.       Они доели и пошли на выход. Лёша обул джорданы и тщательно протер их, привычно потянулся за отцовскими духами.       — А ты почему без шапки, Максим?       Лёша обернулся. Багрянцев уже был одет в свою простую парку-хаки и обут в потрёпанные кроссы. Но без шапки, обычно он ходит в каком-то «носке» трикотажном, а вчера на улице был уже без него. Озёрцев быстро достал из внутреннего кармана свою и натянул — как выйдут, снимет.       — Да я потерял вчера. Всё нормально, у меня капюшон утеплëнный, — он перекинул сумку-планшет через плечо.       Лёша протянул ему тряпку — сумка была грязная. Сам же закинул на плечо свой рюкзак-Supreme.       Капец, какие мы контрастные.       Лёша в своей объëмной глянцево-чëрной куртке «The North Face Nuptse», в безупречных красно-белых джорданах, и Максим — в парке цвета хаки, удивительно бледный для своей фамилии, и без единого бренда на одежде.       — Ох, ну и не бережëте себя. Кроссовки ваши — это уже риск, а без шапки так вообще. Ладно, Бог с вами. Удачи на английском.       Лёша быстро открыл дверь и вышел первым, пока мама снова не полезла целоваться.       Он бросил взгляд на смартфон: «7:45».       Идти до школы меньше пяти минут. Подавив зевок, он вызвал лифт. Хорошо его бате — спит до восьми и может позволить себе опоздать на работу. Лёша тоже хочет в будущем работать на себя. А не как мама — по часам и графикам отпусков.       Максим зашёл за ним в лифт, ехали молча.       Чёрт, нас точно увидят вместе. Но я же не скажу ему типа: «Давай разойдëмся и пойдём разными дорогами»?!       На выходе из подъезда Лёша снял свою шапку и протянул Максиму.       — Держи. Я всё равно снимаю, а ты вчера и так бегал без куртки. Заболеешь ещё, — Озëрцев впихнул шапку в руки Максима и, не дожидаясь реакции, пошёл вперёд.       Вылетая из подъезда, он небрежно накинул капюшон. Морозный воздух привычно коснулся ушей. Он всегда так ходил, потому что выглядело круто.       Чем ближе подходили к школе, похрустывая снегом, тем больше наливались ноги свинцом и сводило заднюю поверхность бедра.       «Это знают всего пять человек. Не вся школа», — Лёша повторял себе это как мантру, но каждый встречный взгляд на улице казался косым.       «Целых пять человек», — поправил себя.       Неважно. Степанов сам всех нас связал, он не сможет рассказать. В его интересах заставить молчать остальных.       Перед ними появился потрëпанный забор, школьники стекались в узкую калитку, дверца которой висела на одной петле. Возле неё стояла взрослая женщина. Лёша бы и не обратил внимания, если бы не услышал от Багрянцева:       — Fuck…       — Мама? — спросил Леша.       — Ага… — Максим посильнее натянул капюшон.       — Ну… Удачи. Ты… — они приближались, и Лёша понизил голос: — Не расскажешь же?       Сердце сжалось от страха. Кто знает, что в голове у Максима. Лёша бы ни в жизни о таком не признался.       Но у этого психа страха больше нет, как стопора.       — Нет.       Женщина в простой куртке-пуховике стояла, засунув руки в карманы, она их увидела издалека и следила за приближением. Лёша посмотрел в голубые глаза — уставшие. Под правым родинка. У Максима такая же, он явно в мать, хотя она брюнетка. Крашеная?       Озёрцев пробормотал смазанное «Здрасьте» и прошмыгнул в калитку.       Сердце начало отстукивать рваный ритм, когда он зашёл в тяжёлые двери школы.       Он сегодня придёт? Я же ему не ответил на сообщение.       Обстукивая джорданы, он ловил взгляды девчонок. Правда, делать привычное отстранëнное лицо было сложно…       Он не знал, как себя вести в классе.       Похер, выкручусь. Всегда выкручивался.       Лёша небрежным жестом поправил волосы и закинул рюкзак за спину, держа двумя пальцами за петлю. Первый урок — информатика. Багрянцеву повезло, он не в группе со Степановым. В отличие от Лëши.

***

      Максим несмело подошёл ближе к маме. Она оглядывала его с головы до ног, взгляд задержался на шапке. Багрянцев засунул руки в карманы и сжал их, заговорил первым:       — Что ты тут делаешь? Тебе выговор дадут.       Мама всегда вставала в четыре утра, потому что электричка в пять, на завод к семи. Сегодня рабочая пятница, значит, упускает смену.       — Какая работа, у меня сын домой не пришёл. Телефон не отвечает. Я звонила маме Вероники и Вовы. Тебя там нет.       Услышав про Веронику, Макс вдавил с силой ногти в ладони и не сдержался:       — Не звони им. Никогда. Она мне никто. Мы не друзья.       — А кто тебе друг теперь? Озёрцев? Максим, почему ты не пришёл домой? Что-то случилось, — мама не спрашивала, она утверждала. — Я знаю, ты расстраиваешься, что я мало уделяю тебе времени в последнее время, но ты же не такой. Ты не стал бы так по-детски поступать без причины.       Из-за угла дома, на который смотрел Максим, избегая взгляда мамы, вышел Степанов. Мысли мгновенно испарились. Он видел только бритые виски и лёгкий бомбер, точно не подходящий для мороза под минус восемнадцать. Степанов шел прямо так: с наполовину выкуренной сигаретой в губах. Ему явно было плевать, увидят ли взрослые или учителя. Один наушник на проводе воткнут в ухо, за которым видно заложенную сигарету. Руки в карманах. Шаг бодрый, вальяжный, лицо, сука, абсолютно спокойное, даже отрешëнное — он думал о чём-то своем. Вот потрëпанные кросы-адики остановились.       Влад заметил его.       Они встретились глазами. Мама, не дождавшись реакции, снова заговорила:       — Максим, Сима, отве…       — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК, — он резко повернул голову к матери. Слова вырвались сами собой, из груди разом вышибло весь воздух. Мама вздрогнула, её глаза испуганно расширились.       — Сынок… — Максима начало трясти. Она сделала шаг вперёд и медленно обняла его. — Что случилось? Скажи мне, я же всегда на твоей стороне…       Максим прямо над её плечом гипнотизировал взглядом Степанова. Тот подошёл к краю забора, небрежно опëрся плечом и часто затягивался. Он ковырял носком кроссовка рыхлый сугроб. Указательный и большой палец зажали фильтр, который быстро ходил туда-сюда, окутываясь маленькими облачками дыма. Щелчком отправив окурок в сторону, он тут же достал вторую сигарету из-за уха.       Он нервничает!       Страх перед этим уродом плавно замещал адреналин от понимания. У него есть слабое место. Если Максим будет готов на позор, этот авторитет, который гордится своей отсидкой, сядет снова. И, кажется, кто-то этого очень боится.       Захотелось расхохотаться. Даже стало плевать, что тот смотрит, как его тут мама обнимает.       Максим обнял её в ответ, не отводя глаз от Влада.       — Прости, мам. Ты со своим романом забила на меня. Вчера… Я подрался со Степановым. Ты же знаешь, как он шутил, я устал терпеть. И… Озёрцев за меня заступился, мы… подружились.       Врать было… непривычно. Ладони начали потеть, несмотря на мороз, но он упорно продолжал. Впутывать мать не хотелось.       — Ты столько времени не звонила, не писала, мне…       — Прости, пожалуйста, прости… — мама прижала его крепче. — Сильно подрались? Я же просила с ним не связываться, зайчонок, этот зек малолетний без тормозов, ты ничего ему не докажешь. Ты же умнее.       Удивительно, как у мамы поддержка быстро съехала на нравоучения. Максим нахмурился. Степанов докурил вторую сигарету и пошёл в их сторону.       Багрянцев отстранился от мамы.       — Мне пора, там осталось до звонка пару минут. Прости… что телефон выключил… И вообще… Дома, ладно?       Мама выдохнула облегчëнно и быстро чмокнула его в щеку.       — Я поменялась сменами со сменщицей. Проведём день вместе? Без романа. Честно.       Степанов был всё ближе, лампасы трепало морозным ветром. Максим поторопил маму:       — Ага. Пока.       Мама пошла в сторону, откуда они с Лешей пришли, так и не увидев, что позади нее к нему приближался Степанов. И Багрянцев не мог заставить себя повернуться к нему спиной, даже чтобы сбежать в школу.       Карие глаза смотрели в самую душу, он подошёл почти вплотную, обдавая своим вонючим запахом сигарет.       Хотя лучше сигареты, а не дрипка с арбузом.       Багрянцев сделал полшага назад к калитке. Влад разглядывал наверняка побледневшее лицо, сутулые плечи. Поняв, что скукожился, Максим выпрямился и вздëрнул подбородок. Влад на это приподнял брови. А затем показательно шумно, с присвистом, втянул воздух ноздрями, с характерным звуком собирая мокроту. Кожа на щеке натянулась — Степанов изнутри провёл по ней языком, опустил голову и хлёстко харкнул прямо под ноги Максиму. Тот едва успел отпрянуть. На чистом белом снегу расплылось желтовато-зелëное пятно. Степанов молча прошёл мимо в калитку.       Багрянцев шумно задышал. Они и так уже опоздали на урок — похуй.       Он смотрел на плевок на снегу. Этот… Так делают…       Под ноги плюют «шкурам» и «зашкваренным». Как бы Максим себя не считал выше уровнем местного быдла, он в одном городе с ними рос. Прекрасно понял подтекст этого жеста — для него он теперь «опущенный». Он с психом пнул сугроб, тот разлетелся комьями, попадая на плевок. Пнув ещё раз, он спрятал его под снегом.       Он не грязный. Минет не делает его опущенным. Это Степанов уёбок. А Максим… Сделал Лëше приятно. Как мечтал, просто… В сложных обстоятельствах. А «зашквар» — это проблемы гомофоба и его восприятия. Не Максима.       Он резко двинулся в школу. В носу хлюпало. Это от мороза, это от того, что он, кажется, действительно простыл. Да, именно поэтому.       Максим влетел в двери. Быстро вытер о тряпку на входе кроссовки и на ходу снял парку. В гардеробе он удостоился осуждающего взгляда женщины, что принимала куртку. Шапку он поостерегся сунуть в рукав, положил в сумку и двинулся на информатику. Учитель простит ему опоздание. Максим никогда раньше не доставлял хлопот, да и с этого года всем резко стало неловко лишний раз с ним разговаривать. Все всё знали. Но, видимо, было проще не замечать такой нетипичный конфликт. Взрослые такие… лицемеры.       Дойдя до кабинета информатики второй группы, Максим постучался. Он думал только об одном: как там Лёша с этим буйным на уроке? И… не переобуется ли он. Если он снова начнёт с ним «дружить»…       Я этого не прощу.

***

      Анна Сергеевна Ковальчук была на рабочем месте, хотя на уроки ей требовалось только ко второму. Просто она слишком ответственно подходила к обязанностям классного руководителя. Ей доверили десятый класс, время, когда подростки уже не дети, но ещё и не имеют внутреннего компаса, чтобы чётко осознавать, для чего они вообще пошли в десятый. И её задача — направлять их, пока они не обретут его.       Ну или пока они не покинут школу и не перестанут быть её проблемой.       Девушка отложила тетрадки с сочинениями и посмотрела на время: 8:15. «Опаздуны» уже должны были прийти, так что она подхватила свой личный журнал посещаемости и пошла к кабинету информатики. Сначала направилась к тому кабинету, где шла теория, — он был ближе. Без стука заглянув внутрь, она обменялась кивками с коллегой и принялась мысленно подсчитывать макушки. Свирцова, умничка-староста, заметив учителя, встала, и все чуть лениво потянулись за ней. Анна Сергеевна дождалась, пока ученики поднимутся со стульев, а потом с улыбкой произнесла:       — Садитесь скорее.       Быстро пересчитав всех в группе, Анна задержалась взглядом на Багрянцеве. Мальчик был бледный и привычно спрятавшимся за отвисшей чëлкой.       Ну вот испортит же себе зрение.       Вспомнилось, как он вчера убежал из класса. Смех этой парочки Озёрцев-Степанов. Анна вздохнула.       Расставив «Н» карандашом в журнале, девушка вышла из кабинета и двинулась во вторую группу, где работали за компьютером.       С классом ей «повезло так повезло». Для первого-то опыта. Тут были и сироты на попечении, и инвалид на домашнем, и даже парень из колонии. Степанов. Который издевается над Максимом. Для Анны было шоком узнать, что такие учатся в обычной школе, да ещё и в десятом. В Педе как-то не особо уделяли этому внимание. Ирина Вячеславовна её просветила с горестным вздохом. Впихнув ей чай, она зажурчала, то и дело подкладывая печенье:       — Ой, Анечка, Степанов — это такая история… Он был раньше просто шалопаем, пацаном-семиклассником. Не хуже других, знаете, обычный, как и все тут мальчишки. Но потом… Мать у него на иглу села, отец запил. Влад по дворам со старшими начал шляться. А там, как водится, то с наркоманами свяжутся, то телефон отожмут. И вот в девятом классе, в начале года, его заловили на грабеже — статья 161, часть вторая. С подельниками отжали телефон и деньги у сына предпринимателя, держащего пилораму «Елисеевская», — тут она махнула рукой. — А, вы ж не местная, в общем, не ту жертву выбрали они. Отец связи подключил, и Влада, представьте, закрыли в СИЗО. Не спас и возраст, дело дожимали. Мы так надеялись, что обойдётся, потом столько характеристик писали. — Женщина закатила глаза, явно вспоминая весь бюрократический ад для школы, — и на Степанова, и на подельника его, но старшего вы не знаете, тот, прости господи, с малолетки на взрослую зону уехал, и слава богу. А вот Владика, трёх месяцев не прошло, как судили. Это очень быстро. Дали шесть месяцев воспитательной колонии.       — Шесть месяцев? Это не мало? — девушка хлопала глазами, какой-то «несолидный» срок. Она почему-то считала, что меньше чем на год не сажают.       — Это даже много. Вы не понимаете наверное, детей вообще неохотно судят. Но тут и семья такая, что защищать некому было Влада, мать уже умерла к тому году, — женщина покачала головой, разворачивая фантик конфетки. — Так что Влад отсидел почти всё. Вышел в конце весны. А мы, а что мы сделаем? Он ОГЭ не сдавал, уроки пропустил. Вот так Степанов и остался на второй год в девятом. Попал в ваш класс, Тамара Петровна их в девятом выпускала. Мы все грешным делом боялись худшего, но, за исключением одной жёсткой драки, Влад вёл себя вполне прилично.       Женщина доверительно наклонилась ближе:       — Он когда с Озëрцевым сдружился, мы тут с директрисой чуть не поседели. Если бы он что сделал ему… Мать в администрации, отец — крупный бизнесмен. Почему они в Новосибирск не переберутся? Всем бы спокойнее было. А то как кость поперёк горла, эта парочка.       — А почему вы его вообще взяли обратно? — перебивает Анна Сергеевна.       Ирина Вячеславовна поднимает бровь.       — Потому что он имеет право на образование. Он учился именно тут восемь классов. Он несовершеннолетний. По закону, школа обязана принять его на ту ступень, где он прервал обучение. Даже с судимостью. Даже с ПДН на хвосте. Даже если мы все, взрослые тёти, понимаем, чем это кончится. Отказать — подсудное дело для директора. Вы хотите, чтобы наша Людмила Борисовна под следствие пошла?       — Но… Можно же было отправить его на домашнее обучение?       — Можно. Если его отец, который — прости господи — и сам себя-то не помнит, наверное, написал бы заявление. КПДНдало предписание: обеспечить ему очное обучение, чтобы он не шатался по улицам. Так что он пришёл. Первого сентября заявился как ни в чём не бывало. С этими… — Ирина Вячеславовна кривит губы, — с синими кулаками.       Анна Сергеевна вздохнула и в воспоминании, и в реальности. Легонько стукнув по косяку, она открыла дверь, повторила ритуал с коллегой и обратила внимание к классу.       По периметру небольшого кабинета стояли рабочие столы.       Ребята сидели за компьютерами, системные блоки мигали под партами, мышки клацали. Большая часть добросовестно выполняла задание, ближе к последним столам клацанье по клавиатуре и мыши было очень громким — Степанов, Звягинцев и Боярцев играли в какую-то игру, вообще не стесняясь. С удивлением Анна не нашла рядом с ними Озёрцева, тот сидел в другом углу и, как приличный ученик, корпел над презентацией. Лёша, конечно, на голову умнее этой шоблы, но привычнее было видеть его делающим задание рядом с ними. Чутьё учителя на динамику в группе подсказывало: что-то изменилось.       — Степанов, это что такое, я тебя спрашиваю?       Влад перевёл на неё ленивый взгляд. Анна невольно выпрямилась и упёрла руку в бок, пытаясь выглядеть грозно. Она его побаивалась — взгляд у Степанова был совсем не детский, тяжёлый. К тому же этот стервец сначала беззастенчиво скользнул глазами по вырезу её блузки и только потом соизволил посмотреть в лицо.       — Анна Сергеевна, как всегда рад вас видеть, — он закинул ногу на колено, от чего у неё чуть не дёрнулся глаз. — А чё такого, мы всё сделали уже, ровно сидим, в КС-ку рубимся.       Она уже привыкла к этим «подкатам» от школьников, но от Степанова это всегда воспринималось по-особенному. Потому что он слишком… Выделялся.       — Не ври, Степанов. Быстро выключай и делай презентацию, раз уж изволил прийти на урок.       Увидеть Степанова на первом — не к добру. День начался подозрительно.       Женщина отметила всех присутствующих и, кивнув, вышла из кабинета. Взгляды школьников провожали её. Отойдя пару шагов, она выдохнула. Справится. Всё получится.       В конце концов, она ожидала худшего, пока никто не подрался, и родители с жалобами не штурмовали её кабинет. А то, что Влад травит Максима, завуч уверяла, что это временно, им нельзя акцентировать внимание. Влад поиграет и переключится, хуже будет, если они привлекут внимание к школе.       Анна покачала головой: и всё же система слепа. Вот зачем десятый тем, кто не мотивирован учиться?       Она зашла в кабинет к Ирине Вячеславовне, до её собственного урока целых полчаса. А сбросить стресс после недетских взглядов Влада очень хотелось. В небольшом кабинете за двумя партами, соединёнными буквой «Г», сидела завуч по воспитательной работе. На парте у стены — компьютер, другая стояла прямо поперёк кабинета с папками и мелочевкой. Напротив были два стула-кресла с мягкой сидушкой — притащили из актового зала. Анна села на один из них.       Ирина на её появление улыбнулась, поздоровалась и тут же предложила чай. Анна согласилась, чай у Ирины был прекрасный.       — Ох, Ирина Вячеславовна, я с этим Степановым не могу. Почему вы его вообще взяли в десятый? Это же не девятый, почему нельзя было ему отказать? На основании конкурса аттестатов или как обычно это делают? Я же знаю, что как-то можно.       Ирина Вячеславовна отставила чашку.       — Конкурс аттестатов, Анна Сергеевна, работает, когда у вас на параллели два класса. А у нас — один. А значит, класс универсальный, и мы обязаны взять любого, у кого есть аттестат. Даже если этот кто-то — Степанов.       — Нервирует он меня, ничего не могу с собой поделать. Никак не пойму, как он вообще сдал экзамены?       — Как и все двоечники и без судимостей. В тот год ОГЭ по математике и русскому слили в интернет. А может, кто из класса помог, тот же Озёрцев — они же с ним в одном кабинете писали. Не важно. Тройки получил? Держи аттестат — вот и весь сказ.       — Ну он же вообще не учится! — искренне возмутилась Анна. — Сплошные пропуски, срывы уроков… У меня на него бумажной работы чуть ли не больше, чем проверки сочинений всех классов вместе взятых! Мы разве не можем исключить его за систематическое?       — Исключить… — Ирина Вячеславовна покачала головой. — Можем, конечно. Только кто нам эту процедуру согласует? Вы представляете, сколько бумаг, сколько проверок? Кому это надо? Мне? Или вам?       Анна на секунду представила, как ей придётся заполнять подробную характеристику, а потом ещё с пяток каких-нибудь отчётов о том, что конкретно она сделала как классный руководитель, чтобы реабилитировать Степанова.       И ужаснулась.       Ирина Вячеславовна понимающе улыбнулась, чуть склонив голову:       — Вот-вот. А главное — результат. Он на учёте в ПДН. Выгоним — он пойдёт шататься по улицам, и КДН задаст нам вопрос: а почему, собственно, школа не справилась с одним подростком? Почему не создали условия? Штраф, проверка, головомойка директору. А Степанову что — он получит справку и пойдёт дальше, в лучшем случае — в вечернюю школу, где всё равно доучится кое-как и забудет.       — То есть… никакой управы? Я должна закрывать на всё глаза?       — Управа есть, Анна Сергеевна. Он сам себя будет контролировать. Мы Влада хорошо знаем, он не тупой. Ему уже семнадцать есть, он прекрасно знает, что если влетит на судимость, следствие затянут до восемнадцати — это уже взрослая зона. Наша задача — не провоцировать и не дать ему сорваться на нас. Так что пейте чай и не принимайте близко к сердцу. Есть шанс, что он уйдёт в колледж в следующем году, или мы всё же отчислим его, когда стукнет восемнадцать.       Они продолжили пить чай в тишине. Завуч вернулась к вечной документации.       Анна Сергеевна в свои двадцать два была не готова к таким сложностям в своем первом классном руководстве. Она была из Новосибирска, и в Искитиме ей предложили место от Педа. Это показалось хорошей идеей — маленький городок, меньше ответственность и требования. В душе ей было очень жалко Степанова. Она любила педагогику, и Влад был, как ей казалось, продуктом своей среды. Безнадзорный мальчик повернул не туда. К ней же он прислушивается? Пусть и пытается казаться маскулинным, он ей никогда не грубил, разговаривал даже вежливо.       Иногда ей казалось, что её имя он произносил с нежностью. И она надеялась, что дело не только во внешности, но и в том, что она не допускала пренебрежения в голосе, в разговорах с ним. Всегда разбирала его выходки по справедливости. Может, если она проявит педагогический талант и будет включать его в деятельность класса, да в ту же постановку к Новому году, то сможет его отвернуть от дворовой романтики, показать, что в школе может быть интересно? У них всего-то разница пять лет. Она к ним ближе, не тётка, от которой школьники отмахиваются на автомате, а молодая «клёвая училка».       «Я должна хотя бы попытаться!» — мысленно заключила Анна Сергеевна, ставя точку в своих планах на Влада Степанова. — «Всё. Долой конфликты. Все трое будут участвовать в постановке к Новому году!»

***

      Лёша слушал комментарии учителя к своей работе вполуха. Он и так знал, что прекрасно справился. Всё его внимание было приковано к Владу. Тот периодически окидывал его взглядом весь урок, а сейчас, после звонка, ждал вместе со своей свитой за дверью.       «Это вообще-то раньше была моя свита», — неожиданно зло подумал Озёрцев.       Степанов опоздал на урок, поэтому то, что Лёша отсел, обнаружил уже постфактум. Но теперь он явно хотел расставить все точки над «i».       Вздохнув поглубже, Лёша попрощался с учителем и пошёл на выход. Он попытался демонстративно пройти мимо, но Влад плавно оттолкнулся от стены, вставая прямо напротив. Лёша опустил на него взгляд.       — А чё мы такие неприветливые, м-м? — Степанов вздёрнул бровь.       — А то ты не догадываешься. Отвали.       Озёрцев закинул рюкзак на плечо. Он видел, как одноклассники огибают их, с интересом поглядывая. Кажется, все уже поняли: что-то изменилось. Он попытался обойти Влада, но тот, чуть наклонившись, отзеркалил шаг, снова оказываясь четко напротив.       — Слышь, согласен, вчера перегнули немного. Я тебе твой базар поэтому в личке простил. Но сейчас на себя много не бери. Или чё?.. — Он подошёл ближе, понижая голос, и резко дёрнул Лёшу за ворот свитшота, наклоняя его голову к себе. — Так понравилось хуй за щёку Симе присунуть, что ты теперь его своей «Машкой» сделал? Шапочка-то на нём твоя. Не правда ли? Что дальше, будешь «греть» его, а он тебе дрочить?       Лёша вдохнул побольше и симметрично наклонился к уху Влада:       — А тебя ебать не должно. Что я с Симой делаю и как, — Озёрцев сам поражался тому, как это спокойно прозвучало. Внутри был такой адреналин, что он чудом стоял. — Если Максим не расскажет о вчерашнем, я тоже промолчу. В твоих интересах не допустить, чтобы видео попало куда-то, Влад. Но о виски и дружбе забудь.       Он отстранился и впервые посмотрел на Степанова сверху вниз. У того была пугающе спокойная рожа.       — Я больше не с вами. Ты был мне другом…       — Не пизди, — резко бросил Влад, перебивая. — Друг? Я таких, как ты, чертил за версту чую. Смотрел на меня так, будто ты лучше. Хотя ты никто — чмо при бабках.       Лёша сжал руки в кулаки. А потом резко расслабил. На губах появилась улыбка.       — Да. Я при бабках, и мама в администрации. Тронешь меня, и моя семья костями ляжет, но упечëт тебя обратно. На нары.       Он увидел, как вздулась венка на бритом виске. Сердце трепетало — помимо страха в груди разливалось торжество. Тут сейчас куча свидетелей, он не тронет его. Не тронет! Лёша обошёл застывшего Степанова и двинулся по коридору на физику. Его потряхивало внутри, но внешне, вроде, скрывал.       Это оказалось… так просто. Почему… Я не смог так вчера?       Кажется, ему, как и Максиму, сорвало какие-то гайки. На губах вылезла шальная улыбка, когда он заметил светлую макушку, зайдя в кабинет физики. Отходняк накрывал эйфорией. Но не успел Лёша решить, стоит ли прямо сейчас подойти к Максиму, как прозвенел звонок. Они слишком долго разговаривали со Степановым.

***

      Максим вскинул голову на Лëшу, тот ему как-то странно улыбался. При всех. В классе мгновенно обратили на это внимание. Но тут прозвенел звонок, и Озерцев прошёл на своё место. Следом за ним ввалились в кабинет Степанов, Звягинцев и Боярцев.       Максим поймал чёрный взгляд Степанова и отвёл глаза.       Мы в классе, на уроке. Он мне ничего не сделает.       Максим слышал, как отодвинулся стул. Учитель начинал урок.       Багрянцев же сидел так, словно проглотил лом. Он физически ощущал внимание Степанова. Всепоглощающее и душное. Не мог сосредоточиться ни на одном слове преподавателя, каждое шуршание позади врезалось в уши.       Затылка коснулась чужая рука.       Четыре точки зарылись в волосы.       Периферия пропала. Осталось только это прикосновение.       Максим резко отбросил руку, слетел со стула — тот с грохотом упал на пол. Багрянцев ударился о парту соседнего ряда бедром, разворачиваясь. Еле удержав равновесие, он поднял взгляд на Степанова.       Кислород кончился, в ушах зашумело. Тело начало трясти, горло стягивало снизу вверх, кислый вкус появился под языком.       — Что вы вытворяете? Багрянцев, а ну сядь на место. Степанов, ты к нему опять лезешь? — зычно бросил Павел Андреевич, разворачиваясь от доски.       Степанов смотрел на Макса своей тупой рожей, глаза чуть растерянно скользили по его лицу.       Максима же прошибал холодный пот. К горлу подкатывала тошнота. Он, запинаясь, зло произнёс:       — Можно… мне пересесть? — говорить было тяжело, но сам голос был твёрдым.       — Ну придумал, давайте все будут куда хотят садиться. Как классный руководитель посадил, так и сидите.       Максим почувствовал, что его сейчас действительно вырвет, не спрашивая и не забирая вещи, он вылетел из класса. Оставляя за спиной окрик преподавателя: «Куда без разрешения!» и нахмуренный взгляд Степанова.        Добежав до развилки, Макс остановился возле входа в туалет. Он был сейчас не на первом этаже. Но вход ничем не отличался. Из проёма тянуло ссаниной.       Шаг назад. Ещё шаг. Он резко вцепился в стену, и его вывернуло прямо на пол. Трясущимися руками упирался в стену, обеими ладонями. Изо рта выходил сегодняшний завтрак. Кислота обожгла горло, глаза застилала влага.       В коридоре тишина, только громкий голос учительницы ИЗО прорывался даже сквозь двери. И звуки рвотных позывов. Слабость парализовала тело.       Максим начал глубоко дышать.       Что мне делать?       Из кабинета рядом выглянула нахмуренная учительница биологии. На её лице тут же проступила растерянность.       — Господи, Багрянцев, что с тобой? — она быстро бросила за плечо. — Дописываем-дописываем, дальше задание под номером три, на оценку.       Женщина суетливо подошла, провела по плечу. Максим невольно съежился. Он не смог зайти в туалет, и теперь на полу это.       — Тебе плохо? Тошнит? Отравился? — она приобняла его за плечи и повела по коридору. Максим только кивнул. — Тебе надо в медпункт, давление померить. У меня урок, дойдëшь сам? Хотя нет, давай вот заходи.       Она открыла дверь к завучу по воспитательной работе. Максим ватными ногами зашёл внутрь.       — Ирина Вячеславовна, тут Багрянцеву с десятого плохо. Вырвало прямо возле моего класса. У меня урок, 7Б, сами понимаете, я уже рискую.       Ирина Вячеславовна сначала обеспокоено посмотрела на Максима, потом понимающе улыбнулась биологичке и мягко кивнула:       — Конечно-конечно, бегите. Разберёмся. Максим, садись скорее, — женщина в строгой юбке карандаш и однотонной голубой блузке под пиджаком встала из-за стола. Туфли на небольшом каблуке зацокали по помещению. Она подошла к тумбочке, вытащила стакан и налила воды из кулера.       Максим приводил дыхание в порядок. Его перестало «морозить», но тело до сих пор трясло. Завуч подошла и протянула воду.       — Держи, сейчас давление смерю. Медсестра сегодня в другой школе. Так что считай, я за неё, — она улыбнулась.— Какой-то ты правда бледненький, съел что-то не то?       Максим молча пригубил жидкость, зубы стучали о стекло. Ирина Вячеславовна натянула серую манжету на худое предплечье. Электронный прибор на столе ожил, натужно зажужжал, неприятно сдавливая руку. Он опустил стакан на парту, глядел в одну точку на линолеуме, пока внутри манжеты ощутимо пульсировала вена.       Прибор дважды коротко пискнул, сбрасывая воздух, и Максим посмотрел на экран, где тускло светились цифры: 148 на 97 и пульс — 115. На лице завуча на секунду проступило искреннее удивление, смешанное с тревогой. Она перевела взгляд на Максима.       — Ого… — Ирина Вячеславовна качнула головой, снимая затрещавшую липучку. — Да у тебя, Багрянцев, давление как у знатного гипертоника. Сердце из груди выпрыгивает. Ты когда в последний раз ел? Чай утром пил? Может, кофе на голодный желудок. Мама тебе завтрак на утро оставляет?       — Оставляет. Я блины ел. С кофе.       — Что-то мне подсказывает, там было больше кофе, чем блинов. Так, надо звать Анну Сергеевну и маме звонить…       Максим тут же вскинулся:       — Не надо маме! Со мной… всё порядке. Правда, я сейчас покушаю, и всё пройдёт, — он сглотнул. — Мне там оценку исправить надо по географии… И…       — Ладно-ладно, Максим. Не хочешь как хочешь, — она покачала головой с лукавыми искорками в глазах.       Ну да, наверное, не часто ученики открещиваются от того, чтобы их домой отпустили.       — Но смотри, в обморок не хлопнись. Плохо будет — я тут. Кстати… — Она проникновенно посмотрела в глаза и взяла его за руку. — Ты не хочешь зайти к Светлане Павловне?       Максим одеревенел. Хочет ли он зайти к тётке, которая совмещает должность учителя ОБЖ, соцпедагога и психолога? Нет!       Завуч, увидев реакцию, ещё раз сжала его руку и мягко добавила:       — Если не хочешь, никто тебя не принуждает. Но она всегда тебя выслушает. Пойдём в столовую. Я попрошу тебя покормить.       Максим двинулся за женщиной, не уверенный, что ему что-то полезет в горло.       Психолог. Ага.       Обычная ОБЖшница, которая вдруг резко стала у них всесторонним специалистом. Багрянцев не знал, какие там она прошла курсы или с чего вдруг она стала психологом, но он хорошо знал, какая она мерзкая зашоренная тётка. Кто с крашенными волосами и пирсингом — привлекают внимание. Кто плохо учится — будущие дворники. Он почти уверен, что она о нём думает не лучше Степанова — ярлыками.       Ирина Вячеславовна коротко приказала с самым радушным видом уборщице на вахте, что надо помыть у туалета, отчего Максим удостоился косого взгляда. Завуч провела его в столовую.       Багрянцев пил чёрную сладкую жижу, которую зовут тут чаем, и приходил в себя. Он не ожидал от себя такой реакции, тело двигалось само, стоило ощутить прикосновение. Он жевал булочку-посыпушку, не чувствуя вкуса. Крошки летели на стол. А Лёша улыбнулся ему при всех. От этой мысли в груди потеплело куда сильнее, чем от горячего чая.       Может… всё наладится?       Из мыслей его вывело надрывное дребезжание школьного звонка. Максим поморщился. Голова становилась тяжелее, и перезвон неприятно отдавал в виски. Погипнотизировав огромные чаинки, плавающие на дне недопитого стакана в руке, Багрянцев решительно встал. Отнёс его к столу для грязной посуды. Какая-то восьмиклашка-дежурная слила жидкость из стакана в таз, параллельно разглядывая Багрянцева.       Слава пидора у меня и так есть. Мне вообще есть чего бояться?       Он дошёл по коридорам, полным школьников, к кабинету физики, там уже никого не было. И его сумки тоже.       Максим нахмурился. Уже возле английского он увидел Озëрцева с его вещами. Он не смог сдержаться и улыбнулся. Подошёл.       — Привет… — произнёс он, тут же себя коря. Лёша вскинул брови. — То есть, спасибо, что сумку взял.       Максим перехватил лямку и сел рядом на подоконник.       — Ты как? — Лёша держал свой обычный загадочный фейс, смотря по сторонам, голос был тихим. Одноклассники теснились на стульях или у стен, залипая в телефоны. «Степанова и Ко» не было.       И слава Богу.       — Нормально. Еле отвертелся от Вячеславовны. Ты… поговорил с Владом? — Максим поймал взгляд Вероники. Та сидела одна у стены, в этом месяце волосы были синие. Она, широко раскрыв глаза, смотрела прямо на них.       — Ага. Я послал его. По-настоящему. Представляешь? — Лёша повернул к нему голову, глаза горели искренним счастьем.       Сердце кольнула ядовитая мысль: «Чтож ты раньше-то этого не сделал?» Но Максим усилием воли задавил её. Главное, что сейчас послал, ведь так? Мягкая улыбка Лëши, который искал его одобрения, делала лицо потрясающе идеальным. Рука непроизвольно дëрнулась, захватывая невидимый карандаш. Лёша перевёл взгляд на Нику. Максим тоже решил рассказать о своем решении:       — Я маме соврал. Сказал, что подрался со Степановым.       — Макс?       — Да? — Багрянцев всё ещё смотрел на профиль, мысленно запоминая, как ложилась тень в изломе губ.       — Повторяй.       Лёша вдруг вытянул руку, сжал в кулак и вытянул средний палец.       Максим моргнул.       Одноклассники вокруг как по команде начали отрывать глаза от телефонов. Максим медленно, ещё не до конца обработав ситуацию, вытянул руку. Они сидели вдвоем, пожалуй, слишком близко для вчерашних «врагов», вытягивая факи в сторону его бывшей подруги.       Соколова Вероника смотрела сначала с шоком, потом она огляделась, замечая, как одноклассники давят улыбки. Кто-то из девчонок начал шептаться и хихикать. Губа задрожала, она резко подхватила свою сумку со значками и зашагала по коридору. Тяжёлые ботинки с цепочками шлëпали по бетону.       Наверное, это жестоко. Но Максиму её было не жалко. Ни капли. Или, может быть, каплю.       Он сжал лямку сумки. Лёша заметил это.       — Не смей жалеть эту курицу. С неё всё это началось… — на секунду Озёрцев закрыл глаза, вдыхая полной грудью. — Давно хотел это сделать. Пойдём.       Максим зашёл в кабинет вслед за Лешей.       — Садись со мной. Серёга пусть куда хочет, туда и пересаживается.       Сердце Максима тут же забилось чаще. Он прошёл к парте Озëрцева и зацепил сумку на крючок. Вместе. Это какая-то мечта. Даже если без всякого подтекста. Просто сидеть с ним рядом, видеть, как тот пишет. Лёша ведь любит английский. На этом уроке у него всегда вовлечённое лицо. Уверенный голос с красиво поставленным произношением, выделяющимся на фоне. Тут как с мемами про «кукумбер» и «cucumber».       Пока Лёша что-то говорил англичанке, видимо, о проекте, к Максиму подсела Алёна. Её подружка — бывшая Лëши — сидела на своём месте, даже не смотря в их сторону.       — Ничего себе перестановки. Вы теперь с Лëшей друзья, хотя вчера в одном поле срать не сели бы, — одноклассница понизила голос до доверительного шёпота. Максим поморщился, его сверстники иногда просили кирпича. Или не иногда.       — Почему я должен тебя просвещать? Ты вроде тоже вчера ещё б не села в одном поле со мной, или теперь хочется к нам третьей?       Алёна на секунду превратилась в статичную картинку от отповеди. Багрянцеву было плевать на её статус «королевы или как там» в классе. Желания водить дружбу тут не было ни с кем.       Лёша подошёл к ним, и Алёна тут же улыбнулась, вставая со стула.       — А мы тут с Максимом обсуждали вашу неожиданную дружбу.       — Я вчера увидел, как Максим ударил Степанова, теперь я его фанат.       Если бы Макс не сидел, то, наверное, бы упал.        Чего?!       Одноклассница с удивлением посмотрела на Максима, потом на Лëшу и обратно.       — Да ладно?!       — Ага. Оказывается, Соколова придумала про рисунок, чтоб закадрить Влада, а тот повёлся. Максим терпел, он, оказывается, слишком… — Багрянцев смотрел, как Леша сочиняет какой-то бред прямо на ходу, и не мог поверить своим ушам. — Скромный. Но вчера он высказал всё Степанову, доказав, что не гей. И ударил его. Поплатился, конечно, но я вмешался. Оказалось, зря смеялись над ним, прикинь, как глупо вышло? А Влад… Не оценил мою помощь, так что… Я больше его не поддерживаю.       Лёша едва заметно покраснел. У Максима отсох язык, он только кивнул в сторону Алёны.       — О как. Ничего себе. Никогда бы не подумала. Ну… ладно.       Одноклассница неловко поправила прядь, стрельнула глазами в Лëшу и быстро упорхнула в другую часть кабинета. Не иначе разносить новости. Максим же смотрел на Лëшу, который, сев с ним рядом, раскладывал тетрадь и ручки.       — Ты чего насочинял... — прошептал он, слегка прикрыв рот рукой, делая вид, что чешет щеку.       — Поддержал твою легенду, что ты маме сказал, и… — Лёша наклонился, обдавая ухо дыханием. — Влад не сможет это отрицать. Он же не расскажет правду. Так что пусть все думают, что ты ударил самого страшного «авторитета». И всё ещё жив.       От близости Лëши мозги немного поплыли. Это взаимодействие было таким… непривычным, но безумно притягательным. Тепло у уха запускало покалывание по шее, оно спускалось на грудь, где оседало искорками, пульсирующими на вдохах.       — Ты тоже двинулся, да? — Макс повернулся к нему с улыбкой. В этот момент прозвенел звонок. Они синхронно встали, всё ещё смотря друг на друга. Лёша отвёл глаза первым.       Что ж, раз сегодня день когда они вытворяют чёрти-что, Максим выступит с проектом. Война так война.       — Hello! Sit down, please. Nice to see you, — привычно поприветствовала англичанка.       Багрянцев вместе со всеми бормотал:       — Nice to see you too.       Он слышал, как чисто говорил Лёша, и стало стыдно за свой собственный жуткий «Рашн-áкцент».       Невольно начав крутить ручку, Максим думал о том, как интерпретировать их общение. Озёрцев ведёт себя с ним как… друг? По сути, он просто встал на его сторону. Это не проявление симпатии.       В голову лезли воспоминания, как он завис над ним после душа. Он мог бы не спросить, просто сделать. Лёша особо-то не был против. Но после всего согласие было чем-то очень важным. Он хотел чего-то светлого.       А можно ли построить что-то светлое на руинах?       Сейчас, после того как Лёша вступился за него прилюдно, он хотел надеяться, что да. Но тут же запретил себе бежать впереди электрички. Лёша ему ничего не обещал.       Из-за двери в коридоре послышался смех. Со скрипом, без стука она открылась. На пороге с красными щеками появились Степанов, Звягинцев и Боярцев. Сергей бодро произнёс:       — Извините, можно войти.       Учительница протяжно выдохнула и небрежно дëрнула головой, возвращаясь к заполнению журнала.       Компания, всё ещё над чем-то хихикая, прошла в класс. Сергей заметил, что его место занято. Степанов тем временем прошёл мимо их парты, прищуриваясь. От него несло никотином и уличным морозом.       Неожиданно он потеснил одноклассницу, которая сидела на соседней парте сбоку. Та послушно пересела на соседний стул и выпрямилась — сидеть рядом с таким одноклассником ей явно не нравилось. Влад упал на освободившееся место, сел вполоборота: рука на спинке стула, вторая на парте.       Степанов смотрел ему прямо в глаза. А Максим… не отводил свои. В тёмных, как чай в столовке, глазах веселье сменялось издевательской насмешкой.       — А теперь Багрянцев выступит перед классом. Они с Лëшенькой подготовили проект. Я очень впечатлена, мальчики, вашей инициативой.       Голос учителя доносился до Максима сквозь вату, в ушах отстукивал пульс. Сейчас он перейдёт черту. Закрыв глаза, он прерывал контакт первым.       Чтоб нанести удар посерьёзнее.       Достав сложенный лист А3 из сумки, Максим встал. Медленным шагом прошёл к доске. Поймал взгляд Лёши. Тот сжал ручку в кулак и едва заметно кивнул.       Максим развернул проектный плакат к классу. Буквально через десять секунд затихла даже свита Влада — кабинет погрузился в оглушительную тишину. А Степанов застыл. Он оторвал голову от кулака, которым подпирал её. Зависнув в этой позе, со своими костяшками «В Л А Д», устремлëнными к потолку. Взгляд прикипел к листу.       Максим закрепил магнитами углы ватмана на школьной доске. Стук магнитов о металл прозвучал отчётливо — как молотком по гвоздям в крышку гроба.       Глаза одноклассников округлялись по цепочке — от первой парты к последней. По рядам прошёл едва слышный шорох. Кто-то из девчонок прикрыл рот ладонью. Степанов застыл, так и не опустив руку; его карие глаза, ещё недавно насмешливые, медленно наливались бешеной яростью. Он смотрел на карикатуру. Ещё никогда Максим не ощущал своё искусство таким смертоносным орудием. С плаката на свою копию взирала гротескная фигура с крошечной глупой головой, торчащим ёжиком жёстких волос и размашистыми буквами W-E-A-K на кулаках.       Макс сглотнул вязкую слюну. Страх никуда не делся, он колотился в грудной клетке, но пути назад уже не было. Он выпрямился и заговорил. Голос, поначалу хриплый, быстро набрал силу:       — To begin with, our project focuses on British satire. As you can see here, there are three archetypes: a lord, a dandy, and the most common one—the School Bully, John Smith. (Наш проект посвящён британской сатире. Здесь вы видите три архетипа: лорд, денди и самый распространённый — школьный задира. Джон Смит)       Он намеренно не смотрел на Влада. Удерживал взгляд поверх голов, так было легче не допустить дрожь в голосе.       — Generally speaking, a bully uses physical force to intimidate those who are smarter. He tries to look big and frightening, but his head is small. Why? Because he lacks intellect. He relies only on his fists. (Задира использует физическую силу, чтобы пугать тех, кто умнее. Он пытается казаться большим и страшным, но его голова — крошечная. Почему? Потому что у него нет интеллекта. У него есть только кулаки)       Учительница на первой парте удовлетворенно кивнула, подслеповато щурясь, поправляя очки. Произношение Багрянцева не было безупречным.       Да и пофигу.       По классу пролетел тихий вздох от тех, кто понимал хотя бы треть.       Заягинцев и Боярцев, сидевшие за Степановым, синхронно уставились на своего вожака. Влад не двигался. Венка на его бритом виске надулась и бешено пульсировала, а кулак с его именем сжался так, что синева выцветших портаков контрастировала с кожей.       Макс почувствовал, как эйфория горячей волной ударила в голову. Щёки лихорадило. Он наконец посмотрел прямо в пугающие глаза Степанова. Посмотрел свысока. И произнёс финальную фразу — Лёшину цитату, ради которой всё это и затевалось:       — Now, let’s look at his hands. I wrote «Weak» on his knuckles. It proves that aggression is just a mask. In reality, a bully is always a coward inside, trying to hide his emptiness. Thank you for your attention. (Посмотрите на его руки. Я написал «Слабый» на его костяшках. Агрессия — это всего лишь маска. Задира внутри всегда трус, пытающийся скрыть свою пустоту. Спасибо за внимание).       На последних словах голос всё-таки дрогнул. Потому что Степанов встал. И выглядел тот по-настоящему жутко — белки покраснели, вены взбугрились.       Влада трясло.       Он как будто боролся внутри с настоящими демонами. У Максима засосало под ложечкой, но он заставил себя не шелохнуться.       Учительница обратила внимание на неестественную тишину, поворачиваясь к Степанову. Один из одноклассников достал телефон.       — Я нихуя не понял на пендовском, но… Тебе пиздец, Сима, — голос Влада был севшим.       Не обратив внимания на возмущённые окрики преподавателя, Степанов сделал медленный шаг вперёд.       Багрянцев отшатнулся, упираясь в доску.       Влад резко сократил расстояние, Максим дëрнулся в сторону, но его поймали жилистые пальцы за шею и приложили затылком об доску, прямо к плакату. Рука держала тисками, то душила, то просто фиксировала. Влад впился в него взглядом. Диким. Тёмным. Покрасневшим. В нём было столько отчаянной ненависти, что Максим замер, не вырываясь, придавленный этой озлобленной болью. Только рука вцепилась в пальцы на шее, в защитном жесте.       — Степанов! Да помогите же! — Голос учительницы доносился, как сквозь толщу воды. — Степанов, я напишу на тебя докладную, слышишь!       Хватка на шее на секунду стала нестерпимой. Перекрыла кислород.       Пальцы разжались.       Влад резко накрыл его своим телом, вжимая в стену, Кулаки с ударом обрушились по сторонам от головы на доску. Он наклонился к самому уху, коснулся губами. Нос упёрся в висок:       — Ты труп, Сима. Ты… Ты… — от дыхания-шепота Влада волосы на затылке вставали дыбом. — За забором тебе пизда, слышишь? Ходи и оглядывайся.       Он резко отстранился, схватил плакат, сминая его в кулаке. Взгляд от глаз Максима не отрывал, словно фиксировал каждую черточку. Моргнул и вылетел из класса.       Багрянцев сполз по стене на пол. Все возбуждëнно начали переговариваться, пока учительница пыталась успокоить класс. Максим вспоминал взгляд и дрожащую руку Влада на шее, которая то сдавливала, то расслаблялась, замирая. Кажется, он проехался по чему-то большему, чем ЧСВ. Или нет?       Он коснулся пальцами шеи. Кожа горела. В том месте, где давили пальцы Степанова, пульсировало. Ничего не болело, но фантомное ощущение хватки оставалось.       Он не ударил меня.       — Багрянцев, ты меня слышишь? В медпункт надо, — учительница трясла его за плечо, но Максим смотрел мимо неё — на Лёшу.       Озёрцев сидел неподвижно. Его лицо было мëртвенно-бледным. Он смотрел на пустой дверной проём, в котором только что исчез Степанов, и в его глазах было такое же понимание: Степанов чудом не убил Максима на месте.       «За забором тебе пизда».       Обещание Влада вибрировало в воздухе кабинета, перекрывая шум голосов одноклассников. Максим медленно перевёл взгляд на свои руки — они мелко подрагивали. Тут внутри пережитый ужас стал перетекать в какую-то бесшабашную радость. Как в детстве, когда толкаешь в ответ обидчика в садике.       Он посмотрел на стену, где только что висел его проект. От рисунка остались лишь магниты. Пластиковые кругляши. Влад унёс карикатуру с собой.       На память, сука.       Максим встал, придерживаемый учительницей. Покачнулся. Она накрыла его лоб прохладной ладонью.       — Господи, да ты горишь! Все идите к классному руководителю.       Лёша поднялся, скидывая вещи в рюкзак, подхватил сумку Максима и подошёл, кладя руку на плечо.       — Я отведу его.       — Отлично, расскажи ей заодно, какой вы балаган устроили! Пусть она с вами разбирается. И передай, что моя докладная будет у директора.       Учительница осела за свой стул, хватаясь за сердце.       — Всё, последний год я тут, помяните моё слово.       Максим вышел, поддерживаемый Озëрцевым. Лёша обеспокоенно шептал, пока они шли в сторону кабинета Анны Сергеевны:       — Ты как? Макс, мы пиздец ошиблись, ты видел, как он смотрел? — Леша нервно взлохматил волосы. — Что… Что он тебе говорил? Надо звонить родителям, он же тебя действительно прибьёт, пусть мама встретит?       — Не надо маму, вдруг он на неё кинется? — С каждым шагом тело наливалось тяжестью. Голову клонило к земле.       — Да без мамы уже никак не получится. Сергеевна тебя такого не отпустит одного домой, — Леша обеспокоено остановился с ним напротив кабинета русского. — Стоило оно того?       Багрянцев поднял болезненный взгляд.       — Да.       Пусть он встал одной ногой в могилу, но теперь он не на коленях.       Они постучались в кабинет.

***

      Влад вылетел из школьных дверей, не чувствуя мороза. Его обжигала ненависть. На повороте к гаражам подвернулся какой-то левый шнырь — мелкий, в нелепой шапке, слишком поздно попытавшийся вжаться в бетонную стену.       Влад даже не замедлился. Просто на ходу, с короткого замаха, всадил ему с ноги в корпус. Кроссовок вошёл в ребра, пацан охнул и сложился пополам, отлетая в сугроб. Степанов не обернулся, чтобы проверить, дышит тот или нет.       До своего двора он дошёл за считанные минуты. Пацаны, тершиеся у облезлой голубятни, замолкли, едва завидев его походку. Кто-то поднял руку для приветствия, но Влад прошёл сквозь них, как через пустое место.       Через плечо, прямо в грязный снег, полетела сумка-барсетка. Следом туда же приземлился скомканный рисунок. «WEAK». Это слово жгло кожу на костяшках.       Он подошёл к обледенелому турнику и запрыгнул, впиваясь пальцами в холодный металл.       Раз. Два. Пять.       Мышцы спины натянулись как канаты. Перед глазами стояла рожа Багрянцева. Бледная, трясущаяся, с этой челкой…       Додик. Петух ебаный. Подстилка мажорская, возомнившая о себе хрен знает что.       Десять. Двенадцать.       Влад рвал своё тело вверх, плечи наливались свинцом. Сима — покойник. Просто ещё не осознал этого. Размазать. Втоптать в этот самый снег, чтобы кровь смешалась с грязью. Чтобы пищал, как тогда в туалете, только в этот раз никаких свидетелей.       Двадцать.       Пальцы начали соскальзывать, но он продолжал ебашить до отказа, до темноты в глазах. Каждый рывок — это мысленный удар по этой тощей шее. Уничтожить. Стереть. Показать, что означает «Б А Р С». Въебать и Озерцеву стоило бы. Он теперь та ещё СУКА. Это было бы по понятиям.       Влад соскочил на землю, тяжело дыша. Пар валил от него столбом. Он посмотрел на валяющийся в снегу плакат. Ненависть в груди трансформировалась в твёрдый расчёт.       Школа школой. Они живут в одном районе.       Посмотрим, какой ты, Сима, смелый, когда я приду к тебе и никого не будет рядом.