Мир! Труд! Жук!

«С первым мая!» — гласила надпись на экране телевизора, включаемая вместо рекламы. Под торжественную музыку, немного сбивая ритм, убаюкивающе потрескивал счетчик Гейгера. Глеб натянул старые джинсы, кофту с высоким воротом и куртку. Батины старые защитные очки нацепил поверх респиратора и прикрыл это все тонюсеньким нейлоновым капюшоном цвета говна — в тон немытым волосам. В зеркало в прихожей на него смотрела дешманская версия Артема Черного. Не красавчик, что поделаешь. Он сгреб из прихожей ключи, вырубил телевизор (поздравление сменилось на прогноз погоды — облачно, кратковременное потепление до плюс шести, возможны осадки) и, хлопнув дверью, спустился в подъезд. Из-за полотна темно-серых облаков и кружившего в воздухе слоя сажи иногда, время от времени, выглядывало бледное пятно солнышка. Сегодня не судьба — весь двор был накрыт тенью. Сгущались тучи. Глеб надеялся добежать до Пятерочки раньше, чем импортную куртку попортило бы кислотой. Глеб выскользнул из-под козырька подъезда, направляясь вперед по тропинке через детскую площадку, но, не сделав и пары шагов, резко дернулся вбок и едва не заорал на всю округу. Справа от него, подмяв собой несколько завядших клумб, на спинке валялся гигантский, размером чуть больше него самого, коричневый жук. Лапки у него дергались и без особо энтузиазма елозили по воздуху, над собой и по бокам. Присмотревшись, Глеб с удивлением опознал в неуклюжей тушке мохнатенького майского жука. Жук валялся, перевернутый, шевелил усиками, похожими на щетки, и тарахтел. Как батин трактор. Немного тише и, наверное, побито, как продрогшая на улице дворняга. Глеб перевел взгляд с жука наверх. На серой наружней стене в районе пятого — последнего — этажа около выбитого окна красовалось несколько тонких трещин. Окно было выбито еще первой ударной волной от взрыва, его не меняли — в той квартире жила баб Нюра, свинтившая незадолго до этого к внукам в Новосиб и так и не вернувшаяся. Но трещин на стене еще вчера не было. Глеб снова посмотрел на жука. Жук лежал к нему боком, и казалось, что здоровенный черный глаз смотрел прямо на него. Ночью он обоснулся от гула и громкого, глухого удара, отдавшегося в стенах так, что под потолком звякнула люстра. Глеб тогда спросонья решил, что это прилетело куда-нибудь по соседнему району запоздавшей ракетой, перевернулся на другой бок и снова уснул. Ракетой, судя по всему, оказался въебавшийся в хрущевку гигантский майский жук, грохнувшийся от столкновения на землю так, что теперь не мог самостоятельно перевернуться на брюшко и улететь. Неприятно, наверное. И неловко. — Ты не рановато выполз, дурачок? — обратился он к жуку, продолжавшему вяло перебирать лапками воздух. Усики, напоминавшие со стороны дорогие сделанные реснички, едва заметно дернулись. Глеб почесал затылок — через капюшон больше ощущалось как поглаживание. С другой стороны, четко же по плану прилетел, прям первого числа. У них там тоже календари, может, висят? Он осторожно приблизился к жуку. Лапки на мгновение замерли и зашевелились чуть активнее, наверное, почуяв его тепло. Прежде чем начать думать, Глеб осторожно, на пробу пнул жука ногой. Тарахтение усилилось — жук завозился, возмущенно задрыгался, готовясь бороться с нападающим. Но с места едва ли сдвинулся. Глеб встал между лапками, почти вплотную к хитиновому боку, и в полуприседе подхватил жука снизу руками. Потянул наверх — жук чуть качнулся, дернулся, и завалился на спинку обратно. Глеб тряхнул перчатками и схватился второй раз, поудобнее, напряг мышцы, тяжело дыша в респиратор, поднажал — ничего. На третий раз стрельнуло в спину, и жука он отпустил резче, чем хотел. Жук покачнулся на спине, как неваляшка, и встревоженно повел усиками. Каши надо было больше есть, мать ведь говорила. Не успел он толком распрямиться, как лапка рядом с ногой дернулась в его сторону, согнулась и зацепила чем-то острым джинсу под коленкой. Глеб почувствовал, как его со всей силы дернуло вперед, и, не удержав равновесие, упал на брюшко поперек жука. «Блять!» — хотел крикнуть он в сердцах, но не успел сообразить и только неразборчиво крякнул. Респиратор стукнулся о мягкое верхнее брюшко и вплотную прижался к лицу. Лапки проворливо подступили к нему, подтолкнули — Глеб на автомате приподнялся на локтях и, попытавшись сползти, от неловких толчков и сбивающего тарахтения — жук трясся, как старый карбюратор — плюхнулся обратно, только чуть прямее. Лапка, схватившая его за ногу, вывернулась и прижала голень к брюшку. Остальные последовали за ней и настойчиво притянули Глеба ближе быстрее, чем он успел понять, как ему сопротивляться. Сердце забилось в горле, мышцы напряглись, он испуганно замер, готовясь к тому, что сейчас его попытаются сожрать, как в ужастиках. Но ничего не произошло. Он лежал, прижатый замерзшими хитиновыми лапками, и медленно дышал. Через говеный фильтр пробивался тонкий запах — от жука пахло чем-то непонятным, отдаленно напоминающим приторные спелые фрукты и почему-то еще старые книги. Запах этот Глеба, к его собственной неожиданности, успокаивал. Тарахтение стихло и сменилось на какое-то кошачье урчание. Брюшко на ощупь было мягким, как одеялко, только грязным от налипшей маслянистой сажи. Глеб поборол странное, из ниоткуда взявшееся желание прижаться к нему щекой, прислушиваясь к урчанию. Кажется, его обнимали. Ну и ну, подумал Глеб. Как удивителен бывает май. Еще и потеплело сегодня. Наверное, из-за этого жук и выполз наружу — подумал, что пришла пора, хотя Глеб помнил, что на следующей неделе снова обещали минус пять. Пизда жуку. Глеб выдохнул, принимая свою судьбу. Он лежал, прислушивался к урчанию и думал о том, что колбаса дома кончилась. Он за ней-то и шел. И еще за хлебом. Хотелось бутербродов. Жучиные обнимашки его умиротворяли. Наконец, хватка ослабла — и он, опомнившись, осторожно скатился с мохнатого брюшка, измазав джинсы и куртку в чертовой грязи. Ей была покрыта вся улица — и асфальт, и редкие травинки, и бетонные стены; даже крашеные шины, вставленные в землю вдоль клумб, блестели темными пятнами. Эта гадость не вредила напрямую, но легко забивала собой дыхательные пути и вентиляции, травила при долгом контакте и в целом выглядела мерзко. Лишившись Глеба, жук снова вяло завозился, а усики ненадолго потянулись в его сторону. Глеб пошоркал носком по склизкому асфальту, посмотрел на жука и следом поднял взгляд в небо. Тучное полотно становилось гуще и темнело, наливаясь. Непонятная муть, падавшая теперь на землю вместе с дождем, могла, в отличие от обычной сажи, при некотором усилии разъесть одежду и оставить на голой коже ожоги. Михалыч, его сосед, как-то еще в первый месяц вышел на балкон покурить, когда моросило, высунулся в окошко, лишился в результате глаза и ходил потом еще перебинтованный. Глеб, к счастью, не курил. У жуков же панцирь, да? Хитин, туда-сюда. Глеб снова посмотрел на жука. Жук смотрел на него в ответ — натурально приподнимая голову и невинно шевеля усами-ресничками. Глебу жука стало жалко. Он обошел жука по дуге, подхватил под другой бок и навалился всем весом, как на машину, застрявшую колесами в яме. По тонкому склизкому слою панцирь медленно заскользил в заданном направлении. Впервые за долгие годы халтура ЖКХ обернулась Глебу добром. — Бля, братан, ну ты помогай, — пропыхтел Глеб, толкая жука вперед. Тот в панике дергал лапками, иногда задевая Глеба, и помогать не собирался. Дурень. Дождь начался в последний момент, когда Глеб уже отпер ворота гаража и почти затолкал жука внутрь. От упавших капель жук дернулся, несколько раз бешено выгнулся брюхом, усилив тарахтение, и в панике снова зацепился лапой Глебу за джинсу. Он с трудом вывернул ткань из шипа — шипы на концах лап, ебать! — руками, вполголоса проматерился, закрыл ворота изнутри на засов и только тогда включил свет — в гараже испокон веков светила одна-единственная лампа под потолком. Гараж был прадедов — молодость свою тут провел и он, и дед, который год назад помер от подагры. Даже бате немного гаража досталось, только батя все равно предпочитал свой трактор и вообще частенько уезжал из города на сезонные подработки. Перейдя в законное наследство Глеба, гараж стал одновременно складом, второй жилплощадью и своеобразной дачей в пяти минутах от квартиры: со временем тут обустроился водопровод для маленькой кухни, технический санузел и фильтр для очистки воздуха внутри. Машины у него не было, старый жигуль он сдал в металлолом, так что жук поместился прямо посередине, продолжая болезненно дергать лапками. В детстве Глеб часто ловил и прятал майских жуков в спичечные коробки. Теперь Глеб вырос. Как оказалось, выросли и жуки со спичечными коробками. Радиатор едва слышно загудел, и минут через десять внутри стало почти уютно. Глеб стянул грязную куртку, повесил ее рядом с респиратором, выскользнул из сапог с джинсами, сменив их на свободные шерстяные подштанники, и ногами влез в домашние тапки (побитые разношенные кеды). Внутрянку гаража он старался оставлять чистой, как квартиру: фильтровал воздух и отапливал, когда приходил. Шибко безопаснее от этого не становилось — как и в квартире — но жизнь последние восемь месяцев вообще была серой и безысходной. Всем на самом деле очень быстро стало похуй, когда и от чего помирать. Зато телевизора в гараже не было. Никто не напоминал в выпуске новостей дважды за день, что все в порядке, ситуация под контролем, угроз для жизни нет, а живут они в самой великой стране разъебанного мира — только радиоактивный дождик мирно барабанил по крыше снаружи. Была в этом всем какая-то своя романтика. Глеб приблизился к жуку — жук расслабился, разморился, перестав дребезжать, как старый карбюратор, и снова смотрел на него. Глеб неловко похлопал его по брюшку и сразу же отдернул руку, скривив лицо: — Ты весь чумазый! Жук на обвинение не отреагировал. Глеб вздохнул, подумал немного и полез к раковине. Достал старую губку, набрал в пыльный таз ледяной воды из раковины (водопровод был, отопления не было, все как обычно, блять), намочил губку и бахнул на нее из старой пачки фейри. Полупрозрачная химозно-лимонная жижа выдавилась с хрипом, заставляя жука заинтересованно потянуться к Глебу усиками. Он подошел к голове. Глеб на автомате, будто сковородку от масла хотел отмыть, придержал жука около рта (рот прикрывали подвижные членистые отростки, как в ужастиках — Глеб только сейчас к ним пригляделся и аж весь дернулся), в месте, которое можно было бы назвать щекой, и прошелся по шерстистой голове губкой. Маслянистая грязь поддалась, понемногу отходя от хитина. Глеб достал ковш, зачерпнул воды из таза и полил, смывая ее на пол и стараясь не попасть жуку в глаза и рот. Тот, сначала обеспокоенно закопошившись, к концу процедуры только незаметно ворочался и шевелил, судя по всему, жвалами. Чернющие глаза смотрели Глебу прямо в душу. От воды сводило пальцы. Он поежился. С головы перешел на лапы, перехватывая каждую под шипами и с несильным напором проходясь по всей длине губкой несколько раз, глядя, как стекает вниз чернота. Мыть жука оказалось, на удивление, не так уж сложно — грязь не сходила до конца, но растворялась почти полностью, оставляя в шерсти только бледные следы своего присутствия. Мать всегда говорила, что в фейри яд напополам с химозой, вон как разъедает. Жук поднимал то и дело голову, сверкал хитиновыми щитками вокруг больших блестящих глаз — без налипшей грязи они, щитки, оказались ярче и матовее — лапками возился возле Глеба, иногда вырывая лапки из хватки. Глеб ворчал, перехватывая жука поудобнее, и уворачивался от шипастых отростков — на джинсе он в процессе уже заметил оставленную таким небольшую дырку. Поцарапаться по собственной тупости вообще не хотелось, но Глеб предусмотрительно тер эти шипы особенно внимательно, чтобы в случае чего не занести в кровь какой-нибудь радиоактивной хери. Остатками ума он понимал, что это его не спасет, но приложенные усилия разбавляли смиренный похуизм умиротворением трудолюбия. Наконец, оставалось только мохнатое брюшко. С тяжелым вздохом Глеб поменял воду, вылил новую порцию средства и принялся работать. Короткая вокруг головы шерсть, спускаясь ниже, отрастала махровым покровом, которое после ночи на улице слипалось от масла крупными кусками. Глеб остервенело тер, проводя твердой стороной губки снизу вверх. Гул радиатора давно уже перебивало успокоившееся урчание жука, а лапы, до этого двигавшиеся около Глеба хаотично, замедлились. Он работал механически, почти переваливаясь через жучиный бок, чтобы дотянуться до середины брюшка, и не замечал, что дыхание у него сбивалось, а в гараже становилось как-то уж слишком жарко. Несколько сегментов спустя жук начал… реагировать. Перемена была едва ощутимой, Глеб не обратил на нее внимание, только чувствовал, кряхтя и корячась, почти развалившись снова поперек брюшка, внимательный жучиный взгляд и осторожные движения лап, то и дело проходившихся ему по ногам. Несколько раз они задели ягодицы — Глеб ещё на первый такой раз для порядка возмутился, останавливаясь и поворачиваясь к жуку: — Культяпки свои убери, чудище, я ж для тебя стараюсь! И запыхтел дальше. Не считая боли в пояснице от неудобной и непривычной позы, оттирать жука оказалось даже приятно — он ритмично тарахтел под руками Глеба, подставляя брюшко, и потихоньку начинал выглядеть все приличнее. Пару раз выгибался, странно дергаясь — Глеб хмыкал, повторяя движение губкой, аккуратно смывал все водой и проходясь затем сухой тряпкой, впитывающей излишки влаги. Лапки тянулись к нему все активнее, то и дело оглаживали, будто подбадривая. Он перешел ближе к бокам, потер, смыл, потер снова, уже отточенным движением, и тарахтение у жука сбилось — он чуть сжался сегментами в середине брюшка, как будто пытался сжаться, и тут же расслабился обратно. Если бы в свое время Глеб не прогуливал школу, он бы знал, что майские жуки, как и большинство их сородичей, дышат через дыхальца на брюшке, и их очистка в случае загрязнения — серьезное занятие. Если бы он заинтересовался тогда биологическим кружком, который вела немного пизданутая Антонина Анатольевна, то смог бы даже узнать, что в период спариваний — где-то весной, например, в мае — у некоторых видов это занятие входило в брачный ритуал. Но Глеб не очень любил школу и Антонину Анатольевну, и даже до одиннадцатого класса досидел только потому что не знал, чем хотел заниматься по жизни. Поэтому, конечно, ему и в голову не приходило, что прямо сейчас он бессовестно надрачивал жуку. Химозный запах фейри смешивался со сладковатым ароматом, исходившим от жука — сейчас он ощущался сильнее, отчетливее, чем на улице, то ли в отсутствие респиратора, то ли еще почему. Аромат легко вбивался Глебу в ноздри и падал прямо в легкие. Голова от его интенсивности иногда, при резких движениях, немного кружилась. Ритмичные движения перешли на низ брюшка — там шерсть была короче, и дело пошло быстрее. Из самого кончика, на котором сходилось брюшко сзади, едва заметно выглядывал на вид склизкий отросток. Глеб смыл с нижних сегментов грязь, и, смахивая влагу тряпкой, левой рукой из интереса потянулся туда — пальцы коснулись скользкой поверхности. Жук взбрыкнулся, сбрасывая его руку, и одновременно подтолкнул лапкой вперед, заставляя упереться пахом в бок. И тут Глеб осознал, что возбудился. Пока мыл жука. Рука зависла у жучиного бока, нервно сжимая тряпку. — Ну охуеть, — горячо выдохнул он, глядя куда-то в брюшко. Член натянул подштанники и от каждого его вздоха и шевеления жука твердел, отдавая жаром в голову. Жук продолжал елозить по нему двумя ближайшими лапками и урчать. Урчание короткими вибрациями отдавало прямо в пах. Глеб проклял годовое воздержание, закатывая глаза вверх, к потолку гаража. Надо бы к небу — на потолке Бога не было. Кажется, жук что-то почуял — движения снова стали нервными, настойчивыми. Глеб попытался отстраниться, но лапки проворно прижали его к брюшку. Стискивая зубы, он домыл последние два сегмента, вылил воду, почти не почувствовав холода от попавших на него капель, и отбросил ковш с губкой на пол в лужу грязи. Полы бы теперь помыть… Его снова подтолкнули ближе, лапкой делая подсечку. Глеб покосился и оперся о брюшко руками. Жук остался недоволен — перешел прикосновениями под бедра и поднял Глеба, одновременно поднимая выше. Подрагивая от окружившего его запаха и сбивающей с мысли пульсации в паху, он, не соображая, послушно забрался на жука, улегшись вдоль еще немного мокрой груди. В такой близости к жуку урчание стало чувствоваться сильнее — он прижимался к тельцу грудью, животом, бедрами и почти каменным стояком. Конец лапки снова лег на ягодицу, прижал — вибрации отдали в член совсем сильно. О-о. Ох, блять. Глеб позорно всхлипнул, не в силах открыть рот, чтобы простонать, и против собственной воли подался бедрами еще ближе, хотя ближе уже физически быть не могло. За движением последовало второе, третье, Глеб поднял руки и вцепился в мягкую шерстку, чтобы удержаться, чувствуя себя псиной во время гона, нашедшей плюшевого медведя на хозяйском диване. Жук поддерживающие обнимал его лапками. Он поднял голову и снова встретился взглядом с этими огромными, жуткими глазами. И через мгновение с тихим скулежом кончил в штаны. Липкое тепло промочило штаны. Он поморщился от неприятного ощущения и подкатывающего к нему чувства стыда. Глеб приподнялся на дрожащих руках и попытался встать, но жук не отпустил, внимательно его разглядывая. — Ты, э-э-э, — прохрипел Глеб многозначительно. — Сорян? Жуку не нужны были его извинения. И он, вроде, не злился. Блять, ну а хули ему злиться, подумал Глеб, постепенно приходя в себя. И бездумно зарылся пальцами в мокрую шерсть, поглаживая. Жук снова выгнулся брюшком, едва не сбросив Глеба с себя. Лапки небольно шлепнули по одетой коже. Усики-реснички дернулись над глазами. — Блять, — понял он, — ты ж с этого… кайфуешь. Вовремя понял. Спасибо, что хоть сейчас дошло. То есть, жук что, его?.. Шип на задней лапке аккуратно ткнулся Глебу в ягодицу, подхватил подштанники и стянул вниз, на бедра, вместе с боксерами, оголяя задницу. Ебать какой умный! Глеб открыл рот, чтобы возмутиться, но лапка вернулась на свое место и щетинками на конце погладила голую кожу. Он покраснел. Жук снова выгнулся, заставляя его вцепиться пальцами в шерсть, чтобы не свалиться, и приподнял заднюю часть брюшка. Глеб подавился вздохом и обернулся, пытаясь понять, что происходит. Тот отросток, кончик которого Глеб недавно лапал, высунулся брюшка сильнее, поблескивая в свете тусклой лампы. Он медленно поднялся, упруго глядя вверх, и стал приближаться к Глебу. Глеб, до этого напряженно выжидая, заметил, что отросток был усеян шипами, похожими на те, что располагались у жука на лапках. — Э-э-э! — возмущенно заорал он тут же, понимая, что происходит, и приник к жуку, чтобы оказаться подальше. — Не смей в меня этим тыкать, ты че, совсем что ли?! От его крика жук замер, прижимая усики к голове. Глеб ответил на его взгляд немой мольбой — лапки обнимали его тело, сковывая движения. Глеб не хотел быть изнасилованным жуком! Шипы сзади вдруг медленно, осторожно прижались к поверхности отростка, почти сливаясь с ним. Только там, где они отходили от кожи, остались небольшие бугорки. С конца отростка выделилось несколько крупных, плотных полупрозрачных капель. Жук смиренно лежал, не шевелясь, и продолжал смотреть на Глеба, когда тот отвернулся от этого зрелища и снова встретился с ним глазами. — О как, — сглотнул Глеб. Усики у жука нервно подрагивали. Благослови боже мутации ядерного постапокалипсиса. Глеб хотел было подумать о том, что все еще может попытаться выбраться, убежать под дождь и скончаться от лучевой болезни, но не выдержал его чернющего, словно бы осознанного взгляда, и подумал, что скончаться и так и так успеет. Он сделал глубокий вдох. Досчитал до пяти — до десяти терпения не хватило — и выдохнул нарочито небрежно: — Ну, раз такое дело, — и постарался расслабить сжавшееся тело, одновременно зарываясь пальцами в шерстку, настойчиво потирая мохнатый хитин, — ладно уж. Лапки ободряюще прижались к заднице, примяли — он приподнял бедра навстречу, не позволяя себе включать мозг и думать о том, что творит. Думать, в целом, было уже поздно. И вообще, он не виноват. Это все жук. Отросток прильнул к сжатому входу, ткнулся, не надавливая, проходясь смазкой по всей поверхности. Глеба дернуло от странного, щекочуще-приятного прикосновения. Отросток был заметно теплее остального жука. Он продолжил гладить брюхо, пытаясь расслабиться и к собственному шоку понимая, что снова возбуждался. Он ничего не почувствовал в момент проникновения — только когда самый конец отростка горячо запульсировал внутри, поджал губы, привыкая к небольшому растяжению, и просунул одну руку между ними двумя, под живот, чтобы огладить собственный член. Жук проникал в него медленно, давил изнутри на стенки, истекая смазкой, и продолжал урчать, тыкаясь в Глеба лапками. Он расслабился почти до конца, отдавшись волне, плавно покачивался, почесывая брюшко и сжимая собственный ствол, ощущая, как бугорки втянутых шипов на отростке постепенно оказывались внутри, и не чувствуя по этому поводу и доли паники. Доверять в сексе жуку — это какой-то отдельный уровень. Глеб приподнял таз повыше, подставляясь, и на следующем толчке отросток задел простату. Он коротко, жалобно простонал, судорожно сжимая член. Жук отреагировал на стон и заурчал отчетливее. Протолкнулся еще немного глубже, всё еще надавливая на простату, и вдруг, когда у Глеба перед глазами начало плыть, замер, прижимая его к себе. Глеб задрал голову. Жук не двигался. — Т-ты че? — тяжело выговорил он, чувствуя, как пульсирует внутри отросток. Ответа не последовало — даже усики не шевелились, напряженно растопырив реснички. Чувство наполненности преследовало его, отдавало вместе с вибрациями урчания в пах, и Глеб, не выдержав, толкнулся назад сам, упираясь в основание, и следом подался вперед, немного съезжая с отростка. Хватка жука усилилась, и ему почудилось, будто бугорки стали больше. — Да я не слезаю, не слезаю, — пропыхтел он и снова насадился, простонав от давления на сплетение нервов внутри. Жук понял, что его не бросают в самый ответственный момент, и позволил Глебу своевольничать, сжиматься, дрожать и подставляться. Глеб продолжил короткие фрикции, то и дело попадая отростком по простате, или простатой по отростку, хуй его знает, и почти пропустил момент, когда ощущения внутри изменились. Пульсация увеличилась — он ненадолго замер, цепляясь за жука и медленно, сильно водя рукой по члену. Давление на вход увеличилось. Он против воли непонимающе дернулся вперед, но лапки сжались вокруг его тела, заставляя лежать на месте. Глеб проскулил, не решаясь толкнуться снова и страдая от нехватки стимуляции, и, дрожа, заставил себя расслабить вход. Давящее нечто проникло глубже, растягивая анус сильнее. Он захлебнулся стоном, с легким ужасом понимая, что это ощущение ему нравилось. Жук, наконец, снова зашевелился — лапки задергались вокруг Глеба, то прижимаясь плотнее, то отпуская, усики подергивались над выразительными глазками, которые продолжали изучающе за ним поглядывать. Глеб боялся представить, что видел перед собой жук — у него был широко раскрыт рот, лицо раскраснелось, а на глазах скапливалась влага. Давление у входа ослабло, перетекая глубже. Он понял, что жук что-то в него… закачивал. И от этого осознания он только снова похабно простонал, окончательно морально падая в собственных глазах, и принялся водить рукой по члену в такт пульсации, дрожа всем телом и выгибая бедра. Попробовал насадиться на отросток еще — бугор внутри проталкивался внутрь и распирал. И когда он коснулся простаты, медленно наступая на нее, не позволяя больше отстраняться, Глеб чуть было не заплакал, простонал громче, и, чувствуя, как неумолимо оно давит, посылая импульсы мимо мозга сразу в член, проехался по собственному члену еще несколько раз и кончил, окончательно обмякая. Достигнув конца отростка, нечто с чавкающим звуком, слышимым даже снаружи, выскользнуло внутрь него, продолжая распирать стенки. Размером оно, наверное, было раза в два больше куриного яйца. Догадка достигла замутненного сознания Глеба, и он, не успев отдышаться, возмущенно посмотрел жуку в глаза, изо всех пытаясь сформулировать претензию. Жук все так же смотрел в ответ. В блестящих глазках Глебу почудилась уязвимость. — Блять, — выдохнул он, не в силах кричать. — Я теперь жукомать. Жук заурчал умиротворенно. Отросток принялся медленно, осторожно выбираться наружу, но у самого входа замедлился, и Глеб почувствовал, как что-то еще, на этот раз поменьше, вытекает из него снова. "Что-то" зафиксировалось внутри, не позволяя входу сжаться вокруг холодной пустоты, а отросток выскользнул из него, наконец, насовсем, и спрятался за кончиком брюшка. Лапки перестали сжимать дрожащего Глеба, но не отпускали. Он поморщился, ощущая липкую сперму под животом, и догадался, что давление у входа походило на анальную пробку. (Никогда не спрашивайте у Глеба, откуда он знает, как ощущается внутри анальная пробка.) — Ты еще и собственник, — проворчал Глеб, понимая, что у него нет сил сдвинуться с места. — Оно скоро хоть пройдет? Жук, ожидаемо, не ответил. Засыпая под мягкое урчание и ощущение странной, инородной наполненности, Глеб подумал напоследок, что придется жука снова мыть, и покрепче обнял это гудящее чудище.