В понедельник я влюбился

— Володь, ты где там застрял? Дверь в комнату Юрковского распахивается чуть ли не с ноги, являя миру растрепанное чудище в костюме, полурастегнутой рубашке и болтающейся на длинных, непослушных волосах резинкой, именуемое Григорием Дауге. — Нас ждут уже, а ты... — На кровати Володи сидела миловидная девушка, поразительно похожая на хозяина данных студенческих хором. — Ой... Здравствуйте... А вы не знаете, где Володька? Девушка, казавшаяся смущенной его не слишком воспитанным появлением перед ней, неуверенно кивает головой. Вишневый румянец постепенно окрашивал ее милые, немного пухлые щеки, незнакомка отводит от Гриши глаза, явно стараясь не смотреть в его сторону. Дауге, несколько сконфуженный реакцией девушки, опирается на косяк, тоже стараясь не слишком пялиться на аккуратные светлые кудри, собранные ободком, на пухлые клубничные губы, на фарфоровое личико, залитое смущением, на маленький чуть вздернутый носик, на длинные, как будто внеземные ресницы, на родинку под глазом, на... — Гришка, черт ты обросший, вот ты где! Ладонь Юрковского застает врасплох, заставляя схватиться за тот же косяк, чтобы не полететь носом в пол, окончательно упав в глазах дамы. Володя, явно не расчитывавший на подобный исход, переводит взгляд с восстановившего равновесие друга на девушку, затем, видимо, поняв происходящее, встает между ними. — Гриша, знакомься, это моя сестра — Мария Сергеевна, она приехала на несколько дней поступать в педагогический. Мария Сергеевна, это обросшее чудище — Григорий Дауге, мой друг и по совместительству однокурсник. — Очень приятно, — Дауге протягивает руку Маше, параллельно пихая под коленку друга, — вы к нам надолго? — Взаимно, — девушка пожимает протянутую руку, всё ещё стараясь не смотреть на него, — нет, на два—три дня, максимум на неделю. — Рубашку нормально застегни, Дон Жуан, — Юрковский специально говорит это не громко, но так, чтобы все находившиеся точно слышали. Дауге вспыхивает, быстро отворачиваясь от девушки и переставляя пуговицы на свои места. Маша не выдерживает первая, тихо прыская, прикрыв рот, за ним смешок вылетает и из Володи, через минуту они все втроем громко заливаются смехом на всю маленькую общажную комнату.

***

Дауге перечитывает строки, выведенные красивым, женским почерком, проводит по ним, едва касаясь, пальцем, представляя, как она их писала. Владимир на это лишь закатывает глаза, его эти душевные страдания не грели, и он бы с радостью предпочёл готовиться к сессии, чем в двадцатый или какой уже раз слушать вздыхания друга над исписанным его сестрой клочком бумаги, но как хороший друг и брат откладывает конспекты, полностью разворачиваясь к Грише. Ему даже не приходится ничего спрашивать, Дауге сам начинает давно надоевшую тему. — Она такая милая, ты не представляешь!.. — Гришка смотрит на него влюбленными глазами, разве что зрачки не в виде сердечек, как на открытках. Володя подпирает голову, готовясь к очередному монологу друга "Ах, какая Машенька милая! Ах, какая Машенька чудесная!" Он не был против того, что Дауге вздыхал по Маше, к тому же, девушке тоже видимо понравился длинноволосый, высокий Гриша, с вечным загаром после летней практики. В нечастых письмах она никогда не упускала возможности спросить "как там твой Гриша?", Юрковский на это лишь отшучивался, что крепостное право отменили и Гришка не его собственность и имеет свои руки и голову, так что она может задать этот вопрос напрямую. Единственное, что не давало ему покоя, было то, что Дауге как будто перестал замечать что-либо, помимо Маши. Летняя сессия затягивалась вокруг шеи, как голодный удав, но Гришка выбирал в свободную минуту перечитать ее письма или (то, что поражало Володю более остального) сидел, сочиняя стихи для девушки. Один раз Володя заглянул в его тетрадь, желая проверить, не показалось ли ему. Нет, не показалось, на страницах были не слишком аккуратно выведены строки с признаниями в любви и тому подобной ересью, на которую, как считал Юрковский, Гриша был просто не способен. Прочитав пару четверостишей, Володя захлопнул тетрадь, возвращая ее на место. Радовало только одно, Гриша — это всё ещё Гриша, хоть и влюбленный по уши, ведь такую несусветную чушь, кроме его друга, не мог написать никто. С другой стороны, друга надо было спасать, пока он полностью не растворился в "очаровательных глазках" его сестрицы. Володя собирается с мыслями и поднимает руку, останавливая поток восхищений, льющийся из Дауге. — Гриш, если тебе так Машка нравится, признайся ты ей уже, не мучайтесь оба. Влюбленные глаза превратились в глаза по пять копеек, Дауге ещё секунду смотрел на него, после чего затряс головой. Казалось, сама мысль о признании представлялась ему настолько ужасной, что он был готов умереть, лишь бы не делать этот шаг. — Надо, Гриша, надо. — Володя кладет ему руки на плечи, пытаясь поймать взгляд. — Не мучайтесь вы уже оба, а у тебя вообще сессия через месяц, как ты ее сдавать собираешься, если ни о чем, кроме Маши, думать не можешь? Темноволосый молчит, он и сам понимал, что вечно так продолжаться не может, но... Признаться?.. Юрковский смотрит на него, но, видимо поняв, что ожидать каких-либо решений от друга не стоит, сам тянется за карандашом и бумагой, кладя ее перед Дауге. — Значит так, пиши...

***

Следущие несколько месяцев слились воедино, сначала с боем отправленное письмо с признанием Володе пришлось отправлять его самостоятельно, так как Гриша в последний момент передумал, затем радостный визг сестры в трубке телефона, то, как он диктовал ей идеи для ответа, слыша с обратной стороны скрип грифеля по бумаге; влетевшего через несколько дней рано утром в его комнату Дауге, с ответным письмом, зажатым в руке. Он что-то говорил ему, пока Володя пытался продрать глаза и одновременно с этим скинуть придавившую его к постели тушу друга, который от бессвязного потока радостей уже перешел к рыданию в плече. Маша приехала через месяц, когда уже начались летние каникулы и большинство разъехались из пыльного города, с раскалённым от нагретого асфальта воздухом. Они с Дауге пропадали по вечерам, возвращаясь всё позже и всё счастливее с каждым разом. В конце августа Маша и обнимающий ее за плечи Гришка вывалили на него ещё одну новость: они женятся! От такого Володя осел на диван, стоящий в холле общежития. Он хотел было сказать, что три месяца — это не серьезно, что им с Гришкой ещё год учиться, а Маша только поступила, что... Да много чего он хотел сказать, но, видя две пары счастливых глаз, уставившихся на него, только улыбнулся и спросил, когда свадьба. Осень в том году была золотая, идеальное время для свадьбы, как сказала мама, вернувшись вместе с Машей после похода за платьем. Володя видел его, чуть персиковое, с закрытыми кружевом рукавами и длинной юбкой, нежно спускавшейся до самых туфель. Он видел и костюм Гриши, серый с красным галстуком, идеально подходящий к наряду невесты. Но его поразило в друге не это. — Ты... Подстригся? Володя, не веря своим глазам, проводит по голове Дауге рукой. Некогда длинные темные волосы, доходившие до плеч, теперь были обрезаны, не слишком коротко, но то что Гришка расстался со своей шевелюрой... Тот вслед за другом проводит по волосам, неловко улыбаясь. — Скоро же свадьба, не хотел выглядеть как черт знает кто, вот и... Отрезал. Володя медленно кивает. Кажется, что вместе с красивыми черными прядями отрезали какую-то частичку него. Он убирает руку с головы Гриши, странные мысли, откуда они? Почему именно сейчас, когда через несколько дней свадьба двух самых дорогих для него людей появились такие мысли? Свадьба была чем-то нереальным, возможно, так действовало шампанское, а, возможно, Володя до сих пор не верил до конца в произошедшее. Нет, он был очень рад за сестру и друга, выглядевшими самыми счастливыми людьми на планете, но поверить в то, что за меньше чем полгода они стали не просто парой, а мужем и женой... Он старался не думать об этом лишний раз, не стоило лезть в их души, если поженились, значит любят друг друга и на этом всё.

***

Когда всё пошло не так? Володя не может назвать точный момент, после которого всё изменилось. Только вроде бы по уши счастливая молодая семья развалилась с таким треском, что, казалось, рухнул мир. Его мир в том числе. Сначала это было почти незаметно, только Гриша допоздна засиживался в институте, отмахиваясь на вопросы, почему тот не идет домой к жене, а Маша стала всё реже звонить, стараясь при уже нечастых встречах замять тему их совместной жизни. А потом, спустя полтора года случилось то, после чего жизнь, казалось, оборвалась навсегда. Мария Сергеевна Дауге сбежала, пока они были в очередной экспедиции, подав на развод. Володя до сих помнил тот звонок от Гриши, как он посреди ночи сорвался в область, в Королёв, как сидел рядом с ним всю оставшуюся ночь и следующий день, а после притащил в свою квартиру. Юрковский сидит на кровати, запустив пальцы в отросшие (почти как у Гришки до свадьбы) волосы. Он же чувствовал, что что-то было не так, чувствовал и решил не лезть. Идиот. Вмешайся он раньше, не было бы всей этой грязи, не было бы мерзкого чувства стыда, пожиравшего его изнутри. Это ведь он виноват, он их свёл. С той ночи прошло уже почти полгода, а Гришка до сих пор ходит, как неживой, не видит, не слышит никого, хотел даже заявление о пропаже человека подать, не приняли. Володя на это лишь нервно усмехается. "Человека"... Это не человек, это мразь, единственным возможным оправдание для сестрицы было бы только, если бы ее похитили и заставили написать заявление, но нет. Он видел ее последний раз в суде, когда их с Дауге разводили, где-то месяца три назад. С тех пор всё стало только хуже. В ночной темноте квартиры раздаётся звонок стационарного телефона. Владимир вздрагивает, но идет на кухню к звонящему аппарату, скорее всего опять Гриша, он уже привык к ночным звонкам от друга. В трубке первые несколько секунд слышно лишь тишину с помехами линии, а затем он слышит голос. Голос, который он уже забыл и надеялся никогда не вспоминать, губы сжимаются в тонкую полоску, а в глазах стоят слезы. Нет, не слезы радости или облегчения, даже не грусти. Это ярость. Самая чистая и концентрированная ярость. Голос в трубке что-то говорит, тихо и неуверенно, как будто прощупывая слушателя. Сквозь шум крови в ушах, он разбирает только отрывки оправданий сестрицы "прости", "я была не права, но и вы меня поймите... ", "надеюсь, Гриша не сильно злится на меня"... Володя выдавливает только короткое "Не звони сюда больше" и бросает трубку. Как же мерзко на душе после этого разговора и этого, раньше самого родного человека. Остаток ночи он проводит на кухне, спать не хочется, хочется напиться. В хлам. Володя нетвердо подходит к шкафу-стенке, открывая одну из боковых дверц. Его встречает бутылка армянкого коньяка, заботливо подаренная кем-то и когда-то, сейчас это не важно. Он смотрит на часы, полшестого, в институт к девяти, затем возвращается на кухню к телефону. Надо сообщить о своем внеплановом больничном и позвонить Гришке, ему ведь она тоже успела позвонить.